home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Чарли отложил дневник Сары, только когда, случайно бросив взгляд на часы, обнаружил, что уже далеко за полночь. Он сел за дневник чуть не с самого утра и читал, не вставая, несколько часов подряд. Ноги и спина у него затекли так сильно, что каждое движение причиняло ему боль, но, откладывая дневник в сторону, Чарли не сдержал легкой ироничной улыбки.

Описание знакомства Сары и Франсуа позабавило его. Неужели она не предчувствовала то, что произойдет с ними позже, подумал он, но тут же одернул себя. Ему легко было рассуждать, ибо ему-то с самого начала было известно, что Сара и Франсуа полюбят друг друга. Нет, его ирония была неуместна. Искренность и непосредственность Сары вызывали восхищение и трогали Чарли до глубины души. Как и Франсуа, Чарли был очарован Сарой, а ее храбрости и готовности к самопожертвованию ему оставалось только завидовать.

Чарли неожиданно проникся жалостью к самому себе: одиночество — явно не его стихия. На встречу с такой женщиной, как Сара, он хотел, но не смел надеяться; что касалось Кэрол…

Кэрол… Он не звонил ей с самого Рождества.

Да и тот последний звонок был, честно говоря, дурацким. Кэрол была довольна и весела, она принимала гостей в доме Саймона, она была с головой погружена в счастливые предрождественские хлопоты — неудивительно, что ей было не до него!

Чудом было уже то, что она вообще стала с ним разговаривать. Может быть, позвонить ей еще раз — в спокойные дневные часы?

Решительным усилием Чарли оборвал поток мыслей, связанных с Кэрол, и вышел из дома, чтобы немного проветриться.

Стояла ясная морозная ночь, и бархатное небо было полно ярких мерцающих звезд. Ни шороха, ни ветерка — только снег негромко поскрипывал под ногами. Все вокруг дышало тишиной и покоем, но Чарли не покидало острое ощущение собственного одиночества. То, что он узнал из дневника Сары Фергюссон, было удивительно интересно, но ему даже не с кем было поделиться своим замечательным открытием, не с кем было просто поговорить. У Чарли даже не возникло желания увидеть призрак, хотя какое-то время тому назад он отчаянно желал этого. Сегодня Чарли предпочел бы иметь дело с вполне реальным собеседником.

Дойдя до замерзшего пруда, Чарли вернулся в дом, но его плохое настроение так и не улучшилось. Он опять начал думать о том, что было для него безвозвратно потеряно. Его жизнь полетела под откос, и ничего в ней уже не поправишь.

Мысль о том, что он может снова полюбить, казалась Чарли невероятной, да он, пожалуй, и сам не хотел этого. Больше всего на свете Чарли желал, чтобы Кэрол рассталась с Саймоном и вернулась к нему. В любую минуту он был готов принять и простить ее.

Но пока Чарли поднимался на второй этаж, его мысли уже не в первый раз переключились с Кэрол на Сару и Франсуа. Как же все-таки им повезло, размышлял он. Как своевременно провидение вмешалось в их судьбы и помогло им найти друг друга. Или, может, они с самого начала были особенными, ни на кого не похожими людьми, и каждый из них жизнью своей заслужил этот удивительный и чудесный дар любви? Уже ложась в постель, Чарли безотчетно прислушивался к малейшим шорохам и звукам в доме. Но все было тихо — ни шороха, ни сквозняка. Судя по всему, Сара не собиралась обрадовать его своим присутствием, и Чарли почувствовал себя разочарованным. Впрочем, он тут же упрекнул себя. Разве мало ему было ее дневника!

Наконец он уснул, и ему приснились Сара и Франсуа. Они гуляли по солнечному весеннему лесу, и воздух звенел от их счастливого смеха, а издали несся какой-то гул, похожий на шум падающей воды. Во сне Чарли пошел на звук и неожиданно оказался у того самого водопада, возле которого Сара побывала в тот давний холодный день, когда чуть не заблудилась в лесу…

На следующий день погода изменилась: монотонно и тоскливо стучал по крыше дождь, потоки воды с угрожающим журчанием стекали по водосточным трубам. Снег осел и стал серым и ноздреватым; небо было темным и пасмурным, и Чарли подумал, что и сегодня ему не удастся выбраться в город и сдать книги в библиотеку.

Но это обстоятельство его нисколько не огорчило. И вот вместо того, чтобы встать, одеться и энергично заняться делами, Чарли принес себе с кухни чашку кофе с сахаром и забрался обратно под одеяло, прихватив с собой очередной томик дневников Сары.

Остановиться он уже не мог, и это его даже беспокоило. Словно наркоман или заядлый курильщик, рука которого каждое утро сама тянется к сигарете, он хотел читать и читать эти строки, написанные каллиграфическим почерком Сары Фергюссон. Дневник Сары — как, впрочем, и она сама — стал для него навязчивой идеей, наваждением, от которого Чарли никак не мог, да и, признаться, не хотел избавляться. Он должен был узнать всю историю Сары до конца.

Открыв заложенное вчера место, он впился глазами в ровные рукописные строки и в то же мгновение забыл обо всем на свете.


Обратное путешествие в Бостон обошлось без происшествий. Правда, — словно для того, чтобы наказать ее за доставленное беспокойство, — полковник Стокбридж отправил с ней в качестве сопровождающего лейтенанта Паркера, однако, к огромному удивлению Сары, он вел себя безупречно, хотя и продолжал вздыхать, бросая в ее сторону нежные взоры. За это Сара готова была многое ему простить; во всяком случае, она была с ним гораздо приветливее, чем всегда.

На сердце у нее было легко и свободно, Сара была счастлива, и главной причиной этого был разговор, который состоялся у нее с полковником Стокбриджем накануне отъезда из Дирфилда. Правда, полковник не одобрил ее намерения, о чем он и сообщил ей с солдатской прямотой, но зато она получила от него то, что хотела.

В пансион миссис Ингерсолл Сара вернулась в приподнятом настроении, однако скоро оно было безнадежно испорчено. Саре стало известно, что за время ее отсутствия по городу распространились слухи, касающиеся ее прошлого. Например, одна из наиболее абсурдных версий сделала ее опальной любовницей английского короля Георга III, однако в большинстве случаев салонные сплетницы называли вполне конкретные имена, и Саре стало ясно, что в Бостон прибыл кто-то из ее соотечественников, знавший, что она была женой графа Бальфора.

Даже самые правдоподобные слухи были достаточно противоречивыми. Согласно одним версиям, ее муж уже умер, согласно другим — он все еще был жив; одни утверждали, что он трагически погиб в схватке с лесными разбойниками, другие авторитетно заявляли, что он сошел с ума и пытался убить Сару — поэтому, дескать, она и сбежала. Самым неприятным, однако, было то, что передававшиеся из уст в уста истории жизни Сары рисовали ее исключительно в романтическом свете, из-за чего она в одночасье стала самой известной женщиной в Бостоне. Мужчины, во всяком случае, буквально сходили по ней с ума. Город гудел, как растревоженный улей, и, хотя Саре все эти разговоры были крайне неприятны, она была бессильна что-либо изменить.

Не желая ничего ни подтверждать, ни опровергать, она продолжала именовать себя миссис Фергюссон, предоставив сплетникам домысливать ее биографию и украшать ее самыми невероятными подробностями. Какие еще романтические подвиги и увлечения припишет ей досужая молва, Саре было, в общем-то, все равно. Другое тревожило и пугало ее. Раз имя ее мужа выплыло на свет божий, значит, и Эдвард рано или поздно узнает, что его беглая жена скрывается в Бостоне. И что он тогда предпримет, было ведомо одному господу богу…

Эта опасность была более чем реальной, и Сара с еще большим усердием сосредоточила все свои силы на осуществлении своего плана. Накануне отъезда из Дирфилда она снова побывала на поляне, которая ей так понравилась, и договорилась с полковником о том, чтобы этот участок оставили за ней, пока она не выкупит его и не оформит свои права на землю документально. По просьбе Сары полковник Стокбридж познакомил ее с местным подрядчиком из Шелбурна — небольшого поселка в долине, на который Сара не наткнулась по чистой случайности, когда плутала в лесу. Подрядчик согласился построить для нее небольшой домик;

По его расчетам, к концу весны дом должен был быть готов, тем более что Сара не просила ничего особенного — ей был нужен дом с крепкими стенами и надежной крышей. Неплохо было бы, конечно, поставить рядом небольшую хижину для двух-трех работников, навес для скота и сарай, но все эти хозяйственные постройки можно было возвести и потом. Подрядчик, во всяком случае, заверил Сару, что его люди сделают все необходимое, как только она попросит, благо в строительных материалах недостатка не было. Сосны и ели росли на каждом холме, гончарную глину для черепицы добывали в русле реки, чуть выше по течению, а петли и замки брался изготовить местный кузнец. Только стекло и оконные переплеты приходилось заказывать в Бостоне, но и это тоже было делом несложным. В самом Шелбурне были дома и побогаче, и покрасивее, но в лесной глуши такой дом выглядел бы странно. В доме были запланированы небольшая гостиная, кухня, столовая и спальня.

Что касалось внутренней отделки, то гладко оструганные, золотистые, пахнущие смолой доски были самым подходящим материалом. Только для спальни она планировала привезти из Бостона несколько ярдов вощеного ситца, но это была единственная роскошь, в которой Сара не смогла себе отказать.

С тех пор она не могла думать ни о чем ином, кроме своего дома. Всей душой Сара рвалась туда, однако остаток зимы ей все же пришлось провести в Бостоне. Она много читала, вела дневник, ходила на званые обеды и приемы, но мысли ее то и дело уносились в окрестности Дирфилда. От жены полковника, который передавал Саре приветы в каждом письме домой, она узнала, что Ребекка родила девочку. Сара связала для малышки крошечный чепчик и прелестную розовую кофточку, которые и передала с одним из офицеров, возвращавшимся в гарнизон из отпуска.

Но сама она не могла отправиться в путь, пока не стает снег и не просохнут дороги. Ожидание стало для нее совершенной мукой, а дни, как назло, тянулись невыносимо медленно; только в мае подрядчик сообщил Саре, что начал строительство.

Узнав об этом, Сара наняла фургон и выехала в Дирфилд. Как и в первый свой приезд, она поселилась в гарнизоне и ездила в Шелбурн чуть ли не каждый день, наблюдая за тем, как бревно за бревном, балка за балкой растет ее дом.

Строители не подвели — в июне дом был готов, шелбурнский столяр даже отдал ей за полцены кое-какую мебель, которую не выкупил у него кто-то из фермеров, так что Сара могла наконец обосноваться в новом доме.

Возвращаться в Бостон ей отчаянно не хоте лось, однако пришлось, поскольку Сара хотела еще кое-что купить для своего дома. Чтобы найти или заказать все необходимое, ей потребовалось около двух недель, но в середине июня она наконец-то отправилась в путь, взяв с собой двух сопровождающих и фургон, который нагрузила вещами. В пути их ничто не задержало, и на третьи сутки маленький караван благополучно прибыл в Дирфилд, а через день Сара была уже в Шелбурне.

На то, чтобы устроиться на новом месте, ей потребовались считанные дни. Дом был точно таким, каким Сара его задумала, и она благополучно разместилась в нем. Поляна с ее высокой густой травой, цветами и деревьями выглядела совершенно райским уголком, летом здесь было еще красивее, чем зимой. Пока она ездила в Бостон, строители соорудили на поляне загон, пару навесов и просторный хлев, и Сара купила шесть лошадей, двух коров, козу и несколько овец. Ухаживать за всей этой живностью и помогать ей по хозяйству должны были двое подростков, которых она наняла в Шелбурне.

Огорода на ее маленькой ферме пока не было.

Сара хотела сначала выяснить, что здесь за земля и хорошо ли она родит. И все же она не утерпела и, приготовив две небольшие грядки, посадила на одной из них кукурузу, а на другой — укроп, базилик, щавель, петрушку и несколько тыкв. Что касалось всего остального, то Сара собиралась потолковать об этом с местными жителями или даже с индейцами, которые могли подсказать ей, что стоит, а что не стоит выращивать.

В июле ее навестил полковник Стокбридж, и Сара угостила его отличным обедом, который сама приготовила. Готовить Сара любила всегда, поэтому это совершенно не было ей в тягость. Каждый день она с удовольствием стряпала для себя и для .двух своих работников, к которым она относилась как к младшим братьям, Полковник был тронут. Ему очень понравился новый дом Сары, который, несмотря на свою простоту, получился удобным и красивым. Стокбридж оценил вкус Сары — вещицы, которые Сара привезла из Бостона для украшения своего жилища, были изысканны и изящны. Единственное, что по-прежнему не укладывалось у него в голове, несмотря на кое-какую информацию, так это то, почему эта молодая, красивая женщина, богатая английская аристократка, бросила все и уехала в Америку, в самую глушь, чтобы начать все сначала. И объяснить это полковнику было скорее всего невозможно. Он бы все равно не понял, как много значит для Сары свобода, каждая минута которой дарила ей ни с чем не сравнимое счастье. Возможно, полковник и посочувствовал бы ее кошмарной жизни с Эдвардом — а от воспоминаний о ней Сару до сих пор кидало в дрожь, — но ее решения отказаться от жизни в Бостоне, где она могла бы блистать на балах и приемах, он все равно не поддерживал.

Когда Сара окончательно устроилась в своем доме и наладила хозяйство, она стала каждый день ходить к водопаду. Порой она часами сидела на камнях у озерца-запруды и, погрузив ноги в холодную воду, рисовала какой-нибудь куст или камень, удививший ее своей формой, записывала в дневник свои мысли или просто любовалась игрой солнца в водяных струях. Ей нравилось перепрыгивать с валуна на валун и гадать, откуда на них появились эти глубокие трещины и вмятины. От жителей Шелбурна она узнала, что у местных индейских племен есть очень красивые легенды, связанные с этими камнями. По одной из них, это были остывшие кометы, которые устали от своих межзвездных странствий и легли отдохнуть в прохладной чистой воде; в другой говорилось, что это древний вампум Грома, который рассыпался по земле в незапамятные времена. Но больше всего Саре нравилась та из легенд, согласно которой эти огромные камни когда-то служили игрушками детенышам неведомых небесных существ, но теперь дети выросли, а их игрушки остались лежать там, куда они закатились во время игр.

Как бы там ни было, ее раны начинали понемногу затягиваться, и, по мере того как лето летело к концу, Сара чувствовала себя все более свободной.

Она начинала верить, что все ее горести и беды действительно остались позади и что впереди ее ждет только мирная и спокойная жизнь. Ей удалось почти вычеркнуть из памяти те кошмарные восемь лет, что она прожила с Эдвардом, и будущее рисовалось ей призрачным.

Однажды жарким июльским вечером она возвращалась домой от водопада, беззаботно мурлыча себе под нос какую-то песенку, когда рядом с ней послышался какой-то шорох. Вскинув голову, она без всякого страха, ибо природа была так безмятежна и тиха, что Сара ожидала увидеть перед собой кого угодно — Пана, дриаду, нимфу, но только не врага, Сара встретилась взглядом с возникшим на ее пути Франсуа де Пеллереном.

Если бы она не знала, кто он такой, она, пожалуй, могла бы снова испугаться — таким воинственным и диким был его вид. Франсуа сидел на корточках под большой сосной, и на нем не было ничего, кроме штанов из оленьей кожи и мягких замшевых мокасин. Низкое солнце освещало его мощные бронзовые плечи, чуть влажные от проступившей испарины. Длинные черные волосы, в которых торчало орлиное перо, были заплетены в косу, а на шее висело ожерелье из медвежьих клыков. Чуть дальше стоял за кустом его могучий вороной конь, к седлу которого были приторочены два ружья в расшитых кожаных чехлах.

Несколько мгновений Сара и француз молча смотрели друг на друга. Сара не знала, что сказать ему, да и Франсуа, похоже, так вошел в роль дикаря, что не желал даже поздороваться, хотя полковник официально представил их друг другу. Должно быть, решила Сара, он ехал в форт, чтобы повидаться с полковником, и захотел немного передохнуть.

Здесь, на солнечном пригорке, усыпанном мягкими сосновыми иглами, действительно было чудесно, и, не будь здесь Франсуа, она сама, наверное, не утерпела бы и присела на несколько минут. Но только не сейчас…

Сара ошиблась. Франсуа уже побывал в Дирфилде и имел там беседу с полковником Стокбриджем. Говорили они о ней. Полковник по-прежнему считал Сару незаурядной, удивительной женщиной, а его жена Амелия все еще сожалела о том, что не сумела заполучить Сару в свой дамский кружок любительниц вышивать крестиком, однако не это было главной заботой двух мужчин.

— Не спрашивай меня — почему, — проговорил полковник самым озабоченным тоном, — но, похоже, эта молодая женщина всерьез намерена похоронить себя в нашей глуши. Конечно, это ее дело, но я… я беспокоюсь за нее. Она там совершенно одна, с двумя мальчишками, которые — случись что — не сумеют ее защитить. Если хочешь знать мое мнение, то я считаю, она должна вернуться к себе на родину, в Англию. Эта жизнь — не для нее.

Франсуа был с ним совершенно согласен, однако у него были свои собственные причины желать, чтобы Сара уехала. Ее бесстрашие и выдержка, проявленные ею полгода назад во время их встречи в лесу, изумили его, и он часто вспоминал о ней.

Пожалуй, даже слишком часто, чтобы это могло ему нравиться.

И все же, выехав из форта, чтобы отправиться на север, к ирокезам, Франсуа решил заглянуть на ферму, чтобы самому увидеть, как устроилась Сара.

Ее не оказалось дома, но один из мальчишек-работников, убиравший на поляне скошенную траву, объяснил ему, где ее можно найти. Сначала мальчишка был очень напуган, ибо решил, что это налет могауков, однако Франсуа старался говорить с ним как можно мягче. В конце концов он убедил юношу, что он и миссис Фергюссон старые знакомые и большие друзья — Сара бы очень удивилась, если бы услышала это, и тот рассказал, что хозяйка пошла к водопаду. Франсуа сразу понял, какой водопад имеется в виду, и, втиснув в руки мальчугана пестрое совиное перо, быстро поехал дальше, выбрав самый короткий путь. На тропе, по которой Сара должна была возвращаться, он и расположился, сделав вид, будто отдыхает. И прошло совсем немного времени, прежде чем он уловил звук ее легких шагов.

Увы, судя по выражению лица миссис Фергюссон, она была вовсе не рада видеть своего знакомого.

— Добрый день! — негромко произнес Франсуа и легко поднялся. На мгновение его индейский наряд — вернее, отсутствие такового — показался ему неуместным, и он подумал, что ему, наверное, не следовало смущать ее своим видом, однако Сара, похоже, не обратила на его наготу никакого внимания. Единственное, что интересовало ее в эти ми нуты, это зачем он вообще приехал сюда и почему шпионит за ней. Сухо кивнув ему, она зашагала дальше, но Франсуа, легко догнав ее, пошел рядом.

— Полковник просил передать вам привет, — поспешил продолжить он, видя, что Сара не отвечает.

— Зачем вы сюда приехали? — тихо спросила Сара, чувствуя, как в ней пробуждается гнев. Она никак не могла простить Франсуа свой испуг, в который он вверг ее в их последнюю встречу. Сара искренне надеялась, что их дороги никогда больше не пересекутся, и его неожиданное появление вызвало у нее чувство забытой смутной тревоги.

Франсуа и сам задавал себе тот же вопрос, но ответа не находил. Больше того, он, похоже, начинал жалеть, что не приехал к ней раньше! Его друзья из племени сенека рассказывали Франсуа о красивой белой женщине, которая поселилась в лесу, и он сразу догадался, о ком идет речь. Но что-то помешало ему отправиться в дорогу, чтобы повидаться с ней. Нет, не так… Ну конечно, не так! Он вовсе не собирался навещать ее. И тем не менее он был здесь, рядом с ней.

Вытянув" губы трубочкой, Франсуа негромко свистнул, и его конь, оставив облюбованную полянку, послушно зашагал по тропе следом за хозяином.

— Я приехал к вам, чтобы извиниться, — сказал Франсуа первое, что пришло ему в голову, и искоса посмотрел на нее. Если Сара и была удивлена, то не подала виду. Лицо ее показалось ему совершенно спокойным и даже скучающим.

На Саре в этот день было простое голубое платье-сарафан с белой блузкой и фартуком. Когда-то так одевались работницы в поместье ее отца. Сейчас Сара вела примерно такую же жизнь, как и они, — простую, безыскусную и, в общем-то, не очень легкую, но зато она была себе хозяйка и над нею не довлели ни условности света, ни злая воля тирана-мужа. Но Франсуа смотрел на нее другими глазами и видел ее в ином свете. Она казалась ему духом, явившимся из другого мира, — женщиной, подобных которой он не только никогда не встречал, но о которой не осмеливался даже мечтать.

— Я знаю, что напугал вас тогда, — проговорил он. — И теперь жалею об этом. Но мне казалось, что я поступаю правильно. Жизнь здесь жестока, а зимы — длинны и суровы. Существуют и другие опасности…

Он говорил, а Сара прислушивалась к его акценту и находила его, как ни странно, приятным.

Он не был чисто французским, как она подумала вначале, — время от времени она улавливала в нем гортанные звуки и непривычные интонации, которые, несомненно, были следствием его долгой жизни среди индейцев. Английский язык Франсуа, несомненно, учил в детстве и говорил на нем безупречно.

— Кладбища Нового Света полны теми, кому не следовало приезжать сюда, но вы, похоже, к их числу не относитесь, — неожиданно заключил он, и на его губах появилась мягкая улыбка, которая нисколько не вязалась с его устрашающей внешностью.

Эта мысль пришла к нему не вдруг — Франсуа начал думать об этом через считанные дни после их встречи в заснеженном ночном лесу. С тех пор он часто жалел, что не может сказать ей этого лично. Теперь такая возможность ему представилась, и Франсуа был рад ею воспользоваться — как рад был и тому, что Сара, кажется, расположена его слушать. Он давно понял, что она сердится на него, и боялся, что она не станет с ним разговаривать.

— У индейцев есть легенда о женщине, которая пожертвовала своей жизнью, спасая честь сына. За это боги взяли ее на небо и даровали ей вечную жизнь среди звезд. Они сделали ее звездой, и отныне она указывает путь всем воинам, помогая им не заблудиться во тьме. — С этими словами Франсуа поднял голову и посмотрел на небо, как будто надеялся разглядеть на небосклоне ту самую звезду, о которой только что говорил. Потом он снова улыбнулся.

— Индейцы верят, что после смерти наши души отправляются на небо и живут там в краю Вечной Охоты. Иногда, когда я вспоминаю всех людей, которых я когда-то знал, эти мысли утешают меня…

Сара не посмела спросить, кто были эти люди и кем они ему приходились. Сама она сразу подумала о своих детях, которые умерли, не родившись, или прожили всего несколько часов.

— Мне тоже хотелось бы верить, что это так и есть, — негромко сказала Сара и смущенно улыбнулась. Быть может, подумала она, Франсуа вовсе не такой свирепый и бессердечный, каким он представлялся ей или стремился казаться.

Эта мысль была такой неожиданной, что Сара тут же напомнила себе об осторожности.

— Джеймс, я имею в виду полковника Стокбриджа, утверждает, что у нас с вами много общего, — сказал Франсуа. — Во всяком случае, у каждого из нас когда-то была другая жизнь: у меня во Франции, у вас — в Англии, но мы оба отказались от нее ради чего-то лучшего…

Сара, соглашаясь с ним, кивнула. Эта мысль посетила и ее, однако она тут же задумалась, что мог знать о ней полковник Стокбридж — и что мог знать о ней Франсуа. Неужели до полковника дошли все те ужасные слухи, которые ходили о ней в Бостоне, и он поделился ими со своим другом? Это было бы поистине ужасно!

— Должно быть, — продолжал между тем Франсуа, — с вами произошло что-то… не слишком приятное, если вы решились бросить все и начать новую, совершенно другую жизнь. Вы еще молоды, вы знатны, быть может, богаты или были богаты…

Если вы почему-либо не могли жить у себя на родине, вы могли бы блистать в Париже, в Нью-Йорке или в Бостоне. Но вы предпочли Шелбурн…

Он сам не заметил, как начал рассуждать вслух — настолько его занимала тайна Сары. С самого начала Франсуа пытался найти ответ на вопрос, почему она приехала именно сюда и что искала в Новом Свете. Он догадывался, что заставило Сару уехать из Англии, хотя вскользь оброненная полковником фраза, что «ее муж был тот еще тип», на взгляд Франсуа, не могла объяснить всего. Сам он был абсолютно убежден, что ни один мужчина, каким бы чудовищем в человеческом облике он ни был, не смог бы загнать женщину в такую дыру, как Шелбурн, если она сама этого не захочет. Вот почему Франсуа так хотелось знать, нашла ли она наконец то, что искала, счастлива ли она, ведя простую, небогатую событиями жизнь одинокой фермерши-поселенки. Ответ он попытался прочесть на лице Сары, но оно было непроницаемым.

Так они незаметно дошли до поляны, на которой стоял бревенчатый дом Сары. Здесь Франсуа следовало бы попрощаться, но он медлил, и Сара, глядя на него, тоже заколебалась. Что бы ни говорил этот полуфранцуз-полуиндеец, между ними было совсем мало общего — взять хотя бы то, что он жил с индейцами, а она предпочитала одиночество.

И все же Саре казалось, что он мог бы быть для нее интересным собеседником. Ей уже давно хотелось послушать какие-нибудь индейские легенды и перенять хотя бы некоторые знания и навыки, которые помогали краснокожим выжить на этой суровой земле.

Задумавшись об этом, она снова посмотрела на мужчину. Франсуа уже держал своего коня в поводу, но садиться в седло не спешил. Красное закатное солнце блестело на его мощных плечах и груди, легкий ветерок играл пером в волосах, и все же в своих штанах из оленьей кожи и мокасинах, расшитых крашеными иглами дикобраза, он выглядел скорее живописно, чем устрашающе.

— Не хотите ли поужинать со мной? — неожиданно для самой себя спросила Сара. — Правда, ничего особенного у меня нет — только мясное рагу.

Я и мои помощники едим самую простую пищу.

На сегодняшний вечер она приготовила целый котел рагу из кролика и кореньев. Патрик и Джон — ее пятнадцатилетние помощники — происходили из ирландских семей и были весьма неприхотливы в пище. Единственное, что их волновало, это чтобы еды было много, и Сара старалась кормить обоих до отвала. С этими юношами она чувствовала себя покойно и уверенно, они были работящими и скромными, и Сара в душе была благодарна им за помощь.

Франсуа удивленно посмотрел на нее и кивнул.

— С удовольствием, — сказал он и добавил извиняющимся тоном:

— Хотя мне немного неловко — я ваш гость, а приехал с пустыми руками. По индейскому обычаю, я должен был привезти вам подарок.

Он действительно не собирался гостить у нее — он хотел только удостовериться, что у нее все в порядке, и передать привет от полковника, но ее голос был таким искренним, что ему больше всего на свете хотелось задержаться здесь.

— Но я же не индианка… — Кивнув ему, Сара прошла в хижину, чтобы разогреть еду и накрыть на стол, а Франсуа расседлал коня, чтобы покормить и напоить его. Когда он вошел в дом, на нем уже была просторная рубаха из выделанной оленьей кожи. Косу он распустил, а волосы перехватил тонким кожаным ремешком, свободные концы которого были украшены зелеными стеклянными бусами.

Они сели за стол, и Сара неожиданно почувствовала себя спокойно и уверенно. Ее работники все еще побаивались Франсуа, поэтому предпочли ужинать на свежем воздухе, и Сара накрыла стол на двоих. Застелив его белой кружевной скатертью, которую она привезла из Бостона, Сара поставила на стол тарелки из глостерского фарфорового сервиза, купленного ею в Дирфилде у одной из гарнизонных дам. Довершали убранство стола свечи в оловянных подсвечниках, которые Сара зажгла, хотя солнце зашло совсем недавно и в комнате еще властвовали светлые летние сумерки.

За столом они разговаривали об индейских войнах, и Франсуа рассказал Саре много интересного о племенах, населяющих эту часть Североамериканского континента. В основном он говорил о Лиге ирокезов, среди которых он прожил несколько лет, но он знал кое-что и об алгонкинах, и даже о тех небольших племенах и кланах, которые когда-то селились поблизости от Дирфилда и Шелбурна. Сара узнала, что, когда тринадцать лет назад Франсуа впервые приехал сюда, многое здесь было по-другому. В лесах жили многочисленные индейские племена, но правительство вынудило их переселиться на запад и на север. Часть их перебралась в Канаду, но многие погибли в пути или в стычках с враждебными племенами.

Теперь, после объяснений Франсуа, Саре стало понятнее, почему индейцы из западных районов ведут себя так непримиримо по отношению к армии и поселенцам. Они сражались за свою землю, это понятно, но она по-прежнему не могла понять их жестокости в отношении к беззащитным женщинам и детям. Франсуа вполне разделял ее точку зрения. Ему бы хотелось, чтобы между индейцами и белыми был заключен мир, однако, несмотря на все усилия, до этого было еще далеко.

— В этих войнах не может быть победителей, — сказал Франсуа. — Силой не решить всех проблем.

Война дорого обходится и той, и другой стороне, но в конце концов индейцы все равно проиграют.

Эта мысль очень огорчала Франсуа, поскольку он очень уважал и любил своих индейских братьев. Саре тоже нравилось слушать о них, но еще интереснее ей было наблюдать за Франсуа. Неожиданно для себя она обнаружила, что ее гость — человек разносторонний, знающий, много повидавший на своем веку. Сара уже знала, что Франсуа сумел завоевать уважение и авторитет не только среди белых поселенцев, но и среди вождей индейских племен.

— Скажите, Сара, почему вы приехали сюда? — неожиданно спросил Франсуа. Сара сама разрешила ему называть себя по имени, едва только они сели за стол. Она не видела в этом ничего предосудительного — светские формальности всегда ей претили, однако в его устах это простое обращение прозвучало так естественно, почти по-домашнему, что она едва не растерялась.

— Если бы я осталась в Англии, я бы погибла, — ответила она с обескураживающей откровенностью. — В своем собственном доме я была пленницей, рабыней… То есть — в его доме.

Сара умолкла, и ее взгляд затуманился. Потом, заметив на лице Франсуа недоумение, она сочла нужным кое-что пояснить.

— Я имею в виду собственного мужа, — сказала она. — Меня отдали за него, когда мне было шестнадцать. Не скажу, чтобы он был мне не мил, но имущественные интересы семей играли, бесспорно, решающую роль. Эдвард получил в приданое большой кусок земли, а когда отец умер, то все его земли перешли к моему мужу. — Сара внимательно и серьезно посмотрела Франсуа в глаза. — На протяжении восьми лет муж обращался со мной как…

С вещью. Однажды с ним произошел несчастный случай, и я решила, что он вряд ли выживет. И вот, когда ночью я сидела у его постели, я впервые подумала о том, что если бы его не стало, то меня никто бы не унижал и не оскорблял. Это было для меня как откровение, Франсуа. Я уже забыла, как это — быть веселой, свободной, счастливой! Впервые в моем сердце затеплился огонек надежды, как ни прискорбно мне в этом признаться, но ей не суждено было сбыться. Эдвард поправился, и все вернулось на круги своя…

Сара нахмурилась, почувствовав, что открыла Франсуа слишком многое, но отступать было уже поздно, и она мужественно продолжала:

— ..Но я уже не могла выносить такой жизни.

Я тайком договорилась с капитаном одного небольшого судна, которое отплывало из Фальмута в Америку, и стала ждать. До отплытия было целых три недели, но они тянулись для меня как три года!

Муж продолжал избивать меня, а перед самым моим отъездом он сделал со мной одну ужасную вещь.

И тогда я поняла, что лучше я утону в море, чем буду жить под одной крышей с этим чудовищем.

Впрочем, если бы я осталась, он бы, наверное, в конце концов и сам бы убил меня.

Сара замолчала, уставившись взглядом в пространство перед собой. Ей было немного страшно за свою откровенность с этим посторонним человеком. Воспитанные леди должны были молчать о подобных вещах, чего бы это ни стоило, но она-то больше не считала себя связанной условностями света. Да будь они прокляты — эти правила и так называемые приличия, которые заставляют женщин терпеть побои и насилие! Несомненно, Франсуа умел слушать, а ей надо было выговориться — давно надо было, так что к лучшему, что она открыла свое сердце ему, а не болтливым бостонским кумушкам.

Но Сара не стала рассказывать ему о своих шести неудачных беременностях и о том, что Эдвард заставил бы ее рожать до тех пор, пока она не принесла бы ему сына — или не умерла родами.

Вместо этого она спросила, почему он сам не вернулся во Францию, а остался в Америке. Узнать об этом ей было интересно, и к тому же она была благодарна Франсуа за его присутствие и хотела дать ему возможность рассказать ей о себе.

— Я остался здесь потому, что полюбил эту страну… Я нужен здесь… — негромко сказал Франсуа и замолчал, но Сара слушала его с таким напряженным вниманием, что он понял, как она изголодалась по общению. Конечно, у нее были два работника, с которыми она могла поговорить, но они оба были еще мальчишками. Саре нужен был равный собеседник — опытный, взрослый, много повидавший, а Франсуа мог без ложной скромности сказать, что такой разнообразный жизненный опыт, какой был у него, дано приобрести далеко не каждому.

— Во Франции я никому не нужен, Сара. К тому же, если бы я решился приехать в Париж в период революции, меня бы наверняка казнили. Моя жизнь — здесь. Я уже говорил вам, что приехал в Новый Свет тринадцать лет назад… Так вот за все время я ни разу не пожалел об этом. И мне хочется верить, что я сумел кое-что сделать для этой страны и для ее народа.

Как видно, Франсуа совсем не хотел вспоминать о своей жизни во Франции, и Сара понимающе кивнула. Конечно, она не настолько сроднилась с Америкой, однако и ей мысль о возвращении в Англию казалась дикой. Ее родина осталась где-то там, в другой жизни, возвращаться к которой ни у нее, ни у Франсуа не было ни желания, ни особенных причин.

— А вы, Сара? — спросил он. — Что вы собираетесь делать дальше? Не собираетесь же вы жить здесь отшельницей до конца своих дней? Вы еще молоды, и, простите мне мою прямоту, тратить оставшиеся вам годы таким образом по меньшей мере расточительно.

Франсуа был на четырнадцать лет старше Сары, и ему казалось, что он имеет право так говорить, но Сара только улыбнулась его словам.

— Мне уже двадцать пять, не так уж я и молода, — сказала она серьезно. — А что касается моего будущего, то я хочу только одного — прожить спокойно оставшиеся мне годы, сколько бы их ни было. Одиночество… оно меня не тяготит. Я не сижу сложа руки, так что скучать мне некогда. Надо подготовиться к зиме — сделать запасы еды, накосить сена для скота, насушить кореньев и грибов, закупить кукурузы и овощей. На будущий год я собираюсь надстроить дом… Словом, дел хватит. Самое главное, я абсолютно уверена, что здесь со мной ничего плохого не случится, — закончила она твердо.

Франсуа сосредоточенно о чем-то размышлял.

— Зима — это еще не самое страшное, — наконец сказал он. — Что вы будете делать, если в окрестностях появится военный отряд Майами или шауни? Попытаетесь спасти жизни этих двух мальчиков, обменяв их на свою?

В его голосе Саре почудилось осуждение, но, заглянув в глаза Франсуа, она поняла, что ошиблась, Тот давний ее поступок — когда она, как могла, пыталась спасти бывшего с ней солдата — восхитил его, и это восхищение Сара сейчас прочла в его глазах. Прочла и смутилась.

— Но… но ведь мы не представляем для индейцев никакой опасности, — сказала она неуверенно. — Мы им ничем не угрожаем. Неужели они смогут напасть на нас и убить?

Франсуа покачал головой:

— Вы не знаете индейцев, Сара. Нантикоки или вампаноги действительно не причинят вам никакого вреда, но гуроны, могауки или шауни — совсем другое дело. Они могут напасть на вас просто потому, что вы — белые. Как вы сумеете защититься, что будете делать?

— Молиться, — с улыбкой ответила она. — Молиться Творцу, чтобы он взял меня на небо, несмотря на все мои прегрешения.

Она отдавала себе отчет в том, что угроза, о которой он говорит, вполне реальна, однако испугать ее Франсуа не удалось. Сара не верила, что индейцы способны на жестокость ради жестокости, и чувствовала себя в полной безопасности в своем уединенном жилище. Да и другие фермеры-поселенцы, с которыми она общалась, утверждали, что если не лезть на рожон, то вполне можно поладить с индейцами. Впрочем, и они, и полковник Стокбридж обещали немедленно известить Сару в случае, если в окрестностях Дирфилда появится какое-нибудь воинственное племя.

— Вы умеете стрелять? — спросил Франсуа серьезно, и Сара улыбнулась. Он больше не казался ей страшным — она поняла, что обрела в лице Франсуа заботливого и верного друга.

— Когда я была маленькой, отец часто брал меня с собой на охоту. У меня даже был маленький самострел, из которого я научилась метко стрелять…

По мешку с травой. Когда я стала старше, мне подарили небольшое ружье, и я с ним вполне освоилась. Только я давно не упражнялась.

Франсуа удовлетворенно кивнул. Теперь он знал, чем он может помочь Саре и чему научить.

Будет совсем неплохо, если все окрестные индейцы будут знать, что эта женщина находится под его особым покровительством. Франсуа не сомневался, что слух об этом разнесется быстро и что любопытные индейцы обязательно придут посмотреть на красивую белую женщину, которая живет в лесу совсем одна, — но они ее не тронут. Может быть, они будут следить за ней издалека, может быть, попытаются торговать с пей, но она будет в безопасности.

На это Франсуа мог твердо рассчитывать. Индейцы-сенека приняли его в свое племя и нарекли Большим Белым Медведем. Он танцевал с ними перед военными походами и большими охотами, сидел с ними в обрядовых парильнях и прислушивался к шипению воды, льющейся на раскаленные камни, пытаясь услышать в нем голоса духов, он постился вместе с ними, прося богов послать побольше рыбы в их сети и дичи — в силки. Сам Красная Куртка, великий сахем Ирокезской лиги, приходился ему тестем, а когда гуроны убили Плачущую Ласточку и их ребенка, Франсуа стал для старого индейца и сыном, и внуком.

В молчании они закончили ужин. Сара убрала со стола, и они вышли из дома. Ночь была теплой, но Франсуа чувствовал странный озноб, который пробегал по всему его телу. Вот уже много лет он не разговаривал так подолгу с белыми женщинами;

Гарнизонные дамы считали ниже своего достоинства раскланиваться с каким-то индейцем, а жены поселенцев его побаивались. Впрочем, после того как умерла Плачущая Ласточка, в его жизни не было места для женщин, и ни одна из них ничего для него не значила.

И вот теперь, стоя рядом с Сарой, он неожиданно поймал себя на мысли, что тревожится за нее.

Она была сильной, отважной, но слишком невинной и беспечной, чтобы всерьез воспринимать опасности нового мира, в котором она обрела покой.

Чувство свободы пьянило ее, кружило ей голову, и Франсуа боялся, что она может допустить роковую ошибку. И он готов был сделать все, чтобы этого не случилось. Если бы она позволила, он бы научил ее всему, что умел сам. Он бы взял ее в путешествие, и они бы вместе скользили на длинном берестяном каноэ по задумчивой глади рек и озер, били острогой рыбу и жарили ее на углях, собирали по берегам ягоды и целебные корни, искали бы на мшистых болотах следы осторожных ланей и карибу. Он бы показал ей весь этот мир и научил жить с ним в ладу, но он не знал, как правильно объяснить ей, почему он этого хочет. Все его страхи и тревоги оставались для Сары пустым звуком, хотя весь окружающий мир денно и нощно шептал ей об опасности. Пребывая в простодушной уверенности, что никто не может причинить ей вреда, пока она сама не желает никому зла, она просто не стала бы его слушать. Франсуа же, напротив, различал каждую букву, каждое слово в великой науке, называемой наукой выживания, но это знание годилось, увы, только для него самого.

Впрочем, Сара была умна, и он надеялся, что ему удастся заставить ее прислушаться к голосу разума до того, как станет слишком поздно.

Эту ночь — как и большинство Ночей в своей жизни — он провел под звездным небом, устроившись на соломе возле своей лошади. Вопреки обыкновению, Франсуа заснул не сразу, а долго лежал, думая о Саре. Как и он в свое время, она прошла долгий путь, но для нее он был стократ сложнее, а значит — ей потребовалось гораздо больше мужества и отваги, чем ему. Франсуа не знал даже, сумел бы он так решительно изменить свою жизнь, если бы оказался на ее месте. И чем больше он думал об этом, тем сильнее становилось его убеждение, что он имеет дело с совершенно замечательной женщиной.

Но Сара, которая вышла утром на крыльцо, чтобы позвать его к завтраку, и не подозревала о своих исключительных достоинствах. Как самая обычная женщина, она встала с первыми лучами солнца, испекла несколько кукурузных лепешек, заварила кофе и пожарила бекон, и Франсуа, принюхиваясь к доносящимся из окон кухни аппетитным запахам, подумал, что такого завтрака, да еще приготовленного женщиной, он давно не ел.

— Этак я сделаюсь совершенным бездельником! — воскликнул он весело, легко вскакивая на ноги и вытряхивая из волос сено. Сара только рассмеялась в ответ, и Франсуа поспешил к ручью, чтобы умыться и привести себя в порядок.

После завтрака Франсуа решительно взялся за ее обучение. Его старый голландский мушкет был тяжеловат для Сары, но английское ружье, которое он захватил с собой, пришлось ей, что называется, «по руке». Сара оказалась на удивление метким стрелком, и оба они были очень довольны, когда она убила несколько птиц, допустив лишь один промах. Удовлетворенный столь многообещающими результатами, Франсуа сказал, что оставит ей ружье и патроны к нему. Кроме того, он посоветовал Саре приобрести такие же ружья и для своих работников, чтобы в случае опасности они могли стать рядом с ней.

— И все же, Франсуа, я не думаю, что оружие нам понадобится, — твердо сказала Сара и, стараясь сгладить неприятное впечатление, которое произвели на Франсуа эти слова, тут же спросила, не хочет ли он перед отъездом отправиться вместе с ней к водопаду.

Франсуа с удовольствием согласился, и они тотчас отправились в путь. Почти всю дорогу до шелбурнского водопада они шли молча, думая каждый о своем, и, даже оказавшись на месте, долго любовались падающей водой, боясь громким словом нарушить очарование этого дивного места.

Шум водопада неизменно действовал на Сару благотворно, а почему — она и сама не могла бы сказать.

Даже на Франсуа волшебная обстановка этого места произвела впечатление. Он улыбался, и резкие черты его лица стали мягче, человечнее, но Саре он казался чужим, далеким и загадочным, как настоящий индеец. Как она ни старалась, она не могла прочесть по его лицу ровным счетом ничего; оно было непроницаемым, как лик сфинкса, и Сара впервые задумалась о том, какие мысли посещают ее спутника, когда он молчит вот так.

— Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, — глухо сказал Франсуа, — дайте знать в гарнизон.

Полковник знает, где меня искать, а в крайнем случае он всегда может отправить на поиски одного-двух индейских следопытов. И я приеду так скоро, как только смогу.

Таких слов он никому не говорил, но Сара, поблагодарив его за любезность, лишь отрицательно покачала головой.

— С нами ничего не случится, мне не придется просить у вас защиты, — ответила она, и Франсуа понял, что она твердо в это верит.

— А вдруг все-таки?

— Так или иначе, но вы об этом все равно узнаете от ваших друзей-индейцев, — улыбнулась Сара. — Или от того же полковника Стокбриджа. Насколько я успела заметить, в этой части света не существует секретов.

В ее словах было заключено правды больше, чем она могла предположить. Новости распространялись здесь едва ли не быстрее, чем в Бостоне, что было вдвойне удивительно, если учесть расстояния между фортами белых и индейскими деревнями. Впрочем, Франсуа предпочел не заострять на этом внимание.

— В будущем месяце я вернусь в Дирфилд, — сказал он и, не дожидаясь приглашения, добавил:

— Я специально поеду этой дорогой и, если вы не имеете ничего против, загляну к вам.

— А куда вы сейчас направляетесь? — поинтересовалась Сара, в которой обстоятельства его жизни вызывали острое любопытство. Она пыталась представить себе, как он живет в ирокезском доме, как плывет в узком каноэ по бурной реке, как мчится на коне по узким лесным тропам. Нельзя сказать, чтобы это ей удалось. Она почти ничего не знала ни о жизни индейцев, ни о нем самом.

— На север, — ответил он просто и неожиданно произнес странные слова, которые показались Саре ответом на ее вчерашнюю реплику:

— Вы не всегда будете одиноки в этой стране, Сара.

Франсуа произнес это уверенным голосом, однако у Сары, как видно, было на сей счет несколько иное мнение.

— Я не боюсь одиночества, Франсуа, — сказала она просто, и он понял, что Сара действительно не боится быть одна. Свой выбор она сделала, когда предпочла свободу и одиночество жизни с Эдвардом Бальфором.

Что ж, Сара Фергюссон — отважная женщина, если смогла переступить через предрассудки. Даже индейцы оставляли за женщиной право оставить мужа, если он плохо с ней обращался. Мир, который гордо именовался «цивилизованным», не признавал за Сарой такого права, и она только восстановила справедливость, когда села на корабль, отплывающий в Новый Свет.

— Здесь я ничего не боюсь, — добавила Сара с победной улыбкой, балансируя на вершине большого камня.

Франсуа с интересом наблюдал за ней. Порой Сара вела себя как ребенок, и хотя она полагала себя достаточно взрослой, даже умудренной опытом, для него она была словно девочка-подросток, на которую, кстати, она была похожа и ростом, и сложением, и ребяческой грацией. Да и взгляд ее был застенчивым и доверчивым, словно у неопытной, юной девушки, которая только недавно узнала огромный мир взрослой жизни и не научилась еще его остерегаться.

— А чего же вы вообще боитесь? — спросил он, загипнотизированный ее изящными и легкими движениями.

Сара перепрыгнула на соседний валун, потом на следующий и вдруг опустилась на большую каменную плиту, нагретую полуденным солнцем.

— Я боялась вас, — рассмеялась она. — От одного вашего вида у меня просто мурашки бегали по коже. С вашей стороны это было просто гадко, месье…

Теперь Сара уже совсем не боялась Франсуа и чувствовала себя вправе упрекнуть его за то, что он когда-то так напугал ее.

— Честное слово, я думала, что вы — настоящий индеец и хотите меня убить.

— Я был очень сердит, — со вздохом признал Франсуа. — Вы вели себя настолько безрассудно, что мне хотелось хорошенько вас встряхнуть. В те минуты я думал только о том, что могли сделать с вами могауки или шауни, если бы вы попали к ним в руки. Я хотел так напугать вас, чтобы вы бежали без оглядки до самого Бостона и никогда больше сюда не возвращались. Но теперь, миссис Фергюссон, мне стало совершенно очевидно, что вы слишком упрямы, чтобы прислушаться к разумным доводам честного человека.

— К разумным доводам честного человека? — со смехом вторила ему Сара. — Тогда объясните мне, зачем честному человеку понадобилось переодеваться индейцем и пугать слабую наивную женщину? Это вы называете разумными доводами?

Она откровенно подсмеивалась над ним, и Франсуа, сбросив мокасины, сел рядом с ней на теплый камень и тоже опустил ноги в воду. При этом их плечи едва не соприкоснулись, и Франсуа захотелось обнять ее и прижать к себе, но он сдержался. Они провели вместе несколько чудесных часов, но Франсуа отлично понимал, какая высокая и непреодолимая стена отделяет Сару от всех окружающих ее людей.

— Когда-нибудь я вам отомщу, — вдруг серьезным голосом сказала Сара. — Я надену страшную маску, приду ночью к вашему вигваму и напугаю вас!

— Я уверен, что мои индейские друзья здорово повеселятся, когда увидят вас, — ответил Франсуа и, запрокинув голову, подставил лицо теплым солнечным лучам.

— Тогда я придумаю что-нибудь еще более ужасное!.. — пообещала Сара многозначительно и, не сдержавшись, прыснула.

Франсуа прикрыл глаза. Что-нибудь ужасное, сказала она… Что могло быть хуже потери жены и сына? Не важно, что ни один суд, будь то в его родной Франции или среди поселенцев, не признал бы законным его союз с женщиной-сенека. Для Франсуа Плачущая Ласточка была женой.

И единственной любовью…

— У вас когда-нибудь были дети? — вдруг спросил Франсуа, уверенный, что это безопасная тема, по крайней мере для Сары. Франсуа понимал, что Сара Фергюссон не способна оставить свое дитя даже ради спасения своей жизни. Но Сара неожиданно побледнела и опустила голову. Франсуа горько пожалел о своих словах.

— Простите, Сара, я не хотел причинить вам боль.

— Конечно, Франсуа, — пробормотала она дрожащим голосом. — Откуда вам знать, что все мои дети или умерли сразу после рождения, или родились мертвыми. Возможно, мой муж так люто ненавидел меня именно из-за моей неспособности подарить ему наследника. У него… много незаконнорожденных сыновей, чуть ли не в каждом английском графстве. До меня ведь доходили слухи…

— Мне очень жаль, Сара, — повторил Франсуа, кляня себя за опрометчивый вопрос.

— Мне самой не верится, что все это было в моей жизни. — Сара печально улыбнулась. — Эдвард хотел наследника любой ценой. После каждой неудачи он был готов растерзать меня на куски.

По-моему, я всегда была беременна, но даже это не мешало ему избивать меня. Он хотел показать мне, что я значу для него не больше, чем грязь под ногами, и это вполне ему удалось. Иногда мне казалось, что он — безумен, а иногда — что я… Я молилась, чтобы он умер, но он не умирал и бил, бил, бил меня без конца…

Слушая ее, Франсуа морщился, как от физической боли. Ему хотелось как-то подбодрить ее, но он не знал — как. Неожиданно для себя он начал рассказывать Саре о Плачущей Ласточке и их сыне, о том, как они погибли во время налета гуронов на их поселок. Для него это была трагедия, страшная трагедия… И никакие слова были не в силах передать то, что он пережил. Тогда Франсуа казалось, что он никогда больше не сможет полюбить, но сейчас он вовсе не был в этом уверен. Сара была совершенно особенной, ни на кого не похожей женщиной, и чувства, которые он начинал к ней испытывать, приводили его в изумление и замешательство.

Об этом, однако, Франсуа не обмолвился ни словом. У каждого из них лежал на сердце тяжелый камень, у каждого было свое горе, с которым приходилось жить. Немало времени прошло с тех пор, как Франсуа потерял жену и сына, но до сих пор он чувствовал боль своей потери. Так что же говорить о Саре, которая лишь недавно вырвалась из ада, в котором провела восемь долгих лет?

Но он ошибался. Последнего ребенка Сара похоронила чуть больше года назад, однако с тех пор для нее очень многое изменилось, притупилась боль, а горечь обид уже не рвала ее сердце острой болью. Сара выздоравливала, возвращалась к жизни, она чувствовала, что вскоре ее раны закроются, и помочь ей в этом должна была простая, счастливая и свободная жизнь, которую она теперь вела.

Они еще некоторое время сидели на камнях, раздумывая о сокровенных тайнах, которыми только что обменялись, и о горечи потерь, которая странным образом улеглась, словно какая-то часть ее растворилась в заботе и сочувствии другого.

Сара не переставала удивляться тому, что человек, которого она так боялась и на которого так сердилась, стал ее настоящим другом — первым настоящим другом, которого она встретила в Новом Свете, — всего за несколько часов. Ей было почти жаль, что Франсуа должен уезжать, и на обратном пути она смущенно спросила, не хочет ли он задержаться хотя бы ненадолго, но Франсуа с нескрываемым сожалением ответил, что ему пора отправляться, поскольку предстоящая дорога была дальней и нелегкой. Он действительно обещал своим друзьям появиться точно в назначенный срок, однако истинная причина его отъезда была несколько иной. Франсуа чувствовал, что если он пробудет у нее слишком долго, то уже не сможет полагаться на свою стойкость. Из разговоров с Сарой он понял, что она еще не готова к тому, чтобы в ее жизни появился мужчина. Пока Франсуа мог рассчитывать разве что на ее дружбу, но и это благо было для него негаданной наградой за многие лишения.

Сара дала ему с собой в дорогу несколько кукурузных лепешек, копченой грудинки и бекона, а он в свою очередь напомнил ей о необходимости приобрести ружья с запасом пороха и свинца. Свое ружье Франсуа оставил Саре, и пока он мог быть относительно спокоен за ее безопасность.

Уезжая, он помахал ей на прощание, и до тех пор, пока вороная лошадь Франсуа не скрылась за поворотом тропы, Сара с сожалением смотрела ему вслед. Издалека Франсуа можно было принять за индейца. Прежде чем сесть на лошадь, он снова снял рубашку, и солнце играло на его бронзовой от загара коже; черные волосы трепетали на ветру;

Перо орла белело в волосах… Единственное внешнее отличие состояло в том, что Франсуа носил обычные штаны из оленьей кожи, индейцы же предпочитали высокие гетры и набедренные повязки.

Когда Сара вернулась в дом, она сразу заметила на обеденном столе какой-то предмет. Подойдя ближе, Сара увидела, что это — ожерелье из медвежьих клыков. Его ожерелье…


Чарли отложил дневник, когда на столике зашелся трелью телефонный аппарат, который он приобрел, чтобы звонить в город. Он никак не ожидал, что кто-то станет звонить ему.

Чарли провел за чтением несколько часов подряд, однако, как ни странно, он не ощущал даже голода. Надо будет сварить себе овсянку, подумал он, поднимая трубку.

Он не сразу понял, кто ему звонит, — слишком неожиданным и резким было его возвращение из прошлого в сегодняшний день, а когда понял, то вздрогнул и чуть не уронил телефон.

Она не звонила ему сама ни разу с тех пор, как он уехал из Лондона. Это была Кэрол, и Чарли сразу же подумал о том, что она, возможно, хочет ему сказать нечто важное. Может быть, она хочет, чтобы они снова были вместе? Или Саймон оставил ее, и она страдает в одиночестве?

— Привет, — сказал он как можно спокойнее.

Перед глазами его все еще стояло ожерелье из медвежьих зубов, которое Франсуа оставил па столе в доме Сары, но чувства и мысли его были уже в Лондоне, по другую сторону Атлантики.

— Как дела, Кэр?

Его голос был почти безмятежным, а на лице появилась мечтательная, всепрощающая улыбка.

— У тебя странный голос. Как ты, Чарли? — обеспокоенно спросила Кэрол, и ему показалось, что она волнуется о нем гораздо больше, чем должна бы.

— Все в порядке. Просто я лежу, — объяснил Чарли, расслабленно откидываясь на диванную подушку. Почему-то он подумал, что Кэрол непременно понравилось бы в шале, и он захотел рассказать ей о доме. Но сначала надо было узнать, зачем она звонит.

— Ты что, окончательно решил никогда больше не работать? — полушутливым тоном осведомилась Кэрол, но Чарли знал ее слишком хорошо, чтобы не услышать в ее голосе ноток озабоченности и тревоги. Кэрол так и не поняла, что, собственно, с ним случилось и почему он так скоропалительно бежал из Нью-Йорка. Она подозревала, что с Чарли произошло что-то вроде нервного срыва, потому что не в его характере было просто так взять и бросить работу, которую он так любил. Кроме того, Чарли, оказывается, лежал, хотя на часах — она быстро подсчитала в уме — было четыре часа дня. Кэрол это казалось в высшей степени ненормальным.

— Я читал, — невозмутимо ответил Чарли. — Я что, не имею права отдохнуть? Ты же знаешь, что у меня уже несколько лет не было нормального отпуска…

После того, что она сделала с ним и с его жизнью, он считал, что имеет полное право хотя бы немного расслабиться и перевести дух, но в том мире, в котором сейчас жила Кэрол — в мире деловых людей, неотложных дел и важных переговоров, — подобное поведение считалось ненормальным и свидетельствовало скорее всего о болезни нервно-психического свойства. Нормальные, здоровые люди не позволяли себе валяться до четырех часов дня и читать.

— Я что-то не совсем понимаю… С тобой действительно ничего не случилось? — продолжала расспросы сбитая с толку Кэрол, но Чарли только рассмеялся в ответ.

— Со мной все в порядке, а вот что с тобой?

Зачем ты мне звонишь?

Он тоже подсчитал, что в Лондоне сейчас было девять вечера — время, когда Кэрол обычно уходила с работы. Она и вправду была в своем рабочем кабинете и никуда еще не спешила — до встречи с Саймоном у нее еще было время — они договорились поужинать в «Аннабеле» в десять часов.

Но Кэрол нервничала. Ей очень не хотелось расстраивать Чарли и нарушать то хрупкое душевное равновесие, которое, как она надеялась, он обрел, однако выхода у нее не было. Она должна была рассказать Чарли обо всем сама, пока он не узнал новости от кого-нибудь из их общих знакомых.

— Со мной тоже все в порядке. Знаешь, я должна тебе сказать одну вещь. У меня все определилось.

Мы с Саймоном поженимся в июне… после нашего развода.

В трубке воцарилась тишина. Казалось, это красноречивое молчание будет продолжаться целую вечность, и Кэрол закрыла глаза и закусила губу.

Можно было подумать, что Чарли даже перестал дышать.

Ему и вправду потребовалось время, чтобы собраться с силами.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — проговорил он наконец чужим глухим голосом. — Чтобы я умолял тебя не выходить за него? Зачем ты мне позвонила? С тем же успехом ты могла бы сообщить мне это в письме.

— Мне не хотелось, чтобы ты услышал эту новость от кого-то другого.

По лицу Кэрол потекли непрошеные слезы.

Когда она обдумывала этот звонок, ей казалось, что все будет нормально. Чарли не должен был так реагировать на ее сообщение. Не мог же он не понимать, что они расстались по-настоящему.

— Какая разница, от кого я узнаю? И какого черта тебе понадобилось выходить за него замуж?

Он же тебе в отцы годится, Кэр! Дело кончится тем, что он бросит тебя, как он бросил всех своих предыдущих жен! Неужели ты не понимаешь?

Чарли не мог сдержать крика. Он говорил с таким отчаянием и страстью в голосе, словно его жизнь зависела от того, сумеет ли он переубедить Кэрол или нет. Она и вправду зависела. Чарли не мог допустить, чтобы Кэрол и Саймон поженились.

Их формальные отношения были для него последней соломинкой, жалкой былинкой, за которую он отчаянно хватался, повиснув над гибельной пропастью.

— Не правда, — возразила Кэрол. — Две его жены сами бросили Саймона.

Но Чарли только истерично рассмеялся в ответ.

— Отличная рекомендация, — заявил он самым саркастическим тоном. — Только почему ты так уверена, что то же самое не произойдет и с тобой, миссис Четвертый Номер? Почему бы тебе просто не жить с ним? Зачем тебе обязательно нужны свадебный гимн и звон обручальных колец? Ведь в твоей жизни один раз уже было все это… В том числе и слова «пока смерть не разлучит нас», — добавил он, окончательно теряя над собой контроль.

— Я этого очень хочу — хочу быть его женой! — парировала Кэрол. Говорить это, конечно, не следовало, но слова Чарли причинили ей боль, и она ответила на его колкость ответным ударом. — Чего ты от меня хочешь, Чарли? — спросила она тихо. — Чтобы я вернулась к тебе и мы начали все с того самого места, на котором все закончилось? Но заметишь ли ты, что я вернулась? Ведь мы с тобой жили не как муж и жена, а как два клерка, у которых был общий дом и общий факс. Боже мой, неужели ты не понимаешь, что это был не брак, а сплошная видимость? Неужели ты не догадываешься, как одиноко и тоскливо мне было рядом с тобой?!

В ее голосе прозвучала такая боль, что Чарли оцепенел. Нет, он не видел, не знал, не догадывался. Даже не чувствовал.

— Но почему ты никогда ничего не говорила мне раньше? — попытался защититься он. — Почему ты не поговорила со мной, вместо того чтобы начать трахаться с Саймоном? Откуда мне было знать, что происходит у тебя в голове, если ты даже ни разу не намекнула, что тебе плохо со мной?

Кэрол громко всхлипнула, и Чарли вдруг заметил, что по его лицу тоже текут слезы.

— Я не знаю, — честно призналась Кэрол. — Возможно, я сама ничего не понимала, а потом… потом было уже поздно. Должно быть, мы оба были слишком заняты, слишком много времени проводили друг без друга и поэтому не заметили, как наше чувство умерло. Сейчас я вспоминаю себя прежнюю и ужасаюсь. Я была… ну просто как машина, как робот, как компьютер. И только иногда — очень редко — я была твоей женой.

— А теперь? — спросил Чарли. Он вовсе не собирался доставлять себе лишнюю боль — ему действительно нужно было знать, знать наверняка. — С ним… с ним ты… счастливее?

— Да, — твердо ответила Кэрол. — С ним все по-другому. Мы каждый вечер ужинаем вместе, а если нам приходится расставаться, то он звонит мне по три-четыре раза в день и интересуется, что я делаю, о чем думаю. Пойми, Чарли, он ухаживает за мной, ухаживает по-настоящему; я и не подозревала, что это так много для меня значит. Он никогда никуда не уезжает без меня или, наоборот, сам едет со мной, если даже мне нужно слетать в Брюссель, Париж или в Рим всего лишь на один день.

Она могла не продолжать. Чарли понял, что Саймон был бесконечно внимательнее к ней, чем он.

— Но послушай, — сказал он самым несчастным голосом. — Ведь это просто нечестно! Вы с ним работаете в одной фирме, к тому же он — совладелец вашего юридического бюро. А я… я даже в Париж летал только раз в жизни. Ты же знаешь, куда мне приходилось мотаться — то в Гонконг, то в Сингапур, то в Токио…

Это действительно было так, но это была еще не вся правда, и они оба прекрасно это знали. Они позволили своему чувству истрепаться, износиться и исчезнуть, сами этого просто не заметили и спохватились, когда ничего уже нельзя было поправить.

— Дело не только в твоих командировках, Чарли, ты же сам понимаешь… Все, все у нас пошло наперекосяк. Мы перестали разговаривать друг с другом, у нас не хватало времени даже на то, чтобы заниматься любовью, — то я работала допоздна, то ты возвращался из своего Гонконга выжатый как лимон… Ведь это так, Чарли, согласись!

И это тоже было правдой, и в гораздо большей степени, чем Чарли готов был признать, а ее ссылка на их уснувшую сексуальность даже заставила его скрипнуть зубами. Разговор с Кэрол уже был ему не в радость, он был близок к тому, чтобы швырнуть свой радиотелефон об стену.

— Я так понимаю, этот мешок с трухой занимается с тобой любовью каждую ночь? — процедил он сквозь зубы. — Передай ему мои поздравления.

А может, у него протез, ты не интересовалась? Если да, то я сделаю себе такой же.

— Чарли! Послушай…

— Нет, это ты послушай!.. — Чарли резко сел на диване, готовый не только к отпору, но и к нападению. — Ты завела себе роман на стороне, даже не сказав мне, что тебя что-то не устраивает. В один прекрасный день ты просто нашла себе другого, не потрудившись даже сообщить мне об отставке. Ты не дала мне ни малейшей возможности что-то исправить, а теперь звонишь и рассказываешь, какой он милый, какой благородный и как вы с ним поженитесь этим летом! Не обманывай себя, Кэрол:

Тебе тридцать девять, а ему — шестьдесят один…

Я даю вам год, от силы два; потом твой душка Саймон тебя вышвырнет. Или, наоборот, ты наконец прозреешь…

— Спасибо за то, что ты такого высокого обо мне мнения, — резко оборвала его Кэрол, и Чарли понял, что она не на шутку разозлилась. — Спасибо за доверие и за все сердечные пожелания. Я знала, что ты не умеешь вести себя как мужчина, но Саймон настоял, чтобы я тебе позвонила. Он считал, что так будет правильно, хотя я его и предупреждала, что ты начнешь исходить дерьмом. Похоже, я была права!

Она вела себя как настоящая стерва и сама знала это, но остановиться не могла. Кэрол не выносила, когда Чарли начинал разговаривать с ней таким жалким, умоляющим голосом. «Голос побитой собаки» — так она это называла, И то, что Чарли действительно было больно, нисколько его не извиняло.

Правда, иногда Кэрол начинало казаться, что Чарли никогда не оправится и что это она во всем виновата, однако даже такие мысли не могли вызвать в ней ни малейшего желания вернуться к нему. Кэрол хотела выйти замуж за Саймона, и она знала, что добьется своего во что бы то ни стало.

Чарли, во всяком случае, не имел к этому ее желанию никакого отношения и не мог повлиять на него.

— Тогда почему ты не попросила Саймона позвонить мне? — злобно выкрикнул Чарли. — Так было бы проще для всех нас. Никакого дерьма с моей стороны, никаких разговоров о том, какой он замечательный, с твоей… Все счастливы и все довольны…

Он снова плакал — Кэрол отчетливо слышала это, — но она была не готова к тишине, которая вдруг установилась на линии. Когда Чарли снова заговорил, у него был потухший голос смертельно уставшего человека, который только что потерпел сокрушительное поражение.

— Не могу поверить, что ты выходишь замуж в июне. В июне нас должны окончательно развести.

— Мне очень жаль, Чарли, — негромко ответила Кэрол. — Но я так хочу.

Чарли снова замолчал. Он думал о Кэрол, вспоминал, как сильно он любил ее, жалел об упущенных возможностях. Теперь Кэрол принадлежала Саймону; все, что когда-то связывало ее с Чарли, она отбросила в сторону, закопала глубоко в землю и забыла про это. Во всяком случае, старалась не вспоминать. А Чарли никак не мог в это поверить.

— Прости меня, малыш… — сказал он наконец, и невыразимая горькая нежность его слов отдалась в сердце Кэрол острой болью. Нежность Чарли была гораздо более сильным оружием, чем его гнев, но Кэрол не стала говорить ему об этом. — Наверное, я должен пожелать тебе счастья… Так вот, я желаю его тебе. Честно.

— Спасибо.

Кэрол сидела за столом в своем полутемном кабинете и плакала. Ей очень хотелось сказать Чарли, что она все еще любит его, но она понимала, что это было бы бесчестно и жестоко. Вместе с тем Кэрол знала, что в каком-то смысле она не переставала любить Чарли. И что она и дальше будет любить его. Просто все сложилось очень неудачно, и не только для него. Так, их сегодняшний разговор доставил много боли обоим, но Кэрол не сомневалась, что поступила правильно, позвонив ему.

— Мне пора… — сказала она тихо. Часы показывали уже половину десятого, и Саймон, наверное, уже выехал в клуб.

— Всего доброго, Кэр… — откликнулся Чарли.

Они одновременно закончили разговор.

Несколько минут Чарли сидел неподвижно. Он все еще не верил тому, что только что услышал.

Ведь на какое-то мгновение он почти поверил, что Кэрол хочет вернуться, что она звонит ему, чтобы сказать, что между ней и Саймоном все кончено!

Как он мог быть настолько глуп?.. Теперь же он расплачивался за свою наивность жгучей болью, которая растекалась в груди, точно расплавленный свинец.

Наконец Чарли встал и, вытерев слезы попавшейся под руки салфеткой, подошел к окну. Темнело, серое небо грозило новым снегопадом или холодным дождем, но ему захотелось выбежать из дома и завыть в полный голос. Даже на дневники Сары сейчас ему было наплевать.

Чарли не знал, чем занять себя. Он отправился в ванную комнату и, действуя автоматически, умылся и причесался. Потом он вернулся в комнату, натянул джинсы, надел теплый свитер, шерстяные носки и тяжелые зимние ботинки и спустился вниз. Тщательно заперев входную дверь, он пошел через лес к своей машине.

Даже трогаясь с места, Чарли еще не знал, куда он поедет. Ему просто хотелось оказаться как можно дальше от того места, где он только что испытал такую сильную боль. Может быть, Кэрол была права, подумал он, и с ним действительно что-то не в порядке, но оставаться в Нью-Йорке он просто не мог, и никакого выбора у него не было.

Некоторое время он ехал по шоссе, не задумываясь о направлении. Кэрол нанесла ему сокрушительный удар, но он знал, что должен как-то это пережить. Только как — этого Чарли пока себе не представлял. Главный вопрос, который он пока не решил для себя, заключался в том, будет ли он оплакивать свою потерю до конца своих дней или все-таки найдет в себе силы, чтобы начать жизнь сначала. Как Сара…

Но мысль о Саре на этот раз его не утешила.

У него не шли из головы слова Кэрол о том, что она хочет выйти замуж за Саймона.

За всеми этими мыслями Чарли не заметил, как добрался до Шелбурн-Фоллс. За стеклами машины промелькнуло здание Исторического общества, и, сам не зная почему, Чарли затормозил. Нет, он вовсе не собирался изливать душу Франческе — из всех людей на земле Чарли вряд ли мог выбрать менее подходящую кандидатуру. Ее рана была, судя по всему, еще более глубокой и болезненной, чем его.

И все же Чарли чувствовал, что ему просто необходимо с кем-то поговорить, причем как можно скорее. Доставлять беспокойство Глэдис Палмер ему не хотелось. Да и чтение дневника Сары едва ли могло заменить ему живое человеческое тепло и участие, поэтому Чарли решил просто поехать в бар и выпить чего-нибудь покрепче. Дело было даже не в опьянении — этом легком наркозе, который помог бы ему справиться с болью; Чарли нужно было видеть людей, слышать их голоса. Тогда, воз можно, он сумел бы почувствовать, что мир не рухнул и что его собственная жизнь еще не кончена.

Он все еще сидел в машине, раздумывая, стоит ли зайти в библиотеку или нет, когда увидел ее.

Франческа как раз запирала входную дверь, когда почувствовала, что за ней наблюдают. Обернувшись, она увидела машину Чарли и на мгновение замерла в нерешительности. Его появление могло быть и случайным, но Франческа почему-то подумала, что он приехал сюда намеренно. Как бы там ни было, она решила сделать вид, что не замечает его, спустилась по ступенькам и быстро пошла по улице.

Несколько мгновений Чарли следил за ней как завороженный. Потом — сам не зная зачем и не задумываясь о возможных последствиях — он выскочил из машины и бросился догонять Франческу.

В эти минуты Чарли не думал ни о чем, кроме Сары и Франсуа. У Франсуа хватило смелости и решительности оказаться в нужный момент в нужном месте. Он решился вернуться к Саре. Чарли не знал, почему Франческа каждый раз с тех пор, как они встретились, только и делала, что убегала от него. Должно быть, она боялась всего — боялась людей, мужчин, жизни.

— Постойте! — крикнул Чарли. — Постойте же!..

Франческа остановилась, повернулась к нему, и Чарли в два прыжка догнал ее. Только оказавшись с ней лицом к лицу, он сообразил, что не знает, о чем он будет с ней говорить. Что ему от нее понадобилось? Зачем он за ней гнался? Франческа не могла ему помочь — Чарли знал это твердо. Тогда почему он, как последний дурак, мчался за нею полквартала?

— Прошу прощения, — сказал он растерянно. — Прошу прощения… — Ничего иного ему просто не приходило в голову.

Франческа сразу же заметила, что он выглядит ужасно — глаза у Чарли были красными, на щеках чернела щетина, а кожа на скулах натянулась, словно он долго голодал. На мгновение ей показалось, что он пьян, но спиртным от него не пахло.

— Вы можете вернуть книги завтра, — сказала она, хотя ей было ясно, что не ради этого он бежал за ней от самой библиотеки.

— При чем тут книги! — выпалил Чарли. — Я…

Мне нужно поговорить с кем-то… С вами, Франческа.

В отчаянии он взмахнул руками, и Франческа поняла, что он не пил, а плакал. И вот-вот заплачет снова.

— С вами что-то случилось? Что-нибудь не так? — быстро спросила она, ловя себя на том, что жалеет его. Франческа видела, что ему очень плохо, но не могла понять, что привело его в такое состояние.

— Еще раз простите… — Рассеянно потирая ладонью грудь, чтобы унять боль в сердце, Чарли опустился на порог какого-то дома, и Франческа посмотрела на него сверху вниз, как смотрела, наверное, на свою дочь.

— Что с вами? — спросила она мягко, наклоняясь к нему. — Скажите, что случилось? Может быть, я смогу вам помочь?

Она была так близко от него, а Чарли молча смотрел перед собой в пространство, не смея взять ее за руку.

— Я не должен был… Просто мне очень нужно было поговорить с кем-нибудь. Понимаете, мне только что звонила жена… моя бывшая жена. — Он затряс головой. — Я знаю, я смешон, быть может, даже безумен. Она встречалась с этим мужчиной больше года… Семнадцать месяцев, я правильно запомнил, Саймон Сент-Джеймс, он совладелец юридической фирмы, в которой она работала, то есть работает. Этому человеку шестьдесят один год, и он уже трижды был женат… И все-таки Кэрол — мою жену зовут Кэрол — ушла от меня к нему.

Осенью мы подали на развод, но я… В общем, это долгая история. Сначала мне пришлось уехать из Лондона в Нью-Йорк, но из этого ничего путного не вышло. Я не мог даже работать, и мне пришлось взять на фирме длительный отпуск. Я приехал сюда случайно, но мне здесь нравилось, и я уже начал надеяться, что все обойдется, но… Она мне позвонила, понимаете, Франческа! Позвонила сама, впервые за много месяцев. Я думал, она хочет сказать мне, что ошиблась и что она возвращается ко мне, а оказалось…

Он натянуто рассмеялся, но тут же закашлялся, и Франческа поглядела на него с сочувствием. Она уже все поняла.

— Она позвонила вам, чтобы сказать, что выходит замуж, — подсказала она, и Чарли вздрогнул.

— Вы просто провидица! — Он печально улыбнулся, и оба негромко рассмеялись.

— Догадаться было нетрудно. Дело в том, что несколько лет назад в моем доме тоже раздался такой звонок, — ответила Франческа, и ее лицо словно померкло.

— Это… это был ваш муж?

Она кивнула:

— Да. И моя история, в общем-то, напоминает вашу, хотя со стороны она выглядит гораздо более…

Драматичной. У моего мужа был роман, о котором изо дня в день рассказывали по телевидению и писали в газетах. Муж был спортивным комментатором по зимним видам спорта на двух последних зимних Олимпиадах. На одной из них он завел интрижку с молоденькой девушкой — чемпионкой Франции по горным лыжам. Об их романе скоро стало известно многим, и очень скоро о них стали повсюду говорить с явным одобрением. Никого не волновало, что Пьер уже женат и что у него есть дочь. Мари-Лиз — прелестная маленькая штучка, от которой сходят с ума мужчины, а Пьер… С тех пор как он выиграл бронзовую олимпийскую медаль в скоростном спуске, он стал чем-то вроде национального героя. Представляете, что сделали из этого газеты? Национальный герой и всеобщая любимица Мари-Лиз… Тогда ей было восемнадцать, а ему — тридцать три. Они с удовольствием позировали вместе для телевидения и для журнальных обложек. «Пари-матч» посвятил им целый разворот. Они даже интервью давали вместе, но Пьер продолжал повторять мне, что все это не имеет значения и что он делает это только ради рекламы горнолыжного спорта и для того, чтобы создать для нашей команды хорошее паблисити. И ведь я, дурочка, ему верила, верила всему, что он мне рассказывал! Я начала прозревать, только когда Мари-Лиз забеременела, ведь подобные «издержки», как вы знаете, иногда случаются. Телевидение устроило из этого настоящую рекламную кампанию, только уж не знаю, кого или что они рекламировали…

Каждый день к нам домой приносили полные мешки подарков — люди со всех концов Франции присылали детскую одежду, которую они сшили или связали сами, а я не знала, что мне со всем этим делать. Пьер продолжал утверждать, что любит меня и что он обожает дочь… Он действительно был прекрасным отцом, и я осталась с ним.

— И плавали целыми днями, — тихо сказал Чарли.

— Кто вам сказал? — удивилась Франческа. Чарли виновато улыбнулся ей. — Ах да, Моник… — догадалась она.

— Моник, — согласился Чарли и поспешно добавил:

— Собственно говоря, кроме этого, я больше ничего не знаю. Ваша дочь умеет хранить секреты.

Он не хотел, чтобы из-за него у девочки были неприятности, но Франческа только пожала плечами.

— В общем, я не ушла от него, и, наверное, зря.

Об их великой любви трубили газеты, их лица то и дело появлялись на обложках и на экранах телевизоров. Как же — живая легенда французского спорта и наша юная олимпийская чемпионка! Одни заголовки чего стоили… — Франческа фыркнула. — Потом — еще новость: у Мари-Лиз будет двойня!

Детские вещи посыпались на меня лавиной, так что Моник, бедняжка, даже решила, что ребенок будет у меня. Попробуйте-ка объяснить подобную ситуацию пятилетнему ребенку! Что до Пьера, то он наконец-то перестал говорить, что любит меня;

Теперь он утверждал, что я — старомодная истеричка, косная американка и что я не понимаю самых простых вещей. Он пытался убедить меня, что во Франции подобное в порядке вещей… Что ж, возможно, это и так, но мне было от этого не легче. Я просто не хотела с этим мириться. Больше того, все это я когда-то уже проходила: мой отец был итальянцем, и в свое время — мне тогда было шесть — нечто подобное случилось и с моей матерью. Уже тогда я получила мощный заряд отрицательных эмоций, которого хватило бы мне на всю жизнь, но то, что происходило между мной и Пьером, было стократ хуже.

Она говорила об этих ужасных вещах спокойно, чуть ли не с юмором, но Чарли легко мог себе представить, в каком аду жила Франческа. Ее муж не просто изменял ей — он проделывал это на глазах у целой армии репортеров, перед объективами десятков телекамер, и Франческа не могла не видеть этого, разве только если бы она закрыла глаза и заткнула уши. По сравнению с тем, как вел себя Пьер Виронэ, внезапный уход Кэрол мог показаться детской шалостью. Даже Чарли вынужден был признать это.

— В конце концов дети родились, — продолжала Франческа. — Это были мальчик и девочка, крепенькие и румяные, очень милые и красивые — в своих родителей. Вся Франция влюбилась в них с первого дня. Две недели я стойко переносила эту всеобщую истерию чадолюбия, но потом не выдержала. Я собрала наши с Моник вещи, закинула их в мой маленький «Додж», а Пьеру сказала, что, когда ему захочется известить меня о дальнейших переменах в его жизни, он сможет найти меня в Нью-Йорке, у моей матери.

Мы вылетели из Бурже первым же рейсом и через несколько часов были уже в Нью-Йорке. Но и дома мне пришлось несладко. Моя мать едва не свела меня с ума — она поливала Пьера грязью и осыпала его оскорблениями даже при девочке.

Я не виню маму — ее собственный развод дался ей слишком тяжело, но и оставаться с ней я тоже не могла.

На развод я подала в первый же день, и французская пресса тут же окрестила меня «жалкой пуританкой», но мне было уже все равно. Примерно год назад нас наконец-то развели, а буквально через месяц, в канун прошлого Рождества, Пьер и Мари-Лиз мне позвонили. Так же, как и ваша Кэрол, они захотели поделиться со мной «хорошими» новостями. Они только что поженились, причем для этого они отправились не куда-нибудь, а в Корчевелло. В журнале я видела снимки: они стоят на лыжах в окружении друзей, а дети сидят у них за спинами в рюкзаках. До сих пор не понимаю, с чего они решили, что я должна радоваться вместе с ними?.. Сейчас Мари-Лиз снова беременна — Моник вычитала в какой-то газете, что она хочет родить еще одного ребенка, прежде чем начнет серьезную подготовку к следующей Олимпиаде. Чудесно, не правда ли?

Франческа умолкла и покачала головой.

— Чего я не понимаю, Чарли, — сказала она, — так это того, зачем он столько возился со мной?

Зачем ухаживал, уговаривал выйти за него замуж?

Пьеру надо было подождать всего ничего, каких-нибудь пять лет, и тогда бы он сразу мог жениться на этой своей «королеве альпийских трасс». Ведь меня французское телевидение почти не снимало — с самого начала я была для них слишком американкой, то есть заносчивой, скучной занудой.

В голосе Франчески все еще звучали горечь и боль, но Чарли, внимательно слушавший ее, ни сколько не был этим удивлен. Горе ее было велико, и велико было пережитое унижение, а тут еще история отца Франчески, которая не могла не оставить в ее душе самого глубокого следа. Как-то еще вся эта история скажется на Моник, которая, возможно, и сама была обречена на неудачу в браке, поскольку ее мать и ее бабушка потерпели на этом поприще сокрушительное, незаслуженное поражение. Правда, в наследственных неудачников Чарли никогда не верил, но события, подобные тем, что произошли с Франческой и ее матерью, серьезно влияли на людские судьбы, формируя некий семейный стереотип, вырваться за рамки которого могла только очень сильная личность. Впрочем, ему почему-то казалось, что Моник это будет по плечу.

Кроме того, его родители прожили в браке долгую и счастливую жизнь, родители Кэрол — тоже, так почему же они сами расстались? Значило ли это, что каждый человек может потерпеть неудачу в браке? Или все-таки не каждый, а только тот, у кого были к этому определенные предпосылки?

— Как долго вы с Пьером были женаты? — спросил Чарли, взяв в свои ладони руку Франчески.

— Шесть лет, — ответила Франческа. Она не отдернула руку и слабым движением пальцев дала знать Чарли, что приняла и оценила его сочувствие. Это легкое движение, в котором она сама скорее всего и не отдавала себе отчета, вызвало в них обоих ощущение глубокой душевной близости. Чарли рассказал ей свою историю, а она ему — свою, и терзавшее обоих одиночество как будто отступило.

— А вы? — спросила Франческа, с каждой минутой чувствуя все большее и большее сходство… нет, не между ними, но между их горькими судьбами.

— Мы были женаты больше девяти лет, — ответил Чарли. — Почти десять. И я считал, что у нас вполне благополучный брак. Мы оба были счастливы, и я не замечал никаких тревожных признаков вплоть до того момента, когда Кэрол пришла ко мне и прямо заявила, что вот уже некоторое время живет с другим. Не знаю, как я мог не видеть этого, но факт остается фактом. Теперь Кэрол говорит, что я слишком часто отсутствовал и что мы обращали друг на друга слишком мало внимания, но я не думаю, что дело именно в этом. Может быть, если бы мы завели ребенка, все сложилось бы иначе.

— А почему у вас не было детей?

— Не знаю. Может быть, Кэрол права, и мы были слишком заняты каждый своими делами, — задумчиво сказал Чарли, которому неожиданно показалось, что Франческе он может признаться в том, в чем не осмеливался признаться даже самому себе. — Порой нам казалось, что дети — это что-то совсем необязательное, без чего мы можем обойтись, но теперь я об этом жалею. Особенно когда встречаю таких очаровательных детей, как ваша Моник… Моник. Получается, что девять лет жизни прошли впустую, и теперь, когда у меня не осталось даже Кэрол, мне совершенно нечего предъявить…

Франческа улыбнулась ему, и Чарли вдруг подумал о том, какая замечательная у нее улыбка. Он был ужасно рад, что встретил сегодня Франческу.

Ему так нужно было поговорить с кем-то, и более подходящего собеседника Чарли не мог себе и представить. Франческа, как никто другой, понимала его, ибо сама прошла через ад измены и предательства.

— А вот Пьер считал и считает, что все, что с нами случилось, произошло из-за того, что я была слишком увлечена нашей девочкой, зациклена на ней. Действительно, после родов я оставила работу, но дело совсем не в том, что я слишком любила Моник. Когда мы познакомились с Пьером, я работала в Париже моделью, но тогда я оставила карьеру ради него, о чем он теперь предпочитает не вспоминать. Потом я училась в Сорбонне и получила степень, ничто не мешало мне продолжать заниматься искусством, но, поймите меня правильно, Чарли, быть матерью, просто матерью, мне нравилось куда больше. И я любила Пьера, мне нравилось быть его женой.

— Это тоже работа, — вставил Чарли, но Франческа отрицательно покачала головой.

— Мне это было совсем нетрудно. Я хотела все время быть с моей девочкой, хотела ухаживать за ней, делать все, чтобы она росла веселой, здоровой, уверенной в себе. Но я следила за собой и своей фигурой, чтобы оставаться в форме, быть красивой и привлекательной, потому что мне казалось, что этого хочет Пьер. Я очень старалась, Чарли, честное слово, старалась, но… бывают, наверное, такие ситуации, когда ты просто не можешь победить, какие бы усилия ты ни прилагал. Иначе я просто не могу объяснить того, что произошло с нами.

Может быть, некоторые браки обречены с самого начала?

Она действительно так считала, и Чарли, по крайней мере в этот момент, был с ней вполне согласен.

— В последнее время я тоже пришел к такому выводу, — кивнул он. — Наш брак с Кэрол казался мне чуть ли не идеальным, но сейчас я понимаю, что был слеп и глуп. Вы ведь тоже очень любили своего мужа?

Франческа кивнула, и Чарли, воодушевившись, продолжал:

— В итоге оказалось, что у нас с вами то ли глаза были не на месте, то ли мозги. Теперь Кэрол выходит замуж за шестидесятилетнюю развалину — за старика, который всю жизнь только и делал, что коллекционировал хорошеньких девиц, а ваш бывший муж женится на двадцатилетней девчонке и начинает делать ей детей. Как такое можно было предвидеть? Кто ответит нам? Не к гадалке же, в самом деле, обращаться! Можно, правда, попробовать сделать вот как… В следующий раз — если у меня будет следующий раз — я стану все время спрашивать у своей жены: "Как ты? Как я? Как мы?

Ты счастлива? Изменяешь ли ты мне, и если нет, то почему?"

Франческа не выдержала и рассмеялась, но Чарли не шутил, или, вернее, хотел быть серьезным. То, что с ним случилось, заставило его о многом задуматься. Но он не знал, удастся ли ему воспользоваться новыми познаниями на практике.

Франческа неожиданно погрустнела.

— Вы храбрее меня, Чарли, — сказала она. — Для меня никакого «другого раза» просто не может быть. Я уже решила.

Она сказала ему это потому, что хотела стать его другом — не больше. Романтическое увлечение не входило в ее планы.

— Вы не можете этого решить, — твердо сказал Чарли. — Никто не знает своего будущего!

— Могу, — возразила Франческа. — Я — могу.

Никто больше не завладеет моим сердцем, чтобы потом растоптать его.

— А вдруг следующий раз обойдется без портретов на журнальных обложках и рекламы по телевидению? — поддразнил ее Чарли. — Или наоборот:

Заранее продайте права на показ вашего очередного мужа, и будете спокойно получать проценты.

Франческа через силу улыбнулась, но ее улыбка тотчас же погасла. Очевидно, даже сейчас она не могла шутить на эту тему.

— Вы просто плохо представляете себе, что это такое! — сказала она с чувством, но Чарли достаточно было просто заглянуть в ее глаза, чтобы понять, каково ей пришлось. В ее чудных зеленых глазах не было ничего, кроме боли, и он невольно вспомнил слова Моник о том, как ее мать плакала сутками напролет. Именно поэтому Франческа старалась держаться подальше от людей и так неохотно шла на контакт, именно поэтому она встретила его появление в штыки, однако сейчас Чарли забыл о своем потрясении и был полон сострадания к этой несчастной и милой женщине. Повинуясь безотчетному порыву, он поднялся, обнял ее за плечи и прижал к себе, и Франческа не отшатнулась — она поняла, что в этом жесте нет ни угрозы, ни посягательства на ее свободу. Он предлагал ей свою дружбу, и Франческа приняла его предложение.

— Знаешь, что я тебе скажу, — проговорил Чарли, вдруг переходя на «ты». — Когда в следующий раз ты решишь броситься в эту авантюру — ну, в ту, которую некоторые именуют «священным и нерушимым союзом двух любящих сердец», — я хотел бы представлять твои интересы. Хочешь, я буду твоим брачным агентом?

Франческа покачала головой;

— На твоем месте я бы на это не рассчитывала, Чарли… Этого не будет. Только не со мной.

Чарли понял, что она действительно решила это твердо и переубедить ее вряд ли кому удастся.

— Тогда давай заключим что-то вроде договора, — предложил он, желая снова вернуть разговор в русло легкой, шутливой беседы. — Скажем, мы условимся, что ни один из нас не должен больше жениться и выставлять себя наивным глупцом перед всем белым светом. Но если кто-то из нас двоих все же вступит в брак, то и другой обязан будет поступить так же. Ну как, согласна?

— Мне это что-то напоминает, — отозвалась Франческа, задумчиво глядя на него.

— Я знаю. Подвиг камикадзе.

— Скорее — групповое самоубийство.

Она знала, что Чарли шутит, что он старается ради нее, и… не имела ничего против. Впервые за много месяцев Франческа смеялась над своей бедой и — как ни странно — чувствовала себя намного лучше. Во всяком случае, на душе у нее не было прежней, уже привычной тяжести. Что касалось Чарли, то она не думала, что сделала для него так же много, как он для нее, но, когда она сказала ему об этом, Чарли с горячностью ей возразил.

— Мне нужно было с кем-то поговорить, и я рад, что смог поговорить именно с тобой, — сказал он и добавил смущенно:

— Спасибо тебе, Франческа.

Она смущенно пожала плечами и посмотрела на часы. Пора было прощаться — ей еще надо было забрать дочь.

— Мне очень жаль, что приходится уходить, — сказала она. — С вами… с тобой все будет в порядке?

Чарли с энтузиазмом кивнул головой. Сейчас он видел в ней ту Франческу, какой она, наверное, была когда-то, — добрую, открытую, нежную.

— Конечно, — храбро солгал он. На самом деле он знал, что ему еще предстоят горькие часы одиночества, собирался сразу же вернуться в шале и попытаться примириться с тем, что Кэрол и Саймон станут мужем и женой. Он знал, что это будет нелегко, но прежнего ужаса он уже не испытывал.

— Минутку, Франческа, — спохватился он, — как насчет того, чтобы поужинать завтра вместе?

Ты, я и Моник? Я наконец-то привезу книги, — поспешно добавил он. Чарли вдруг испугался, что Франческа откажется, если решит, что он приглашает ее на свидание.

Франческа задумалась, и на мгновение Чарли показалось, что она и вправду скажет ему. Наверное она каким-то шестым чувством поняла, что этот человек не причинит ей боли. Похоже, Чарли отлично понял, что она хотела ему сказать, и не собирался навязываться ей ни в мужья, ни в любовники. Франческа могла быть ему только другом, и если он готов был с этим смириться, то она ничего не имела против совместного ужина.

— Договорились, — сказала она наконец очень решительно, и Чарли широко и с облегчением улыбнулся.

— Мы отлично проведем время, — уверил он ее. — Ужин в самом дорогом ресторане Дирфилда… Я надену свой черный галстук. А может быть, лучше смокинг? Правда, у меня нет смокинга…

Он снова заставил ее рассмеяться, и Франческа уже без страха села в его машину, до которой они незаметно дошли за разговором. Ее машина стояла дальше по улице, и Чарли подвез ее до этого места.

— Я заеду за вами в шесть! — сказал он, чувствуя себя совсем как раньше, когда он еще был нормальным Чарли, не чокнутым и несчастным, а вполне живым — сильным и уверенным в себе мужчиной.

— Мы будем готовы, — пообещала Франческа, прощаясь, и Чарли посмотрел на нее с легкой печалью.

— Франческа… спасибо! — проговорил он, и голос его чуть заметно дрогнул.

Потом он отъехал, а Франческа еще долго с удивлением смотрела ему вслед. А Чарли ехал и думал о том, что узнал о Франческе. Страшно подумать, что ей пришлось вынести. Унижения, горечь, боль, предательство… Порой люди поступали со своими близкими так жестоко, что этому невозможно было найти никакого рационального объяснения. Даже Кэрол обошлась с ним вовсе не так уж плохо — она просто разбила ему сердце. А это почему-то начинало казаться Чарли не самым ужасным прегрешением.

Так Чарли доехал до своего дома и, уже отпирая дверь старинным ключом, подумал о Cape — о тех чудовищных унижениях, которым подверг ее Эдвард, и б счастье, которое она обрела с Франсуа.

Как она смогла так решительно покончить со старой жизнью и начать новую? Как она сумела преодолеть свою боль и недоверие? Откуда взялось у нее столько сил, чтобы снова любить?

И все же даже после разговора с Франческой он не мог не думать о Кэрол. Чарли думал о ней, даже когда погасил свет и лег, хотя в последние дни все его мысли были заняты только историей Сары и Франсуа. Размышляя над загадками своей собственной жизни, он решил пока не брать в руки дневников Сары. Возможно, в них действительно было все, что ему нужно, но он не хотел пользоваться готовыми рецептами, пусть они даже исходили от такой замечательной женщины, как Сара Фергюссон. Чарли чувствовал, что ему пора вернуться в реальный мир, чтобы самому заняться своей судьбой.


Глава 3 | Наваждение | Глава 5



Loading...