home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 27

Когда Кизия проснулась, то увидела Алехандро. Он сидел и тихо смотрел на нее. Усталый, взъерошенный… вокруг стоят пустые чашки… Вид у него такой, будто он всю ночь провел на стуле, да так оно и было.

Она долго наблюдала за ним. Глаза ее, казавшиеся очень большими, болели. Было трудно моргать.

— Проснулась? — спросил он хриплым шепотом.

Пепельницы наполнены до краев. Она кивнула.

— Я не могу закрыть глаза. Он улыбнулся ей.

— Ты еще не оправилась. Почему бы тебе не поспать еще?

Она только покачала головой, на глаза навернулись слезы. Но и это не помогало.

— Я хочу встать.

— И делать что? Он заволновался.

— Пи-пи.

Она улыбнулась и проглотила слезы.

— Кизия!

Он улыбнулся ей по-братски, усталой улыбкой.

— Знаешь что? — Она с любопытством разглядывала его.

— Что?

— Ты выглядишь ужасно. Ты всю ночь не ложился, да?

— Я подремал. Не беспокойся за меня.

— Почему же?

Она вылезла из постели и направилась в туалет, задержавшись в дверях.

— Алехандро, когда я смогу увидеть Люка?

— Не раньше чем завтра.

Значит, она все помнит. Он думал, что после укола придется танцевать от печки. Сейчас шесть часов утра.

— Сегодня или завтра?

— Завтра.

— А почему не раньше?

— Потому что там только два дня для посещений — среда и воскресенье. Завтра среда. Такие правила.

— Ублюдки!

Она хлопнула дверью, а он закурил. Четвертая пачка со вчерашнего вечера. Адская ночь. Она пока не видела, что появилось в газетах. Эдвард звонил в эту ночь четыре раза. Услышав в Нью-Йорке новости, он чуть не сошел с ума.

Когда она вернулась, он сидел на краю постели и доставал сигарету из пачки. Усталая, осунувшаяся, бледная. Загар куда-то исчез, вокруг глаз темные круги.

— Леди, вы выглядите неважно. Мне кажется, вам рано вставать.

Она ничего не ответила. Сидела спиной, курила и качала головой.

— Кизия?

— Да?

Когда она повернулась, он увидел, что она опять плачет. Она была безутешна, как маленький ребенок.

— О Господи, Алехандро. Почему? Почему такое случилось с нами? С ним?

— Потому, что такова жизнь. Назови это судьбой, если хочешь.

— Я бы назвала это проклятием.

Он устало улыбнулся и вздохнул.

— Малыш…

Ей следовало знать, но было тяжело говорить об этом.

— Да?

— Не знаю, помнишь ли ты, но газетчики сделали несколько снимков, когда уводили Люка.

Затаив дыхание, он следил за выражением ее лица и понял, что она не помнит.

— Эти подонки, почему они лишили его возможности уйти достойно? Отвратительные, безнравственные…

Алехандро покачал головой.

— Кизия, они сняли тебя. Его слова вызвали эффект разорвавшейся бомбы.

— Меня? Он кивнул.

— Господи!

— Они решили, что ты его дама сердца, мне пришлось попросить адвоката позвонить им с просьбой не публиковать снимки и не называть твоего имени. Но к тому времени они уже выяснили, кто ты. Кто-то увидел снимки, когда их проявляли. Не повезло.

— Они напечатали снимки? Она сидела не шевелясь.

— На первой полосе. Эдвард звонил несколько раз.

Кизия откинула голову и рассмеялась. Это был нервный, истерический смех. Неожиданная для него реакция.

— Кажется, на этот раз мы купились. Разве нет? Эдвард, должно быть, умирает, бедняга.

В голосе ее, однако, звучало раздражение, а не сочувствие.

— Мягко говоря.

Алехандро испытывал что-то вроде жалости к человеку, который казался просто убитым, раздавленным предательством.

— Ну, как говорится, за все приходится платить. Насколько ужасны снимки?

— Насколько вообще возможно.

Она была в истерике в тот момент, когда фотографы их заметили. Алехандро вынул из-под кровати газеты и протянул ей. На первой странице была фотография, запечатлевшая лишившуюся чувств Кизию в объятиях Алехандро.

Увидев это, она съежилась и взглянула на подпись: «Знатная наследница Кизия Сен-Мартин, тайная подруга бывшего заключенного Лукаса Джонса, потерявшая сознание после…» Это было хуже, чем они представляли.

— Мне кажется, Эдвард больше всего обеспокоен тем, в каком состоянии ты сейчас находишься.

— Да уж. Эта история его подкосит. Ты не знаешь Эдварда.

Она была похожа на ребенка, испытывающего страх перед своим отцом. Это показалось Алехандро странным.

— Он знал о Люке?

— Не все. Фактически он знал, что я брала у него интервью и что в последние несколько месяцев в моей жизни кто-то появился. Я думаю, все равно рано или поздно это бы выяснилось. Мы были очень счастливы. Жалко, конечно, что все так произошло. Звонили из газет?

— Несколько раз, я сказал им, что нет ничего нового и что ты улетела обратно в Нью-Йорк. Думаю, теперь они отстанут от тебя и будут ждать в аэропорту.

— И в вестибюле.

Об этом он не подумал. Что за сумасшедшая жизнь!

— Мы позвоним менеджеру и договоримся переехать отсюда. Я хочу перебраться в «Ритц». Там они нас не найдут.

— Нет, конечно. Но тебе не избежать огласки, если ты хочешь пойти завтра к Люку в тюрьму.

Она встала и посмотрела на него с ледяным выражением.

День пролетел в молчании и сигаретном дыму. Их переезд в «Ритц» прошел незамеченным. Пятидесятидолларовый «подарок» хозяйке возымел действие. Она проводила их через запасной выход. Никто не позвонил им в «Ритц».

Кизия сидела, погрузившись в свои мысли, и почти не разговаривала. Она думала о Люке и о том, какой вид был у него, когда его уводили… и перед этим, в библиотеке суда. Он был тогда еще свободным человеком, в те последние драгоценные минуты. Из «Ритц» она позвонила Эдварду. Разговор был коротким и мучительным. Оба плакали. Эдвард без конца повторял: «Как ты могла сделать это?» При этом он не произносил «со мной», но это и так было понятно. Он хотел, чтобы она вернулась домой или разрешила ему прилететь к ней. Когда она отказалась, он взорвался.

— Эдвард, ради Бога, не дави на меня сейчас!

Она кричала сквозь слезы, недоумевая при этом, почему они продолжают бросать обвинения друг другу. Какая разница, кто кому что сделал. В том, что случилось с Кизией и Люком, Эдвард не был виноват, так же как и Кизия ничего не сделала Эдварду плохого, во всяком случае, умышленно. Все они попали в тиски судьбы, и ничего с этим не поделать.

— Ты доЛжна вернуться домой, Кизия! Подумай, что с тобой будет!

— Все уже произошло. Раз уж это попало в газеты, где я нахожусь — не имеет значения. Я могу улететь хоть в Танжер, меня все равно достанут.

— Это все невероятно. Я до сих пор не понимаю… Кизия… Господи, девочка, ты должна была знать, что с ним это случится. История, которую ты рассказывала о его болезни… ты именно это имела в виду?

Она молча кивнула в трубку, он повторил резче.

— Да?

— Да.

Ее голос звучал так тихо, был таким надломленным и больным.

— Почему ты мне не сказала?

— Ну как я могла?

Когда оба узнали правду, воцарилось молчание.

— Я до сих пор не понимаю, как ты позволила вовлечь себя… Ты же писала о такой возможности. Как…

— О, замолчи, Эдвард. Да, писала. И все. Писала. И перестань кудахтать. Мне тяжело, нам обоим тяжело, но поверь мне, ему в тысячу раз тяжелее сейчас, потому что он в тюрьме.

Повисла мертвая тишина, а потом Эдвард ядовито, что было ему несвойственно и лишь однажды проявилось когда-то, произнес:

— Мистер Джонс привык к тюрьмам, Кизия.

Она хотела немедленно положить трубку, но не решилась. Прервав разговор, она бы разорвала нечто большее — ей все еще была нужна эта ниточка. В какой-то степени Эдвард был единственным, кто с ней остался.

— Тебе есть еще что сказать?

Она говорила почти таким же злым голосом, как раньше. Ей хотелось ударить его, но не потерять совсем.

— Да. Возвращайся домой. Немедленно.

— Нет. Что-нибудь еще?

— Я не знаю, как заставить тебя подумать, Кизия, но посоветовал бы вести себя разумно. Ты можешь потом всю жизнь жалеть об этом.

— Да, но совсем не по той причине, по которой ты думаешь, Эдвард.

— Ты даже не представляешь, как это может повлиять…

Его голос звучал печально. В какой-то момент он будто обращался не к Кизии, а к духу ее матери. Они оба знали об этом. Теперь Кизия была уверена. Теперь она поняла, почему он говорил ей о матери и ее любовнике. Теперь она все знача.

— Повлиять на что? На мое «положение»? Мое «влиятельное положение», как говорила тетя Хил? Повлиять на мои шансы найти мужа? Да я и гроша ломаного за это сейчас не дам. Меня беспокоит только Люк, Эдвард. Я волнуюсь за Лукаса Джонса! Я люблю его!

Она опять сорвалась на крик.

В трех тысячах миль от нее по лицу Эдварда текли слезы.

— Если я смогу сделать хоть что-нибудь для тебя, сообщи.

Это был голос ее адвоката, доверенного лица, ангела-хранителя. Но не друга. Что-то сломалось, трещина в их отношениях достигла пугающих размеров. Для них обоих.

— Хорошо.

Они не попрощались, и Эдвард повесил трубку. Кизия долго еще сидела, держа в руках ставший мертвым телефон, а Алехандро молча смотрел на нее.

По ее щекам текли слезы. Прощание. Второй раз за два дня. Так или иначе, но она потеряла их обоих, мужчин, которых любила. Так же как когда-то потеряла отца. Она предала Эдварда. То, чего он больше всего опасался, в конце концов произошло. Сидя в своем офисе, Эдвард тоже понял это. Мрачный, он подошел к двери, тщательно запер ее, вернулся к своему письменному столу и, связавшись по внутреннему телефону со своей секретаршей, сухо попросил не беспокоить. Потом, осторожно подвинув в сторону почту на своем столе, он положил голову на руки и разразился душераздирающими рыданиями. Он потерял ее… потерял их обеих… Из-за мужчин. Эдвард лежал так и думал, почему обе женщины, которых он любил… репетитор… а сейчас этот… этот… уголовник… ничтожество!

К своему удивлению, он заметил, что выкрикнул последнее слово, и, к еще большему удивлению, осознал, что перестал рыдать. Подняв голову, откинулся на спинку стула и глубоко задумался. Временами он просто не мог понять, что происходит. Никто не играл по правилам. Даже Кизия, а он ее этому учил. Он покачал головой, дважды всхлипнул и начал просматривать почту.

Джек Симпсон, позвонив, выразил ей свое сочувствие. И сожаление по поводу того, что познакомил ее с Люком. Этот звонок только ухудшил ее настроение. Кизия пыталась уверить его в том, что он сделал ей лучший в ее жизни подарок, но в голосе звучали слезы.

Алехандро пытался уговорить ее прогуляться, но она не хотела двигаться — сидела в гостиничном номере с затянутыми шторами, курила, пила чай, кофе, воду, виски, изредка ела и думала. Глаза ее наполнялись слезами, тонкие руки дрожали. Она теперь боялась выходить, боялась репортеров и ждала телефонного звонка от Люка.

— Может быть, он позвонит.

— Кизия, он не может позвонить из тюрьмы. Ему никто не разрешит.

— А вдруг разрешат.

Спорить с ней было бесполезно. Она как будто ничего не слышала, а если что и слышала, то не реагировала. Для нее существовали только ее собственный внутренний голос и отзвуки голоса Люка.

Было уже за полночь, когда Алехандро удалось уговорить ее лечь в постель.

— Что ты здесь делаешь?

Она разглядела очертания его фигуры на стуле, в углу. Ее голос звучал странно.

— Я хотел немножко посидеть здесь, возле тебя. Тебе это мешает уснуть?

Она попыталась в темноте коснуться его руки. Не находя опять нужных слов, она лишь покачала головой и заплакала. Невыносимый день. Не такой напряженный, как предыдущий, но еще более изматывающий. Нескончаемая боль давила сердце.

Он услышал приглушенные рыдания в подушку, подошел и сел на край постели.

— Кизия, не надо.

Он гладил ее волосы, руку, а тело ее содрогалось от рыданий. Она оплакивала Люка.

— Ах, малыш… девочка моя, почему это случилось с тобой?

Она была такой беззащитной, ей никогда еще не приходилось бывать в подобной ситуации. Слезы снова навернулись Алехандро на глаза, но она не могла их видеть.

— Это все не со мной, Алехандро. Это случилось с ним.

Ее голос горько и устало звучал сквозь слезы.

Он долго гладил ее волосы, пока она наконец не уснула. Поправил одеяло и нежно дотронулся до ее щеки. Во сне она выглядела совсем юной. Напряжение исчезло с ее тонкого лица. Все горькое, что произошло с ней в этом огромном и страшном мире, было для нее шоком. Но она пыталась мужественно встречать удары судьбы.

Он услышал тихий стук в дверь и с трудом оторвал голову от подушки. Долго не мог заснуть вчера, а сейчас только пять минут седьмого.

— Кто там?

— Я, Кизия.

— Что-нибудь случилось?

— Я просто подумала, может, уже пора вставать?

Она собиралась сегодня к Лукасу. На ходу натягивая брюки и устало улыбаясь, Алехандро подошел к двери и открыл ее.

— Успокойся, Кизия. Почему бы тебе не поспать еще немножко?

Она стояла босиком, в голубой фланелевой ночной рубашке и белом атласном пеньюаре. Ее длинные черные волосы были распущены. Ожившие глаза выделялись на очень бледном лице.

— Я не хочу спать. Я проголодалась. Я тебя разбудила? —

— Нет, нет. Конечно, нет. Я всегда встаю в шесть. Фактически я не сплю уже с четырех часов.

Он посмотрел на нее с упреком, и она засмеялась.

— Хорошо, хорошо. Я поняла. Сейчас не слишком рано, чтобы заказать тебе кофе, а мне чай?

— Дорогая, это тебе не «Фермой». Ты действительно не можешь дождаться, когда мы поедем? Она кивнула.

— Когда я смогу его увидеть?

— Я не думаю, что они пустят тебя раньше одиннадцати-двенадцати.

Господи, они могли бы еще поспать часа четыре. Алехандро молча пожалел о потерянном времени. Он был полуживым.

— Ну, раз уж мы встали, мы можем и не ложиться больше.

— Вот и отлично. Это то, что я хотел услышать, Кизия. Если бы я тебя так не любил, а твой Люк не был таким гигантом, я, думаю, отшлепал бы тебя сейчас.

Она довольно улыбнулась.

— Я тоже тебя люблю.

Он усмехнулся, сел и закурил. Она уже курила, и он заметил, что рука ее все еще дрожит. Не считая этого и бледности, она выглядела значительно лучше. В глазах снова появилась живость, напоминающая о прежней Кизии. Она, безусловно, была борцом по натуре.

Он исчез в ванной комнате и вышел оттуда свежий, причесанный и в другой рубашке.

— О, посмотрите, как он мило выглядит! Она была бодрой и шутила. Не то что утром предыдущего дня. Это утешало.

— Сегодня утром ты нарываешься на неприятности. Разве нет? Тебе никто никогда не говорил, что, пока мужчина не выпил первой чашки кофе, на него лучше не смотреть?

— Ишь ты!

Он погрозил ей пальцем. Она засмеялась.

— Вытащила меня из теплой постели, а сама, наверное, будешь еще часа два одеваться. — сказал он, кивнув на ночную рубашку и халат.

— Мне нужно пять минут.

Она сдержала слово. В это утро она все делала очень быстро, как ребенок, которого обещали отвести первый раз в цирк и который встал ни свет ни заря, нервничает, прыгает, а к завтраку уже обессилел.

Мысли Алехандро все время возвращались к Люку. Как он все это переносит? Как себя чувствует? О чем думает? Адаптировался ли снова к тюремной жизни, испытывая состояние холодного безразличия к утерянным надеждам, или остался самим собой? А если стал опять таким, каким уже однажды был, как это ударит по Кизии? Какое впечатление произведет на нее свидание? В отличие от нее Алехандро слишком хорошо представлял себе, что их ждет сегодня. Толстое стекло окна. Разговор по намертво прикрученному телефону. Люк в отвратительной мятой тюремной куртке, едва прикрывающей локти и колени. Он будет делить свою камеру с полудюжиной других заключенных, есть бобы, черствый хлеб и что-то похожее на мясо, пить бурду, именуемую кофе, и мучиться от отсутствия туалетной бумаги. Кизия увидит, какое это адское место, куда приходят сводники и проститутки, воры и обезумевшие от горя матери, девчонки-хиппи с оборванными детьми на руках или за спиной. Там будут шум, и зловоние, и тяжелые сцены. Сколько она сможет выдержать? Сможет ли Люк вести ее дальше по жизни? Пока что все ложилось на его плечи. Забота о Кизии.

Его размышления снова прервал стук в дверь. Опять Кизия. Но уже одетая и готовая идти.

— Ну и мрачный у тебя вид. Видимо, то, о чем он думал, отразилось на лице.

— Утро не самое лучшее время для меня. Зато у тебя отличный вид. Ты выглядишь очень мило — для кафетерия на автобусной станции.

Она была, как обычно, очень модно одета. Но он опять почувствовал в ней какой-то надлом, вызывающий в нем беспокойство. А что, если она сломается?

— Может быть, нам вызвать такси?

— Перебравшись в «Ритц», они расстались с лимузином, купив молчание шофера непомерными чаевыми.

— Мы можем пойти пешком. Я знаю место здесь неподалеку.

В утреннем тумане они медленно, рука об руку, спустились с холма.

— Действительно красивый город. Правда, Ал? Может быть, мы сможем немножко погулять потом.

Он надеялся, что этого не произойдет. Он надеялся, что Люк уговорит ее улететь в Нью-Йорк. В конце недели Люка отправят снова в Квентин, и нет никакого смысла ей ждать. Все равно она не сможет навещать его без специального разрешения, а на то, чтобы его получить, нужны недели. Раньше или позже, ей придется уехать домой. Лучше раньше, чем позже.

Кафетерий был полон. Там было тепло и работал музыкальный автомат. Аромат кофе смешивался с запахом пота и курева. Она была единственной женщиной здесь, но удостоилась лишь нескольких равнодушных взглядов.

Алехандро заставил ее заказать завтрак — она скорчила гримасу. Он был неумолим: яичница из двух яиц, бекон, тост и шоколадное пирожное с орехами.

— Господи, Алехандро, я не ем столько даже в обед.

— Потому-то ты так и выглядишь. Тощая аристократка.

— Не будь снобом.

Она съела кусок бекона и играла тостом. Нетронутая яичница уставилась на нее двумя глазами.

— Ты ничего не ешь.

— Не хочу.

— И слишком много куришь.

— Да, папочка, что-нибудь еще?

— Как хотите, леди. Послушай, ты бы лучше следила за собой, а то я пожалуюсь боссу.

— Ты скажешь Лукасу?

— Если будет нужно.

В ее глазах мелькнула тревога.

— Послушай, Алехандро, серьезно…

— Да?

Он засмеялся, увидев ее смущение.

— Я серьезно. Не расстраивай Люка. Достаточно будет ему увидеть тот ужасный снимок в газете.

Алехандро кивнул, прекратив поддразнивать ее. Они оба видели сегодня маленькую заметку на третьей полосе «Кроникл»: «Мисс Сен-Мартин не возвратилась пока в Нью-Йорк. Предполагают, что она скрывается где-то в городе. По слухам, она может быть госпитализирована в связи с нервным потрясением, которое, судя по снимкам, пережила. Предполагают также, что, если она все еще находится в городе, она может в один из посетительских дней попытаться увидеть Люка, если, конечно, мисс Кизия Сен-Мартин не использует связей для того, чтобы получить привилегии, позволяющие частные визиты к мистеру Джонсу».

— Вот так так! А я не подумала об этом.

— Хочешь попытаться? Это может избавить тебя от лишних встреч с прессой. Совершенно очевидно, что они будут караулить тебя в посетительские дни.

— Ну и пусть. Я буду ходить в те же дни, что и все, на тех же основаниях.

Алехандро кивнул. Потянулись оставшиеся часы до визита. Кажется, прошли недели, пока наконец время не приблизилось к без четверти двенадцать.


Глава 26 | Обещание страсти | Глава 28



Loading...