home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 28

— Ты готова?

Она кивнула и взяла свою сумочку.

— Кизия, ты неподражаема.

Она выглядела как очень привлекательная молодая женщина, у которой никаких забот. И дело не только в косметике, а главным образом в том, как она держится, какое у нее выражение лица.

— Спасибо, сэр.

Он чувствовал, что она напряжена, — но до чего хороша! И абсолютно не похожа на ту рыдающую женщину, которую он держал в своих объятиях в коридоре Сити-Холла два дня назад. До кончиков ногтей леди…

Ее выдавали только руки — слегка дрожат.

Увидев ее, Алехандро задумался. Так вот что это такое — печать класса: старайся никогда не показывать своих чувств, будто у тебя не бывает тяжелых минут. Просто расчеши волосы, зачеши их назад в элегантный маленький узел, напудри нос, изобрази улыбку и говори негромким, мягким голосом. Не забывай «спасибо» и «пожалуйста» и улыбайся швейцару. Признаки хорошего воспитания. Как дрессированная собака или хорошо обученная лошадь.

— Ты идешь, Алехандро? Она спешила уйти из отеля.

— Господи, леди, мне с трудом удается привести мысли в порядок, а ты стоишь здесь так, будто собираешься на чайную церемонию. Как тебе Это удается?

— Привычка. Я так живу.

— Я думаю, не очень здоровая привычка.

— Конечно. Из-за этого половина людей, с которыми я вместе росла, стали алкоголиками. Другие держатся на наркотиках, и через несколько лет многие из них погибнут от болезней сердца. Есть такие, что уже успели умереть. — Воспоминания о Тиффани пронеслись в ее голове. — Всю жизнь ты прячешь свои чувства, а потом в один прекрасный день вдруг взрываешься.

— Как тебе удается держаться? Он спускался следом за ней по плохо освещенной гостиничной лестнице.

— Мне помогает то, что я пишу. Помогает выпустить пар… И я могу оставаться сама собой с Люком… а сейчас с тобой.

— Больше ни с кем?

— Пока нет.

— Но так же нельзя жить.

— Ты знаешь, Алехандро, — сказала она, садясь в такси, — когда ты все время притворяешься, ты в конце концов действительно забываешь, кто ты на самом деле и что чувствуешь. Ты сливаешься со своим имиджем.

— А почему же этого не случилось с тобой, малыш? — Сказав это, он посмотрел на нее. Она была пугающе спокойна.

— Моя писанина, мне кажется, позволяет мне отвести душу. Остаться самой собой. Если такой возможности нет и ты постоянно держишь все в себе, рано или поздно это разъест тебя изнутри.

Она снова вспомнила о Тиффани. Сколько всего случилось за эти годы с ней и ее друзьями. После окончания колледжа две ее подруги покончили с собой.

— Люку будет приятно тебя увидеть.

Она была неотразима. Алехандро догадывался, почему она надела это безукоризненное черное пальто, черные габардиновые брюки и черные замшевые туфли. Не для Лукаса. А чтобы выглядеть на следующем газетном снимке в полном порядке. Элегантной, собранной и изысканной. Обморока в тюрьме не будет.

— Ты думаешь, там будут газетчики?

— Я не думаю, я уверен.

И они там были. Кизия и Алехандро подъехали к Дому правосудия на Брайант-стрит. Невыразительное серое здание ничем не напоминало величественный Сити-Холл. У входа уже крутилась пара писак, поджидая ее. Другие дежурили у запасного выхода. У Кизии было такое же чутье на них, как у Люка — на полицию. Она повисла на Алехандро, хотя со стороны казалось, что слегка опирается на его руку, и спокойно надела темные очки. На губах ее блуждала слабая улыбка.

Она проигнорировала репортера, окликнувшего ее по имени; другой говорил в это время по радиотелефону. Теперь они знали, что их ждет. Алехандро внимательно изучал лицо Кизии, пока досматривали ее сумку, но она казалась на удивление спокойной. Фотограф щелкнул их в холле с бледно-розовыми мраморными стенами. Наклонив головы, они быстро вошли в лифт. Когда дверь лифта закрылась, Кизии вдруг пришло в голову, что стены были того же цвета, что гладиолусы на итальянских похоронах, которые ей однажды пришлось наблюдать, и она засмеялась.

Они поднялись на шестой этаж. Алехандро быстро провел ее к какой-то странной лестнице. — Повеяло Стиксом?

В ее голосе звучали ирония и озорство, удивившие его. Та ли это Кизия, которую он знал?

Она поправила очки. Он взял ее за руку, и они встали в конец очереди. Мужчина перед ними еле держался на ногах. От него разило спиртным. Перед ним стояла плачущая тучная негритянка. Где-то выше слышались крики детей. Стайка развеселых хиппи подпирала стену. Все стояли в длинной очереди, вьющейся вверх по лестнице к столу, куда подходили один за другим. Документ, удостоверяющий личность посетителя, фамилия заключенного. После этого выдавалась маленькая розовая карточка с номером окна и номером группы, написанным римскими цифрами. Они попали в группу II. Те, кто был в группе I, уже толпились внутри. Лестница забита людьми, но репортеров не видно.

Они прошли внутрь, в залитую светом неоновых ламп комнату, где ничего не было, кроме еще одного стола, двух охранников и трех рядов скамеек. Через эту комнату можно было попасть в узкое помещение с рядом окошек, под которыми вдоль стены тянулись телефоны. У каждого окошка — стул для посетителей. О комфорте говорить не приходится. Группа I заканчивала свое посещение. Оставалось от пяти до двадцати минут, в зависимости от настроения охранников. Кругом растревоженные лица, принужденные улыбки. Женщины смеялись и плакали. Заключенные были как роботы — они смягчались только при взгляде на детей. Все это разрывало сердце.

Алехандро с беспокойством смотрел на Кизию. По ее бесстрастному лицу ничего нельзя было определить. Она улыбнулась и закурила сигарету. Неожиданно откуда-то налетели фотографы — трое с камерами — и два репортера.

Алехандро почувствовал приступ клаустрофобии. Это он-то! А как она все перенесет? Посетители смотрели удивленно, кто-то попятился, кто-то рванулся вперед — любопытно же, что происходит. Все превратилось в хаос. А посреди — Кизия, в темных очках, строгая, совершенно спокойная.

«Вы принимаете успокоительное? Виделись вы с Люком Джонсом после суда? Вы были… Вы будете… Почему?» Она не произносила ни слова, только отрицательно качала головой, — мол, «мне нечего сказать. Комментариев не будет».

Алехандро ничем не мог ей помочь. Она продолжала сидеть, наклонив голову, будто оттого, что на них не смотрела, они могли исчезнуть. Вдруг она встала:

— Достаточно, я думаю, мне нечего сказать. — Теперь она произнесла это вслух.

Засверкали вспышки фотоаппаратов. Охранники поспешили ей на помощь: репортерам было предписано ждать на улице — они мешали нормальной работе. Даже заключенные прекратили разговоры с посетителями и взирали на толпу вокруг Кизии, на всю эту суматоху.

Охранник отозвал ее к столу. Фотографы и репортеры неохотно разошлись. Алехандро последовал за ней, осознав вдруг, что с момента, как все это началось, он не вымолвил ни слова — растерялся. Ему никогда не приходилось попадать в такую ситуацию, а она справилась с этим прекрасно. Это его удивило. Она не проявила никаких признаков паники. Но ведь для нее это не ново.

Старший охранник предложил им сопровождение, когда они будут выходить. Они спустятся на лифте прямо в полицейский гараж, где их будет ждать такси. Алехандро подпрыгнул от радости, услышав это. Кизия с благодарностью приняла предложение. Она побледнела, руки ее дрожали. Атака фотографов сделала свое дело.

— Как вы предполагаете, могу я видеть мистера Джонса приватно, где-нибудь здесь?

Ее быстро покидала решимость отказаться от особых привилегий. Любопытная толпа начинала досаждать не меньше, чем репортеры. Но ее просьба была отклонена. Тем не менее одному из молодых охранников поручили находиться рядом.

Прозвучал голос, провозгласивший конец первого сеанса, и группу I собрали в накопителе, где все должны были ждать лифта, не мешая следующим. Было странно наблюдать, как изменились лица уходящих: боль, напряжение, улыбки исчезли. Женщины сжимали клочки бумаги, где были записаны просьбы: паста, носки, фамилия адвоката, которого посоветовал сосед по камере.

— Группа два! — Этот голос прервал мысли Кизии. Алехандро взял ее за локоть. Розовая карточка в ее руке была смята — по ней проверили номер окошка, через которое они будут общаться с Люком.

Рядом, с одной и с другой — стороны, сядут другие посетители, но за ними будет стоять прикрепленный охранник. Пришлось долго ждать: минут десять, может быть, пятнадцать. Они показались бесконечными. А потом из-за стальной двери появились заключенные: цепочка грязных, мятых оранжевых роб, небритые, несвежие лица, нечищеные зубы и широкие улыбки. Люк шел пятым. Едва взглянув на него, Алехандро понял, что он в порядке. А Кизия?

Совершенно бессознательно, увидев Лукаса, она вскочила на ноги, вытянулась во весь свой крошечный рост. Она стояла очень прямо, и на лице ее застыла мучительная улыбка. Глаза полны жизни. Она была необыкновенно хороша в эту минуту. А Люку показалась еще прекраснее, чем всегда. Их взгляды встретились, она чуть ли не танцевала на месте. Он подошел к телефону.

— Почему этот болван стоит у тебя за спиной?

— Лукас!

— Хорошо, охранник. Они обменялись улыбками.

— Чтобы сдерживать любопытных.

— Проблемы?

— Фотографы. Люк кивнул.

— Кто-то сказал, что тут какая-то кинозвезда и множество репортеров. Подозреваю, что это ты. Она кивнула.

— Как ты?

— Хорошо.

Ей не надо было доказывать этого, потому что он тут же отыскал глазами Алехандро, который кивнул и улыбнулся.

— Твое фото в газете ужасно, дорогая.

— Да. Точно.

— Я был потрясен, когда увидел. Похоже, ты потеряла сознание.

— Ладно тебе. Я уже в полном порядке.

— Эта сенсационная новость уже докатилась до Нью-Йорка?

Она снова кивнула.

— Господи, ты, наверно, услышала об этом от Эдварда.

— Можно сказать так. Но он выдержит. Она печально улыбнулась.

— А ты?

Он пристально вглядывался в нее. Она кивнула.

— Что он сказал?

— Ничего особенного. Он просто волновался.

— Надо же было тебе пройти еще и через это помимо всего остального!

Они говорили так, будто сидели рядышком на диване.

— Плевать! Знаешь, Лукас, мы были счастливы до сих пор. Это ведь могло случиться давным-давно.

— Да, но мы могли бы попасть в газеты по более приятному поводу.

Она кивнула и засмеялась. Ей не терпелось переключиться на другие темы — ведь оставалось так мало времени.

— Дорогой, тебе, правда, не так плохо?

— Малыш, мне не привыкать к этому дерьму. Нормально.

— Мы все еще помолвлены, мистер Джонс.

— Кизия, я люблю тебя.

— А я тебя обожаю. — Ее лицо вспыхнуло. Она просто таяла от его взгляда. Они обсудили некоторые технические детали, он дал ей список телефонов с просьбой позвонить, хотя в основном обо всех своих делах успел позаботиться сам, еще до суда. Он знал, каковы шансы, — знал лучше, чем она.

Оставшиеся минуты визита прошли в банальных разговорах, шутках, поддразнивании, саркастических описаниях тюремного меню. Он выглядел на удивление хорошо. Превратности судьбы были ему не внове. Несколько минут он говорил с Алехандро, а потом опять обратился к Кизии. Она сняла трубку. Люк повернулся через плечо на голос, звука которого она не слышала.

— Я так и думал. Время заканчивается.

— О! — У нее потемнело в глазах. — Люк!..

— Послушай, малыш. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. Чтобы ты сегодня же улетела в Нью-Йорк. Я уже сказал Алехандро.

— Почему, Лукас?

— А что тебе здесь делать? Болтаться, пока меня не отправят в Квентин, потом ждать три недели, пока я не получу разрешения на визиты, а потом видеть меня по часу каждую неделю? Не глупи, крошка. Я хочу, чтобы ты уехала домой.

Помимо всего прочего, так безопаснее, хотя в данный момент ей ничего не грозит. В его теперешнем положении страсти вокруг должны улечься. Вряд ли кого-нибудь заинтересует Кизия. Он не хотел подвергать; ее даже малейшему риску.

— Уеду в Нью-Йорк, а потом что, Люк?

— Делай все, что захочешь, милая. Пиши, работай, живи. Не ты же в тюрьме, а я. Не забывай этого.

— Лукас, ты… дорогой, я люблю тебя. Я хочу остаться здесь, в Сан-Франциско.

Она была настойчива, но и он не уступал:

— Ты поедешь. В пятницу меня переведут в Квентин. Я сразу запрошу разрешения. Как только получу его, ты сможешь приехать. Это займет около трех недель. Я тебе сообщу тогда.

— Могу я писать тебе?

Он улыбнулся ей, скорчив гримасу.

— Лукас! — Смех разрядил обстановку. — Теперь вижу, что ты в порядке.

— Конечно. И у тебя все будет хорошо. И скажи этому старому черту — моему другу, что, если он не будет заботиться о тебе, ему несдобровать, когда я выйду.

— Очаровательно! Уверена, что он испугается до смерти.

И тут все кончилось. Один охранник что-то сказал Люку с той стороны стеклянной стены; другой, с этой стороны, сказал им, что посещение окончено. Она почувствовала, что Алехандро коснулся ее руки. Лукас поднялся.

— Это все, Кизия. Я буду писать.

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя.

Кажется, весь мир замер, услышав эти слова. Он так смотрел на нее, что слова будто впечатались в ее сердце. Он произнес это и медленно положил трубку. Она, не отрываясь взглядом, провожала его к двери. На этот раз он обернулся с напускной улыбкой и помахал рукой. Кизия помахала в ответ и улыбнулась самой храброй улыбкой. Дверь за ним закрылась.

Охранник отвел их в сторону и проводил к отдельному лифту. Заказанное такси уже ждало в гараже. Репортеров не видно. Через мгновение они уже сидели в машине, быстро удаляясь от Дома правосудия и от Люка. Они снова остались вдвоем, Алехандро и Кизия, но на этот раз ей уже нечего было ждать. Встреча прошла. Слова Люка еще звучали в ушах, а перед глазами стоял он сам — его лицо, прощальный жест руки… Кизии хотелось побыть одной, вспомнить прошлое, подумать о них с Люком… Когда она, пытаясь взять себя в руки, закурила, на ее дрожащей руке засверкал аквамарин…

— Он хочет, чтобы мы вернулись в Нью-Йорк, — сказала она охрипшим голосом, не глядя на Алехандро.

— Я знаю.

Он был готов к борьбе. Его удивило, что Кизия произнесла это так спокойно.

— Ты готова уехать?

Хорошо бы это было так: как можно скорее уехать, к дьяволу, отсюда, чтобы она могла прийти в себя — дома, а не в «Ритце».

— Да. Кажется, есть рейс в четыре. Постараемся успеть.

— Тогда придется бежать.

Он посмотрел на часы.. Она тихо шмыгнула носом.

— Думаю, успеем. — Мысли его были уже далеко. До того момента, как сели в самолет, они больше не произнесли ни слова.


Глава 27 | Обещание страсти | Глава 29



Loading...