home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 30

— Детка, ты выглядишь худющей.

— Марина назвала меня «дивно стройной». Они только что заходили с Хэлперном. Их свадьба была на Новый год в Палм-Бич.

Эдвард опустился рядом с ней на банкетку. Это был их первый ланч за два месяца. Ее вид поразил его: глаза ввалились, кожа на скулах натянулась. Куда делся прежний огонь? Какую цену она заплатила! И за что? Это продолжало ужасать, но он обещал ей не касаться этой темы. Только на таких условиях она приняла его приглашение. Ему так хотелось ее увидеть! Может, еще оставался шанс вернуть то, что они потеряли.

— Извини, что опоздал, Кизия.

— Не беспокойся, любовь моя, я заказала себе рюмку, пока ждала.

Это что-то новое. Утешало только то, что она была безупречно одета. Даже лучше, чем обычно. Через спинку стула перекинуто норковое манто, которое она надевала очень редко.

— Почему ты сегодня такая нарядная, дорогая, собираешься куда-нибудь после ланча? — Столь необычное появление в норковом манто удивило его.

— Я начинаю новую жизнь. Собираюсь осесть дома.

Люк в письме, которое она получила утром, настаивал на том, чтобы она вернулась к своим прежним привычкам. Это было лучше, чем сидеть дома в мрачном настроении (или пить — новая привычка, о которой он не знал). Она решила последовать его совету. Вот почему она приняла предложение Эдварда пойти на ланч и вытащила манто. Но чувствовала она себя отвратительно. Как Тиффани, которая пыталась спрятать болезнь за мятными конфетами и мехами.

— Что ты называешь «новой жизнью»?

Он не осмеливался касаться ее романа с Люком, — может быть, она сама это сделает. Он боялся этого. Он подозвал официанта, чтобы заказать их любимое шампанское «Луи Родерер». Официант, кажется, растерялся, но изобразил понимающую улыбку.

— Ну, скажем, что я попытаюсь быть хорошей девочкой и начну встречаться со старыми друзьями.

— Уитни? — Эдвард слегка оторопел.

— Я сказала — хорошей, а не смешной. Нет, я решила вспомнить прежнее и оглядеться вокруг. Осесть дома.

Принесли шампанское. Официант налил, Эдвард попробовал и одобрительно кивнул. Официант снова налил, теперь уже им обоим. Эдвард поднял бокал, собираясь произнести тост.

— Тогда позволь мне сказать тебе: «Добро пожаловать домой!»

Ему хотелось спросить, извлекла ли она урок, но он не решился. Наверное, извлекла, хотя… наверное, извлекла. В любом случае несчастье состарило ее. Кизия выглядела лет на пять старше своего возраста, особенно в этом сиреневом платье с ниткой замечательного бабушкиного жемчуга. Он вдруг заметил кольцо. Всмотрелся и одобрительно кивнул.

— Очень мило. Новое?

— Да. Люк купил мне в Сан-Франциско. По его лицу пробежала тень — горькое чувство опять одержало верх.

— Понятно.

Дальнейших комментариев не последовало. Кизия уже допила свое шампанское, а Эдвард все еще потягивал свое.

— Как творческие успехи?

— Все наладится. За последнее время я не написала ничего, что мне хоть чуть-чуть бы понравилось. Да, Эдвард, я знаю. То, что ты на меня так смотришь, ничего не изменит. Я сама все знаю.

Она устала видеть недоуменно поднятые брови.

— Да, я не пишу так, как должна бы. Я похудела на двенадцать фунтов с тех пор, как ты видел меня в последний раз, я заперлась дома, потому что боюсь репортеров, и выгляжу на десять лет старше. Я все знаю. Мы оба знаем, что я пережила трудное время. И оба мы знаем почему. Перестань смотреть так неодобрительно. Это смертельно скучно.

— Кизия!

— Да, Эдвард?

Он вдруг понял по ее глазам, что она выпила больше, чем он думал. Он был так изумлен, что круто развернулся и пристально посмотрел на нее.

— Что теперь? Моя тушь смазалась?

— Ты пьяна, — почти шепотом сказал он.

— Да, пьяна, — прошептала Кизия в ответ, горько улыбнувшись. — И еще напьюсь. Чтобы стать веселой и легкой. Ну и что?

Вздохнув, он откинулся на своем сиденье, подыскивая нужные слова, и вдруг в дальнем углу увидел репортершу из «Дамских мод» — она наблюдала за ними.

— Проклятье!

— Это все, что ты можешь сказать, любовь моя? Я превращаюсь в алкоголичку, а все, что ты можешь сказать, — это «проклятье»?

Она играла с ним, зло и низко, но ничего не могла с собой поделать. Почувствовав, что он схватил ее за руку, она вздрогнула.

— Кизия, какая-то журналистка сидит здесь, и, если ты сделаешь что-нибудь, что привлечет ее внимание или настроит враждебно, ты пожалеешь об этом.

Кизия засмеялась глубоким грудным смехом и поцеловала его в щеку. Ей показалось это смешным, а Эдвард с ужасом почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Она не будет «хорошей девочкой» и, конечно, не собирается «осесть дома». Да и знает ли она, где дом… С ней еще тяжелее, чем когда-то с Лайэн. Она гораздо изворотливее, сильнее, тверже, упрямее… и красивее. Он никогда не любил ее больше, чем в этот момент. Ему хотелось встряхнуть Кизию или ударить. А потом заняться с ней любовью, может быть, даже посреди «Ля Гренвиль». Он сам испугался своих мыслей и потряс головой, как бы освобождаясь от них. Кизия похлопала его по руке.

— Не надо бояться старой глупой Салли, Эдвард, она тебя не укусит. Ей просто необходим материал.

Он подумывал, не уйти ли им сейчас, до ланча. Но это тоже могло плохо кончиться. Он чувствовал себя в ловушке.

— Кизия… — Эдвард почти дрожал от страха. Взяв ее руку в свои, он Смотрел ей в глаза и молился, чтобы она вела себя прилично и не устроила сцены. — Пожалуйста.

Кизия прочла боль в его глазах. Это ее отрезвило. Она не хотела видеть его страданий. Только не сейчас. Ей хватало собственных.

— Хорошо, Эдвард, хорошо. — Ее голос смягчился. Она посмотрела по сторонам и заметила, что репортерша делает пометки в блокноте. Ей не потребуется больше ничего записывать. Продолжения не будет. Она сможет только написать, что их видели. Никаких проблем. Их и так предостаточно. — Извини.

Она произнесла это, вздохнув, как ребенок, и откинулась ни банкетке. Эдвард почувствовал облегчение. Он снова испытывал к ней нежные чувства.

— Кизия, почему я не могу помочь тебе?

— Потому, что этого никто не может, — произнесла она со слезами на глазах. — Попытайся понять, что ты тут ни при чем. Прошлое не исправить. Настоящее — такое, как оно есть. Что касается будущего… я его пока не очень ясно вижу. Может быть, в этом вся проблема.

Она теперь часто представляла, что должна была чувствовать Тиффани. Как будто у нее украли будущее. Ей оставили кольцо с большим изумрудом и жемчуг, но не будущее. Эдварду не объяснить. Он всегда был так уверен в себе. Это тоже отдаляло его от Кизии.

— Ты сожалеешь о прошлом, Кизия?

Он с ужасом ждал ее реакции. Опять он не то спросил. Господи, как же трудно с ней говорить. Пытка, а не ланч.

— Если ты имеешь в виду Лукаса, Эдвард, — конечно, нет. Он — единственное светлое пятно в моей жизни за последние десять или двадцать, а может быть, и за все мои тридцать лет. Я могу жалеть только об аннулировании досрочного освобождения. Я ничего не могу с этим сделать. И никто не может. Это решение не подлежит апелляции.

— Понимаю. Я не представлял, что ты до сих пор так сильно вовлечена в эту… эту проблему. Я думал, что после…

Она с досадой посмотрела на него, и он замолчал на полуслове.

— Ты неправильно думал. И чтобы ты не умер от шока, прочитав об этом в газетах, я тебе скажу, что скоро туда вернусь.

— Бога ради, зачем?

Он говорил приглушенно, чтобы никто не мог их слышать. Кизия ответила как обычно.

— Чтобы увидеть его, конечно. Я тебе уже сказала, что не собираюсь это обсуждать. И знаешь что, Эдвард? Я нахожу, что это не предмет для разговора с тобой, а наш ланч невыносимо скучен. И вообще, дорогой, с меня достаточно.

Ее голос неприятно зазвенел, Эдвард почувствовал, как давит накрахмаленный воротничок. Невыносимо.

Она осушила свой бокал и снова посмотрела на него каким-то странным взглядом.

— Кизия, тебе плохо? Ты вдруг побледнела. — Он был очень обеспокоен.

— Нет, все нормально.

— Вызвать тебе такси?

— Да, мне, наверно, лучше уйти. Откровенно говоря, такое напряжение! Эта гадина из журнала следит за нами с тех пор, как мы сели, и теперь мне кажется, что все здесь уставились на меня с любопытством. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не встать и не послать всех к черту.

Эдвард побелел.

— Нет, Кизия, только не это.

— Какого черта, дорогой, почему нет?

Она опять играла его чувствами, и так грубо. Ну почему? Почему она так поступает с ним? Разве не знает, что он переживает, что сердце его разбито… что белые рубашки и элегантные темные костюмы скрывают живого человека… мужчину. Слезы навернулись ему на глаза, а в голосе послышалась резкость, когда он не спеша встал и подал Кизии руку. Кизия сразу почувствовала в нем перемену.

— Кизия, я провожу тебя.

Она с трудом расслышала слова, но тон, которым они были произнесены, не оставлял сомнений: от нее отделывались, как от своенравного ребенка.

— Ты очень рассердился? — спросила она шепотом, пока он помогал ей надеть манто. Теперь она испугалась. Она только хотела поиграть… хотела… уколоть… Они оба знали это.

— Нет, просто чувствую неловкость. За тебя.

Крепко держа ее за локоть, он подвел Кизию к двери. На этом отрезке пути у нее не было ни единого шанса что-нибудь выкинуть. Она чувствовала себя странно спокойной. Он улыбался налево и направо ледяной улыбкой, пока они шли к выходу. Эдварду не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, будто между ними что-то произошло. Кизия выглядела ужасно.

Они задержались на минуту в гардеробе, пока он ждал свое пальто и шляпу.

— Эдвард, я… — Она вдруг начала плакать и повисла на его руке.

С него довольно. Он не мог больше этого вынести.

Рукой в черной замшевой перчатке она смахнула слезы. И выдавила холодную улыбку.

— Куда ты направишься отсюда? Надеюсь, что домой. Тебе надо лечь.

Он хотел еще добавить «и взять себя в руки», но промолчал, хотя все можно было прочесть по его глазам.

— Вообще-то я хотела заглянуть на собрание благотворительного общества, но не знаю, в состоянии ли.

— Думаю, что нет.

— Но я там так давно не была, — сказала Кизия и подумала, что надо заменить Тиффани на этих местных светских попойках… Проклятые старые калоши! О Господи, что, если она сказала… что, если… Ее бросило в жар, она почувствовала, что подступает тошнота, ей может стать плохо. Вот был бы материал для газет!

Эдвард снова взял ее за локоть и вывел на улицу. Холодный воздух немного освежил. Она сделала глубокий вдох и почувствовала себя лучше.

— Ты хоть представляешь, каково смотреть на то, что ты делаешь с собой? Из-за… из-за…

Она смотрела ему в глаза, но он не мог остановиться.

— Из-за какого-то ничтожества. Кизия, остановись, ради Бога. Напиши ему, скажи, что не хочешь его больше видеть. Скажи…

Она холодно перебила его:

— Не хочешь ли ты сказать, что мне следует выбирать?

Она остановилась, устремив на него взгляд.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, почувствовав, как по спине бежит холодок.

— Ты прекрасно знаешь что. Я должна выбирать. Эдвард, между твоей дружбой и его любовью?

Он хотел сказать: «Между моей любовью или его любовью», но не мог.

— Если ты хочешь сказать это… тогда я скажу тебе: «До свидания».

И прежде чем Эдвард успел ответить, она вырвала свою руку и остановила проезжавшее мимо такси. Завизжали тормоза.

— Нет, Кизия я…

— До скорого, дорогой.

Не дав ему опомниться, она чмокнула его в щеку и быстро скользнула в такси. Прежде чем он успел что-нибудь сообразить, она исчезла. Исчезла… «Тогда я скажу тебе: „До свидания“. Как она могла? И так хладнокровно, без всяких эмоций».

Чего он не знал, так это того, что Кизия не променяет Люка ни на кого. Даже на него. Люк помог ей найти себя. Она была ему благодарна и не могла его оставить. Даже ради Эдварда. Сидя сейчас одна в такси, она хотела только одного — умереть. Она сделала это. Она убила его. Убила Эдварда. Это было все равно что убить отца, снова убить Тиффани. Почему все время кто-то должен страдать? Она сдерживала рыдания. И почему Эдвард? Почему он? Кизия знала, что, кроме нее, у него никого нет. Может, так и должно быть? Она не могла оставить Люка, и, если бы речь шла только о долге, Эдвард бы понял. Он всегда был таким сильным, мог все перенести. Он всегда справлялся с такими вещами. Он понял.

Кизия не знала, что остаток дня он провел, бродя по улицам, всматриваясь в лица, разглядывая женщин и думая о ней.

Машина остановилась по указанному адресу на Пятой авеню. Она приехала как раз вовремя, чтобы успеть на встречу. Сейчас все начнут собираться. Расплачиваясь с шофером, она представила себе все эти физиономии… норковые манто… сапфиры… изумруды… Она почувствовала, что начинает паниковать. Ланч с Эдвардом измотал ее, ей было трудно справиться с собой. Перед тем как войти в здание, она помедлила. И вдруг приняла решение не идти. Достаточно с нее любопытных взглядов в «Ля Гренвиль». Если бы еще можно было держаться от всех на расстоянии. Но так не получится. Они немедленно налетят на нее со своими бесцеремонными вопросами и ухмылками. И все они, безусловно, видели в газете фото, на котором она, потерявшая сознание, запечатлена на суде. Это невозможно выдержать.

Снег скрипел у нее под ногами, когда она подходила к углу улицы, чтобы поймать такси и поехать домой. Ей хотелось исчезнуть. Как-то незаметно ее мысли переключились на воспоминания о том безумии, которым была ее жизнь до встречи с Люком. До сих пор она не могла думать об этом спокойно. Из такси в такси… никчемные и ненужные ланчи и встречи… и везде попойки. Господи, что же она делала!

Шел снег, а Кизия была с непокрытой головой и в туфельках. Она плотнее закуталась в манто и поглубже засунула руки в карманы. До ее дома было не так уж далеко, а ей хотелось подышать свежим воздухом.

Она проделала весь путь до дома пешком. Замшевые туфельки промокли, волосы стали влажными. Когда Кизия подошла к дому, ее щеки пылали, ноги окоченели, но она чувствовала себя снова бодрой и трезвой. Она распустила мокрые волосы, которые тут же превратились в снежную мантилью.

Держа сломанный зонтик, ей навстречу выбежал швейцар, заметив, как она вынырнула и-з метели и темноты. Она засмеялась при его приближении.

— Не беспокойтесь, Томас, все в порядке.

Она снова чувствовала себя ребенком, ее совершенно не заботили промокшие ноги. Это напомнило детство, когда ее ругали за подобное. Тоти могла нажаловаться Эдварду. Но Тоти была в прошлом, да и Эдвард тоже. Кизия поняла это сегодня. Теперь она могла бродить в снегу хоть всю ночь. Это уже не имело значения. Ничто не имело значения. Кроме Люка.

По крайней мере, перестала гудеть голова, давить на плечи, душа очистилась. Даже опьянение прошло от холода и снега.

Она едва успела стянуть чулки и сунуть ноги под горячую воду, как позвонили в дверь. Ноги покалывало, они заныли и покраснели. Она поколебалась, открыть ли, а потом решила — открывать не будет. Скорее всего это лифтер с каким-нибудь пакетом. Будь это гость, ей позвонили бы снизу. Звонок был настойчивым. Ей пришлось вытереть ноги и побежать к двери.

— Кто здесь?

— Цезарь Чавез.

— Кто?

— Алехандро, дурочка. Она распахнула дверь.

— Господи Боже, ты прямо Санта-Клаус. Шел пешком?

— Всю дорогу, — сказал он, очень довольный собой, — Ты знаешь, люблю Нью-Йорк! Во всяком случае, когда идет снег. Правда здорово?

Широко улыбнувшись, она утвердительно кивнула.

— Проходи.

— Надеялся, что ты меня все же впустишь. Они тебе звонили снизу целую вечность, но ты не отвечала. Мне сказали, что ты дома, и, наверно, я произвел на них впечатление честного человека, и замерзшего, потому что они разрешили мне подняться.

— У меня лилась вода, — сказала Кизия, взглянув на свои босые ноги, которые теперь были почти бордовыми после горячей воды. — Я тоже шла пешком. Это было чудесно.

— А что случилось? Не могла поймать такси?

— Да нет, просто захотелось пройтись. Был тяжелый день, надо было проветриться.

— Что-нибудь случилось? — озабоченно спросил он.

— Ничего особенного. Просто один из невыносимых ланчей с Эдвардом — адское напряжение… Понимаешь, его мрачные попытки скрыть неодобрение… чересчур пристальное внимание публики, К тому же репортерша из женского журнала нас подкарауливала… Не повезло. В довершение всего я ринулась на благотворительный вечер и у самых дверей раздумала., Вот тут и решила пойти домой пешком.

— Похоже, тебе это было необходимо.

— Да. Все эти старые игры не для меня. Я уже не вынесу прежней двойной жизни. Да и не хочу этого. Больше меня такая жизнь не устраивает. Лучше буду сидеть тут одна.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Ладно тебе. — Она взяла его промокшее до нитки пальто и повесила на кухонную дверь.

— Значит, тебе сегодня досталось…

— Хуже всего, дорогой… Как ты чудесно выглядишь! — Это Карден? О, а кольцо!

Она рассматривала перстень на его руке, с большой необработанной индийской бирюзой.

— Кольцо — это, конечно, Дэвид Уэбб… Из новой коллекции, так? А туфли — Мейси. Как изысканно! — Она скорчила гримасу и закатила глаза. — Бог мой; Алехандро, как ты можешь дышать во всем этом?

— А что, нужна трубка для подводного плавания?

— Ты просто невозможен. Я серьезно.

— Извини. — Он присел на диван. — Но ведь до сих пор ты преуспевала в жизни — во всем. И тебя устраивало то, как ты живешь.

— Ну… Знаешь, мне было неплохо, когда я каталась в метро к своему другу в Сохо… А уж когда летала в Чикаго на встречи с Люком… Помимо этого, я должна была писать всю эту муру для своей рубрики.

— Не должна была, а хотела, а то бы не писала.

— Это не совсем так. Но больше не хочу… Не хочу. Да и все уже знают, что я больше не играю в эти игры. Зачем притворяться? Но что же мне теперь делать? Там — нечего, а здесь… Люка нет. Теперь моя жизнь бесцельна. Думаю, это самое правильное определение. Можешь ты мне что-нибудь предложить?

— Да. Сделай мне чашку горячего шоколада. Тогда я решу все твои проблемы.

— Договорились. Капнуть туда бренди?

— Нет, просто шоколаду, спасибо.

Он не хотел давать ей повода для выпивки. Ей и не нужно особого повода, но сейчас она, может быть, воздержится… Он оказался прав.

— С тобой не развеселишься. В таком случае я тоже выпью просто шоколаду. В последнее время я, кажется, пью слишком много.

— Ты шутишь. Когда же ты это выяснила? После того, как «анонимные алкоголики» охватили тебя бесплатной подпиской, или до?

— Не говори гадостей!

— А что ты хочешь — чтобы я молча ждал, пока ты не заработаешь цирроз?

— Звучит заманчиво.

— Бог мой, Кизия, это даже не смешно.

Она исчезла на кухне и через несколько минут появилась с двумя чашками горячего, дымящегося шоколада.

— А как прошел твой день?

— Отвратительно, спасибо. Я внес небольшое изменение в совет директоров. Во всяком случае, они думают, что небольшое. Я почти уволился.

— Ты? Почему?

— Обычная ерунда. Перераспределение фондов. Мне это так надоело, что я сказал им — отдохну пару дней.

— Наверно, они были довольны. А что ты собираешься делать в эти два дня?

— Полечу с тобой в Сан-Франциско навестить Люка. Ты когда собираешься?

— Господи, Алехандро! Ты сможешь это сделать? — Она на это и не надеялась — ведь он уже и так потратился, когда ездил на суд!

— Конечно, смогу, но не первым классом. Как ты насчет того, чтобы сесть где-нибудь сзади, в обществе сельской публики?

— Думаю, что выдержу. Ты играешь в дурака? Я принесу карты.

— А как насчет покера?

— Идет. Честно говоря, я рада, что ты полетишь… Я сегодня все утро думала об этом — до смерти боюсь этой поездки.

— Почему? — удивился он.

— Сан-Квентин… Звучит ужасно. Я в жизни не была в таком месте.

— Конечно, это не рай, но и не темница. Все будет нормально.

Как раз для того, чтобы в этом удостовериться, он и ехал. Люк настойчиво просил, чтобы он сопровождал Кизию. Алехандро знал, что на то должны быть веские причины. Что-то произошло.

— Слушай, ты летишь только потому, что понял — я боюсь одна? — задумчиво спросила она.

— Не будь такой эгоисткой. Он, между прочим, и мой друг тоже.

Она еле заметно покраснела, а он взъерошил себе волосы.

— Знаешь, после того, что ты вынесла, мне кажется, если над твоей головой будут палить из автоматических винтовок — ты только поправишь серьги, наденешь перчатки — и вперед!

— Неужели я так ужасна?

— Не ужасна, крошка, — потрясающа! Да, между прочим, когда мы будем там, я разузнаю насчет работы в «Терапевтическом обществе», я тебе уже как-то говорил.

— Ты всерьез ищешь новую работу?

— Еще не знаю. Но стоит поискать.

— Что бы там ни было, а я рада, что мы летим вместе. И Люк будет очень рад тебя видеть. Вот сюрприз для него!

— Когда мы летим?

— Когда ты можешь?

— В любое время.

— Давай завтра вечером? Сегодня утром я получила письмо — он пишет, что через два дня будет готово мое разрешение. Так что завтра вечером было бы идеально, по крайней мере для меня. А для тебя?

— Вполне.

Они уселись с горячим шоколадом на диван, вспоминая старые истории и говоря о Люке. Она давно уже так не смеялась, а после полуночи уговорила его поиграть часок в кости.

— Ты знаешь, чего я не могу больше выдержать?

— Да. Тебе надоело играть. Вы, леди, играете паршиво.

Ей нравилось играть — что ж, он тоже хорошо провел время.

— Замолкни. Я серьезно.

— Прости.

— Правда, я серьезно. Не выдерживаю больше притворства, мне претит мой прежний образ жизни. Не могу открыто говорить о Люке без того, чтобы не вызвать скандал. Не могу показать, как мне больно. Даже быть самой собой не могу. Должна быть достопочтенной Кизией Сен-Мартин.

— Может, ты и есть «достопочтенная» Кизия Сен-Мартин. Ты никогда об этом не думала? Он перекатывал кубик в ладонях.

— Да. Но я уже не та Кизия Сен-Мартин. Я — это я. И я стала бояться, что в один прекрасный день взорвусь и пошлю всех к черту.

— Ну и что? Посылай.

Они сидели у камина. Кизия уютно поджала ноги и с удовольствием пила шоколад.

— Когда-нибудь так и случится. Но это, друг мой, будет окончательный и грандиозный финал. Представляешь, что появится в «Таймс»? «Кизия Сен-Мартин перебрала на званом вечере в пятницу и швырнула лимонный меренговый торт, забрызгав пятерых гостей. Среди пострадавших в результате ее временного помешательства были: графиня фон…» — и т. д. и т. п.

— На таких вечерах они подают лимонные меренговые торты? — с удивлением спросил он.

— Нет. Ну, пусть это будет торт «Аляска».

Представив все, он улыбнулся, протянул руку и погладил ее уже высохшие волосы, теплые от огня.

— Кизия, любовь моя, тебе надо бы немного поправиться.

— Да. Я знаю.

Они обменялись нежными улыбками. Хитро улыбнувшись, он встряхнул кубик в руках, подул на него и, закрыв глаза, бросил:

— Ну, угадаешь?

Довольная результатом, Кизия щелкнула его по носу и прошептала:

— В этом случае, мистер Видал, — безусловно.

— Ну, открой глаза!

Вместо этого он неожиданно обнял ее за талию.

— Что ты делаешь, псих!

Алехандро приблизился к ее лицу. Ей это показалось очень забавным, а ему было совсем не до смеха.

— Что я делаю? Строю из себя дурачка.

Он открыл глаза, начал паясничать, крутить кубик. Но в глазах промелькнула боль. Как может она не понимать? А может, это к лучшему?

Он встал и лениво потянулся, наблюдая, как пламя в камине лижет поленья. Он стоял спиной к все еще возбужденной Кизии.

— Знаешь что, Кизия, ты права. Я тоже не могу больше притворяться.

— Это ужасно, правда? — посочувствовала она, жуя пирожное. Впервые за долгое время она не пила весь вечер.

— Да… ужасно притворяться. Она была убеждена, что он имеет в виду работу.

— О, в этом вопросе я отлично разбираюсь. Кизия не была настроена на серьезный лад. Они провели такой счастливый вечер.

— А почему ты об этом подумал? — хрустя пирожным, спросила она.

Алехандро поднял глаза, все еще стоя к ней спиной.

— Да так. Пришло в голову.


Глава 29 | Обещание страсти | Глава 31



Loading...