home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 32

Они увидели ее сразу, как только свернули на автостраду. Сан-Квентин. За полосой залива, которая формой напоминала палец, указывающий в сторону суши, она возникла во всем своем безобразии. Весь остаток пути она маячила перед глазами Кизии, пока не скрылась снова, когда они свернули с автострады и запетляли по старой сельской дороге.

У нее перехватило дыхание, когда громада крепости под названием Сан-Квентин снова возникла перед ними. Она наступала, как гигантский задира или дьявольское видение из кошмарного сна. Невозможно было не почувствовать себя карликом среди башен и башенок, у поднимающихся вверх бесконечных стен с изредка проступающими маленькими оконцами. Эта тюрьма цвета прогорклой горчицы вызывала не только страх. Тут пахло злобой и террором, одиночеством, горем и потерями. Сам лагерь был окружен высоким металлическим забором с пущенной поверху колючей проволокой, а во всех возможных направлениях маячили сторожевые башни с фигурами вооруженных автоматами часовых. Охранники стояли и у входа. Лица людей были печальны, многие плакали. Сохранившийся ров с перекинутыми через него разводными мостами к сторожевым башням все еще служил для защиты часовых от потенциального нападения.

Увидев все это, Кизия удивилась, как можно здесь чего-то опасаться. Кто мог вырваться отсюда? Тем не менее такое случалось. Увидев, что представляет собой это место, она поняла, почему люди идут на все, даже рискуют жизнью, чтобы убежать. Почему Люк делал все, чтобы помочь тем, кого он называл братьями. Кто-нибудь должен был помнить об узниках. Она только сожалела, что это выпало на долю Люка. Она увидела ряд опрятных домиков с цветочными клумбами в палисадниках. Домики находились за забором с колючей проволокой, в тени сторожевых башен, у подножия тюрьмы. Она поняла, что это дома охранников, живущих здесь со своими женами и детьми. И содрогнулась при этой мысли. Все равно что жить на кладбище.

Место стоянки автомобилей было все в рытвинах. Повсюду разбросан мусор. Оставалось только два незанятых места для парковки. Длинная очередь змеилась мимо караульного помещения к главному входу. Они подошли к нему лишь через два с половиной часа. Здесь их подвергли поверхностному обыску и направили к другому входу, где снова проверили карманы.

Под бдительным оком сторожевой башни они прошли в главное здание и присоединились к другим посетителям. В прокуренном, похожем на железнодорожную станцию раскаленном зале ожидания не было слышно ни смеха, ни обрывков негромких разговоров, — только периодическое позвякивание монет в автомате с кофе, журчание воды в фонтанчике для питья и изредка — короткое чирканье спичек. Каждый посетитель был предоставлен собственным страхам и мыслям.

Все мысли Кизии были сосредоточены на Люке. Они с Алехандро не проронили ни слова с того момента, как вошли сюда. Говорить, казалось, не о чем. Как и другие, они были захвачены ожиданием. Еще два часа на этих скамейках… Как давно она не видела Люка, не дотрагивалась до его рук, лица, не целовала его, не обнимала, не чувствовала его объятий. Совершенно особенных. Как и поцелуи. Все в нем было особенным. Она смотрела на него снизу вверх, во всех отношениях. Первый мужчина, на которого она смотрела снизу вверх.

Они с Алехандро прождали в общей сложности пять часов. И когда пронзительный голос селектора выкрикнул его имя, это было как во сне.

— Посетители к Джонсу… Лукасу Джонсу… Она вскочила и побежала к двери комнаты для свиданий. Лукас уже был там, заполнив собой весь дверной проем. Он спокойно улыбался. Единственным украшением длинной, серой, невзрачной комнаты были часы. По одну сторону длинных столов, предназначенных для трапез, сидели заключенные, по другую — посетители. Прохаживались вооруженные охранники. Можно поцеловать друг друга, здороваясь и прощаясь, подержаться за руки. И это все. Картина казалась ужасающе нереальной. Как будто все происходило не с ними. Они жили когда-то на Парк-авеню. Он ел с помощью вилки и ножа, шутил, целовал ее шею. Место, в котором он сейчас находился, было совсем не для него. Все это так глупо! Лица вокруг них казались суровыми, болезненными, злыми, усталыми, изможденными. Но теперь так выглядел и Люк. Что-то изменилось в нем. Она почувствовала что-то вроде клаустрофобии… Повеяло могильным холодком… Но, очутившись в объятиях Люка, почувствовала себя в безопасности. Все остальное отступило. Кизия ничего не видела, кроме его глаз. Она совершенно забыла о том, что рядом — Алехандро.

Люк приподнял ее и так сильно сжал в объятиях, что у нее перехватило дыхание. Помедлив минуту, он бережно опустил ее и снова жадно прильнул к ее губам. Его вид огорчил ее: руки стали заметно тоньше, мускулистые прежде плечи казались костлявыми. Голубые джинсы, рабочая рубашка и грубые ботинки, которые явно маловаты. Гуччи и все остальное переслали в Нью-Йорк. Кизия была там, когда прибыла посылка: все скомкано, рубашка разорвана… Увидев это, она отчетливо представила, как ее срывали с Люка.

Тогда она плакала, сейчас же слез не было — настолько она была рада видеть его! Слезы выступили на глазах Алехандро, когда он смотрел на них. Кизия прятала свое состояние за широкой улыбкой, а в глазах Люка можно было прочесть, насколько она ему необходима. В какой-то момент взгляд Люка скользнул над ее головой и нашел Алехандро. В нем была благодарность. Алехандро не помнил, чтобы такое случалось раньше. Как и Кизия, он знал: что-то изменилось. Он вспомнил настойчивую просьбу Люка приехать вместе с Кизией. Что-то произойдет, но он не знал, что именно.

Люк подвел Кизию за руку к одному из столов и обошел с другой стороны, чтобы сесть на свое место. Алехандро сел рядом. Она все улыбалась и не отрываясь смотрела на Люка — как он занимает свое место.

— О, дорогой, как я скучала без тебя! Люк нежно коснулся ее лица загрубевшей рукой, на которой снова появились мозоли.

— Я люблю тебя, Лукас, — медленно произнесла она, будто даря ему каждое слово.

В его глазах промелькнуло что-то странное.

— Я тебя тоже люблю, малыш. Сделай мне приятное!

— Что?

— Распусти волосы.

Она засмеялась и быстро вытащила шпильки.

Она могла доставить ему так мало удовольствий — любой жест становился с каждой минутой все дороже.

— Вот так лучше.

Он наслаждался, гладя нежный шелк ее волос, как человек, прикоснувшийся к бриллиантам или золоту.

— О, милая! Как я тебя люблю!

— У тебя все нормально?

— А ты не видишь?

— Я не уверена.

Алехандро видел. Он видел намного больше, чем эти двое, ослепленные каждый тем, что он хотел увидеть.

— Мне кажется, ты выглядишь неплохо, но похудел.

— Кто бы говорил! Посмотри на себя! Ну и вид!

Но глаза его говорили другое.

— Мне кажется, ты обещал присматривать за ней, Аль.

Он переводил глаза с Кизии на Алехандро, и в них мелькнула давно забытая улыбка. Он выглядел почти как прежний Лукас.

— Старик, ты знаешь, как тяжело справиться с этой женщиной?

— Это ты мне говоришь?

Мужчины засмеялись и обменялись взглядами, такими знакомыми им обоим. Глаза Люка засветились, когда он снова взглянул на Кизию. Она так крепко держала его за руки, что у нее онемели пальцы.

Это был странный визит, вызывавший противоречивые ощущения. Они испытывали страстное взаимное влечение, и в то же время что-то сдерживало его. Она это чувствовала, но не понимала что. То он был нерешительным и уходил в себя, то вдруг давал волю своим чувствам.

Час кончился неожиданно. Охранник сделал знак, и Люк быстро встал и проводил ее до того места, где они должны были попрощаться.

— Дорогая, я вернусь, как только они меня выпустят.

Она надеялась побыть еще неделю и опять навестить его, но при виде охранника растерялась, да тут еще Алехандро подошел. Все произошло так быстро. Ей хотелось побыть с Лукасом еще. Время пролетело незаметно.

— Кизия… — произнес Люк, вглядываясь в ее лицо, — ты больше не придешь сюда.

— Тебя переводят?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Но ты не можешь больше приходить.

— Что за нелепость… Я… а документы в порядке?

Она была в ужасе. Она должна была прийти еще. Ей было необходимо видеть его. Они не имели права.

— Бумаги в порядке. На сегодня. Но я исключу тебя из списка моих посетителей.

Он так тихо говорил, что она едва слышала его. Алехандро слышал и понимал, что Лукас делает и почему он хотел, чтобы Алехандро приехал тоже.

— Ты в своем уме? Почему ты собираешься это сделать?

Слезы жгли ей глаза, и она ухватила его за руку. Она не понимала. Она ведь не сделала ничего плохого. И она любила его.

— Потому что все это не для тебя. Эта жизнь не для тебя. Малыш, за последние несколько месяцев ты узнала и сделала столько всего, чего не узнала бы и не сделала, не встретив меня. Что-то было неплохо для тебя, но не это. Я знаю, что все это сделает с тобой. К тому моменту, когда я выйду, ты пропадешь. Посмотри на себя: худая, нервная… ты же погибаешь. Вернись к нормальной жизни.

— Лукас, как ты можешь? По ее лицу бежали слезы.

— Потому, что я должен… потому, что люблю тебя… будь умницей, иди.

— Нет, я не хочу. Я вернусь. Я… о, Лукас! Пожалуйста!

Люк встретился глазами с Алехандро и еле заметно кивнул. Потом быстро наклонился, чтобы поцеловать ее, сжал ее плечи и, еще на миг обернувшись, шагнул к охраннику.

— Лукас, нет!

Она протянула руки, готовая прильнуть к нему, он обернулся с окаменевшим лицом.

— Перестань, Кизия. Не забывай, кто ты.

— Я ничто без тебя.

Она шагнула вперед и заглянула ему в глаза.

— Вот тут ты ошибаешься. Ты — Кизия Сен-Мартин, и ты знаешь, кто она такая. Теперь знаешь. Обращайся с ней хорошо.

Кивнув охраннику, он вышел. Железная дверь поглотила человека, которого Кизия любила больше всего на свете. Он ни разу не повернулся, чтобы бросить последний взгляд или попрощаться. Уходя, Люк ничего не сказал Алехандро. Этого и не требовалось. Короткий кивок сказал все. Он поручал ему заботу о ней. Он знал, что может не бояться. И это все, что он мог сделать. Все, что он мог отдать.

Кизия стояла среди посетителей, онемевшая, не замечающая устремленных на нее взглядов. Для невольных свидетелей это было мучительное зрелище. Одни испытывали неловкость, другие побледнели. Такое могло случиться и с ними, но не случилось. Случилось с ней.

— Я… Аль… Я… могу.

Она была растерянна и ошеломлена.

— Пойдем, любовь моя, пойдем домой.

— Да, пойдем.

За несколько минут она как будто сжалась. Ее лицо было пугающе бледным. Он понял — не надо даже спрашивать, как она. Все и так видно.

Он постарался как можно быстрее вывести ее на улицу и посадить в машину. Он был почти в таком же состоянии, как она. Он представлял, что задумал Люк. И понимал, чего ему это стоило. Она была необходима Люку — ее посещения, ее любовь, ее поддержка. Но он не обманывался насчет того, чем это обернется для Кизии. Она будет ждать годы, разрушая себя, может быть, даже доведет себя до смерти пьянством. Этого нельзя допустить! Кизия была права с самого начала: Лукас Джонс — человек с необыкновенно сильным характером. Алехандро знал, что у него самого не хватило бы мужества. Мало кто из мужчин был способен на такое, но мало кому довелось и выдержать то, перед чем сейчас стоял Люк, — выжить там, где ему было начертано. А при том, кем была Кизия, им следовало сначала уладить все с ней. Это самая сильная боль для Лукаса. Теперь все позади.

— Я… Куда мы едем? — спросила Кизия с пугающей забывчивостью, когда Алехандро включил двигатель.

— Домой. Мы едем домой. И все будет хорошо, — сказал он, обращаясь к ней как к маленькому ребенку или к больной.

Сейчас она была сразу и тем и другим.

— Я собираюсь сюда вернуться… Я вернусь. Ты ведь знаешь это, правда? Ведь он не думал так на самом деле… я… Алехандро?

В ее голосе не было огня, только смятение. Алехандро знал, что она не вернется. Люк был человеком слова. Сегодня же ее имя будет неумолимо вычеркнуто из списков. Это не оставит им ни шанса. Чтобы восстановить разрешение, понадобится шесть месяцев, а за это время многое может измениться. Шесть месяцев могут все изменить. Шесть месяцев назад Кизия встретила Люка.

Когда они тронулись, она перестала плакать. Просто тихо сидела в машине, а потом в гостиничном номере, где Алехандро оставил ее на попечение горничной, а сам отправился на собеседование по поводу работы, о которой он уже и не думал. Слишком тяжелым оказался этот день! Он быстро покончил с этим и вернулся в «Ритц». Горничная сказала, что Кизия не шелохнулась и не произнесла ни слова. Она тихо сидела в том же кресле, уставившись перед собой.

Предчувствуя неладное, он забронировал места в самолете на шесть часов вечера и молился Богу, чтобы она не вышла из шока до тех пор, пока он не доставит ее домой и не уложит в постель. Она казалась ребенком в состоянии транса, и он знал совершенно точно, что не хотел бы оставаться с ней в Сан-Франциско, когда она выйдет из этого состояния. Он должен привезти ее назад, в Нью-Йорк.

Кизия не дотронулась до еды, которую стюардесса оставила на подносе перед ней, и непонимающе замотала головой, когда Алехандро протянул ей наушники послушать музыку. Он надел ей наушники, а через пять минут увидел, как она задумчиво их снимает. Кизия напевала что-то себе под нос, потом опять замолчала. Стюардесса удивленно взглянула на нее, Алехандро с улыбкой кивнул, надеясь, что никто ничего не скажет, и опять молясь Богу, чтобы никто ее не узнал. Она выглядела рассеянной и взъерошенной настолько, что ее трудно было узнать. Но он боялся репортеров. Они могли обрушить на нее реальность, от которой она временно отключилась, находясь в шоковом состоянии. Она выглядела так, будто была под действием наркотиков, или пьяна, или потеряла рассудок. Полет стал кошмаром, который все не кончался.

Сегодняшний день был последней каплей, и он испытывал нестерпимую боль, думая о Люке, о них обоих.

— Ты дома, Кизия. Все в порядке.

— Я грязная, мне надо вымыться. Она сидела в кресле в своей гостиной, все еще не понимая, где находится.

— Я приготовлю тебе ванну.

— Тоти приготовит, — сказала она с рассеянной улыбкой.

Он купал ее, как когда-то давно своих племянниц. Кизия сидела, уставившись на краны в виде золотых дельфинов на мраморной стене. Он даже не думал о том, что та, кого он купал, — Кизия. Он хотел протянуть руки, коснуться ее, но она была где-то далеко, в каком-то нереальном мире, куда спряталась от жестокой действительности.

Он закутал ее в полотенце, она послушно надела ночную рубашку и ушла в спальню.

— А теперь ты поспишь. Правда?

— Да. А где Люк? — спросила она, посмотрев пустыми глазами, готовая вот-вот разразиться рыданиями.

— Он вышел.

Она не была еще готова к правде, он тоже.

— О, отлично.

Она вяло улыбнулась и неуклюже, как ребенок, запутавшись в простынях, забралась в постель. Он помог ей и выключил свет.

— Кизия, хочешь, я позову Тоти?

Он знал, что, если понадобится, он сможет найти номер ее телефона в адресной книге. Он подумывал, не разыскать ли еще ее доктора, но в этом пока не было необходимости.

— Нет, спасибо. Я подожду Люка.

— Хорошо. Позови, если я буду нужен тебе. Я здесь.

— Спасибо, Эдвард.

Алехандро было страшно — она его не узнала.

Он настроился на долгое ночное бодрствование в ожидании неизбежного, как он считал, взрыва. Но ничего подобного не произошло. Вместо этого он обнаружил в шесть часов утра, что Кизия уже проснулась и сидит в гостиной, босиком и в ночной рубашке. Она не собиралась спрашивать, как попала домой, кто уложил ее в постель. Он был потрясен тем, что она в абсолютно ясном сознании.

— Алехандро, я люблю тебя, но хочу, чтобы ты ушел к себе домой.

— Почему? — Ему не хотелось оставлять ее одну.

— Потому что я в полном порядке. Я проснулась в четыре утра и за последние два часа все передумала. Я понимаю, что произошло, и должна теперь научиться жить с этим. Не можешь же ты сидеть здесь и ухаживать за мной, как за инвалидом. Это несправедливо. Ты можешь употребить свою жизнь на что-нибудь более стоящее.

Ее вид говорил о том, что она не шутит.

— Не тогда, когда ты нуждаешься во мне.

— Не нуждаюсь… Не так… Пожалуйста, уходи, мне нужно побыть одной.

— Ты хочешь сказать, что выгоняешь меня?

Он хотел, чтобы это прозвучало мягче, но не смог. Они оба слишком устали, чтобы играть. Она выглядела еще хуже, чем он.

— Нет, я не выгоняю тебя, и ты это знаешь. Я только хочу, чтобы ты вернулся к своим делам и позволил мне заняться тем же.

— Что ты собираешься делать? — испугался он.

— Ничего экстравагантного. Не бойся. Она опустилась в бархатное кресло и взяла сигарету.

— Я думаю, что я не из тех, кто кончает жизнь самоубийством. Я просто хочу немного побыть одна.

Он устало поднялся с дивана, ощущая, как болит каждая косточка, мускул, каждый нерв.

— Хорошо. Я позвоню тебе.

— Нет, Алехандро, не надо.

— Я должен. Будь я проклят, если я буду сидеть у себя и думать, жива ты или нет. Если ты не хочешь разговаривать со мной, передай, как у тебя дела, кому-нибудь из обслуги — я позвоню.

Держа в руке пальто, Алехандро повернулся, чтобы взглянуть на нее.

— Почему это так важно? Потому что Люк тебя просил? — пристально глядя ему в глаза, спросила она.

— Нет. Это важно мне. Может быть, ты не заметила еще, но мне небезразлично, что с тобой происходит. Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, но хочу, чтобы ты оставил меня одну.

— Если я это сделаю, ты позвонишь мне?

— Да. Через какое-то время. Когда немного приду в себя. Где-то в глубине души я знала, что все кончено, в тот день, когда он вышел из библиотеки суда. Вот когда все должно было кончиться. Но ни у одного из нас не хватило мужества. Во всяком случае, у меня. И самое ужасное, что я все еще его люблю.

— Он тоже тебя любит, в противном случае он бы не сделал этого вчера. Он очень сильно любит тебя.

Кизия помолчала и отвернулась, чтобы спрятать лицо.

— Да. Все, что я должна сейчас делать, — научиться жить с этим.

— Ну, если тебе нужно будет с кем-то поговорить, позови. Я прибегу.

— Как всегда, — сказала она с улыбкой, которая тут же исчезла.

Опустив плечи, он направился к двери, держа в руках свой саквояж, который всегда брал в дорогу. Обернулся у двери и в доли секунды почувствовал, что испытал Люк днем раньше, отсылая ее.

— Относись ко всему поспокойнее.

— Ты тоже.

Он кивнул, дверь за ним тихо закрылась.

Пять недель она пила беспробудно. Женщина, приходившая к ней убирать, больше не появлялась, а своего секретаря Кизия освободила в первый же день. Она была одна, среди пустых бутылок, тарелок с остатками еды, в одном и том же несвежем уже пеньюаре. Единственным постоянным визитером был посыльный из винного магазина: он звонил два раза в день и оставлял пакет за дверью.

Алехандро не появился, пока его не потрясла новость, появившаяся в газетах. Он обязан ей позвонить. Он должен знать ее реакцию. Кизия была пьяна. Он сказал ей, что немедленно приедет. Схватил такси, напуганный тем, что она может увидеть газеты раньше, чем он появится. Но когда он подошел к двери, то увидел груду не читанных за пять недель газет. И был потрясен состоянием того, что раньше звалось ее домом. Свинарник… Бутылки, грязь, тарелки, переполненные пепельницы, хаос и беспорядок… А Кизия! Ее невозможно узнать! Заплаканная, нетвердо стоящая на ногах, она была пьяна… И ни о чем не знала.

Пришлось долго приводить ее в чувство, прежде чем все рассказать. Ему нелегко, но за него это сделают газетные заголовки. После того как были выпиты четыре чашки кофе и открыты все окна, чтобы впустить свежий воздух, она их увидела. И тут же все поняла. Худшее произошло.

Люк был мертв. На него напали во дворе — так было написано. «Расовые беспорядки… известный организатор тюремных волнений Лукас Джонс…». Его тело забрала сестра. Похороны должны состояться сегодня. Это не имело значения, потому что ничего не меняло. Похороны ничего не значили для Люка, так же как и для его сестры. Он никогда даже не упоминал о ней. Единственное, что имело значение, так это то, что его не стало.

— Ты знаешь, когда он умер, Алехандро? Несмотря на то, что выглядела она не очень трезвой, он знал, что она внутренне собранна.

— Это имеет значение?

— Да.

— Точно не знаю, но думаю, смогу выяснить.

— А я уже сейчас знаю. Он умер во время суда. Они убили его. Но в тот день он умер красивой смертью, гордый и сильный, такой, каким был всегда. Все, что они сделали с ним потом, останется на их совести.

— Думаю, ты права.

По его лицу текли слезы. Он плакал о том, что случилось с Люком, с ней. В каком-то смысле она тоже умерла. Пьяная, неопрятная, больная, измученная, сломленная воспоминаниями и теперь — его смертью. Он вспомнил тот день в библиотеке, когда Лукас ушел в зал. Она была права. Он ушел высокий и гордый. И она рядом с ним была уверенной и сильной. В них было что-то, чего он никогда не замечал раньше. А сейчас один уже умер, а другая умирала. Все это напоминало кошмарный сон. Лучший друг был мертв, а он любил его женщину. Ни при каких обстоятельствах он уже не сможет сказать ей об этом — Лукаса не стало.

— Не плачь, Алехандро.

Она смахнула его слезы и коснулась его волос.

— Пожалуйста, не плачь.

Кизия не могла знать, что вместе с ними он оплакивал и самого себя. Она наклонила его голову к себе так нежно, что он почти не чувствовал ее рук, посмотрела ему в глаза и осторожно поцеловала в губы.

— Самое смешное, что я тоже тебя люблю. Странно, правда? И притом уже давно.

Она все еще не протрезвела, и он не знал, что ответить. Может быть, Кизия потеряла рассудок от потрясений и бед? Может, она его и не целовала… ему это только приснилось.

— Алехандро, я тебя люблю.

— Кизия?

Он почувствовал, что имя ее звучит странно в его устах. Она принадлежала Люку, а Люк был теперь мертв. Но как Люк может быть мертв? И как может она любить их обоих? Сумасшествие.

— Кизия?

— Ты слышал? Я тебя люблю. Люблю. Он очень долго смотрел на нее. Щеки его все еще были мокрыми от слез.

— Я давно тебя люблю. Я полюбил тебя с первого дня, когда он познакомил нас. Но я никогда не думал… Я только…

— Я тоже никогда не думала. Так бывает только в плохих романах. И это очень-очень странно.

Она подвела его к дивану и села рядом, откинув голову и закрыв глаза.

— Это так неожиданно для меня, — сказал он.

— Тогда почему бы нам на время не оставить друг друга в покое?

— Чтобы ты могла спиться и умереть?

Его голос прозвучал неожиданно громко и горько.

Произошло то, о чем он мечтал, и он сам собирается это разрушить. Что за ирония судьбы!

— Нет, чтобы я могла подумать.

— И пить?

— Не твое дело.

— Тогда иди к черту! — закричал он, вскочив на ноги. — Я тебя люблю и совсем не собираюсь смотреть, как ты погибаешь! Убиваешь себя, как последний жалкий алкоголик. Если ты так решила поступить со своей жизнью, пожалуйста, но только без меня! Будь ты проклята! — Он заставил ее встать и начал трясти, пока она не почувствовала, что почва уходит из-под ног, и не начала протестовать:

— Перестань! Оставь меня в покое!

— Я люблю тебя, ты что, не понимаешь?

— Нет, не понимаю… Я больше ничего не понимаю… Я тоже тебя люблю… Ну и на кой черт? Мы привяжемся друг к другу, полюбим друг друга, будем необходимы друг другу и вдруг в один прекрасный день снова обрушится небо? Кому это нужно? Будь проклято все!

— Мне нужно! Ты нужна мне!

— Хорошо, Алехандро, хорошо… а сейчас сделай мне одолжение — оставь меня одну. Пожалуйста.

Ее голос дрожал, а в глазах стояли слезы.

— Хорошо, детка, как хочешь.

Дверь тихо закрылась за ним, а спустя пять минут раздался звук разбитого стекла. Она схватила газету с той ужасной статьей на первой полосе и швырнула ее в окно с такой силой, что стекло разбилось.

— Будьте вы все прокляты! Идите к дьяволу!


Глава 31 | Обещание страсти | Глава 33



Loading...