home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

— Доброе утро, мисс Сен-Мартин. Я скажу мистеру Симпсону, что вы пришли.

— Спасибо, Пэт. Как поживаете?

— Столько дел, что с ума сойти. Похоже, после лета у всех родилась идея написать книгу. Кто с рукописями, кто с неоплаченным чеком на гонорар.

— Да, я вас понимаю. — Кизия сочувственно улыбнулась, думая о собственных планах по поводу книги.

Секретарша быстро оглядела письменный стол, взяла несколько бумаг и скрылась за тяжелой дубовой дверью. Литературное агентство «Симпсон, Уэллс и Джонс» немногим отличалось от юридической фирмы Эдварда, офиса Уита или брокерской конторы, занимавшейся ее акциями. Это был серьезный, хорошо поставленный бизнес. Длинные полки книг, деревянные панели, бронзовые дверные ручки и толстый ковер цвета бургундского. Здравомыслие, внушительность, престиж. Ее интересы представляла фирма с отличной репутацией. Поэтому она не побоялась открыть свою тайну Джеку Симпсону. Он знал, кто перед ним, только ему и Эдварду были известны ее многочисленные псевдонимы. Знали, конечно, и служащие Симпсона, но им и в голову не придет болтать лишнего. Ее тайна надежно хранилась.

— Мистер Симпсон ждет вас, мисс Сен-Мартин.

— Благодарю вас, Пэт.

Он ждал ее, встав из-за стола, — симпатичный человек примерно одних лет с Эдвардом, лысеющий, с седыми висками, широкой отеческой улыбкой и теплыми, дружескими руками. Как всегда, они обменялись рукопожатием. Она села напротив и помешала чай, принесенный Пэт. Сегодня — чай с мятой. Иногда это был «Инглиш брэкфаст», а после полудня — обычно «Эрл-грей». Офис Джека Симпсона был для нее раем, местом, где можно расслабиться и вздохнуть свободно. Где она ощушала радость от сделанной работы. Здесь Кизия всегда была счастлива.

— У меня есть для вас задание, дорогая.

— Великолепно. А именно? — Она выжидающе посмотрела, отставив чашку с золотым ободком.

— Давайте сначала немного поболтаем. — Сегодня в его глазах было что-то новое. Только Кизия не могла понять, что именно. — Это несколько не похоже на все, чем вы до сих пор занимались.

— Порнография? — Она отхлебнула чай и слегка притушила улыбку. Симпсон улыбнулся.

— А вы именно этим хотели бы заняться, да?

Кизия улыбнулась ему в ответ. Он зажег сигару. «Данхилл», а не кубинскую. Каждый месяц она присылает ему коробку.

— Сожалею, но вынужден вас разочаровать. Это определенно не порнография. Это интервью.

Он внимательно наблюдал за ней. Несколько слов — и она начинала походить на затравленную олеыиху. Некоторых сторон ее жизни не осмеливался касаться даже он.

— Интервью? Вот как… Что-нибудь еще?

— Нет, но я думаю, нам надо поговорить об этом подробнее. Вы слышали о Лукасе Джонсе?

— Не уверена. Имя знакомое, но никаких конкретных ассоциаций не вызывает.

— Это очень интересный человек. Ему тридцать пять, шесть лет провел в заключении в Калифорнии за вооруженное ограбление. Срок отбывал в Фолсоме, Сан-Квентине — во всех тех местах, о которых идет ужасная слава. Ну вот, прошел через все это и сумел сохранить себя. Он был одним из первых, кто начал организовывать профсоюзы среди заключенных и устраивать шум из-за их прав. Теперь он уже на свободе и продолжает свое дело. Думаю, в этом смысл его жизни. — Он поставил своей целью уничтожить тюрьмы, а пока они еще существуют, добиваться улучшения положения заключенных. Даже отказался от досрочного освобождения, потому что, по его словам, не завершил то, что начал. Это было первый раз. А когда решение о досрочном освобождении было принято вторично, решили больше его не спрашивать. Они хотели от него избавиться, но и оказавшись на воле, он продолжал гнуть свою линию. То, что он рассказывает о ситуации в тюрьмах, оказывает на общественное мнение огромное воздействие. Кстати, этот Джонс написал очень сильную книгу — год или два назад, не помню точно, — когда оказался на свободе. Его часто приглашают выступить, в том числе на телевидение. И, что удивительно, он проделал все это с большим успехом, хотя по-прежнему числится условно освобожденным. Полагаю, он рискует, продолжая свою кампанию.

— Надо думать.

— Он отбыл шесть лет из своего срока, но тем не менее еще не свободный человек. Насколько я понимаю, у них в Калифорнии существует так называемая система неопределенного срока наказания, которая предполагает, что человек сам не знает, на какой срок он заключен. В его случае это, кажется, от пяти лет до пожизненного. Он отсидел шесть. Думаю, мог бы отсидеть и десять, и двадцать — по усмотрению тюремных властей, но он им, мягко говоря, надоел.

Кизия, заинтригованная, кивнула. На это Сим-пеон и рассчитывал.

— Он убил кого-нибудь во время ограбления?

— Нет, я абсолютно уверен, что нет. Просто поднял большую суматоху. Весьма бурная молодость, как явствует из книги. Образование он получил преимущественно в тюрьме — школа, диплом колледжа и магистерское звание по философии.

— Во всяком случае, трудолюбив. А после того как он вышел, возникли какие-то проблемы?

— С уголовщиной он, по-видимому, покончил. Мне известно о единственной проблеме: он ходит над пропастью благодаря той известности, что приобрел, устроив кампанию в поддержку прав заключенных. А интервью требуется потому, что скоро у него выходит еще одна книга — критический анализ условий, в которых содержатся заключенные, — ив этой книге он развивает те же взгляды, что и в предыдущей, но еще более жестко. Судя по тому, что я слышал, она должна произвести фурор. Самое время о нем написать, Кизия. А вы самый подходящий для этого человек. Вы уже сделали две статьи о выступлении заключенных в Миссисипи в прошлом году, так что предмет вам отчасти знаком.

— Но ведь это не материал, основанный на документах. Это интервью. — Она поймала его взгляд. — Вы знаете, что я не занимаюсь интервью. И кроме того, речь пойдет не о Миссисипи. Он говорит о калифорнийских тюрьмах. А о них я знаю не больше всякого другого — только то, что писалось в газетах.

Предлог был никудышным, и оба это осознавали.

— Принципы те же, Кизия. Вы это понимаете. К тому же нас просят дать материал о Лукасе Джонсе, а не о калифорнийских тюрьмах. Об этом он вам расскажет и сам. Если нужно, прочтите его первую книгу. Там есть все, если только вы сможете это переварить.

— Что он за человек?

Симпсон подавил улыбку. Возможно… возможно… Нахмурился и положил сигару в пепельницу.

— Странный, интересный, очень сильный, очень закрытый и одновременно искренний. Я видел его выступления, но лично не знаком. Впечатление такое, будто он готов все что угодно и кому угодно рассказывать о тюрьмах, но о себе и слова не скажет. Интервью с ним будет делом непростым. Я бы сказал, он все время настороже, но в то же время, безусловно, обаятелен. Похож на человека, который ничего не боится, потому что ему нечего терять.

— У всех есть что терять, Джек.

— Вы говорите о себе, моя дорогая, но с некоторыми людьми дело обстоит совсем по-другому. Они уже потеряли все, что им дорого. Перед тем как он попал в тюрьму, у него были жена и ребенок. Ребенок погиб в автомобильной катастрофе, виновник ее скрылся, а жена покончила самоубийством за два года до того, как его выпустили. Возможно, он один из тех, кто потерял все… От такой жизни можно сломаться. Или обрести свободу. Думаю, именно так и случилось. Те, кто хорошо его знает, относятся к нему как к Богу. Вы услышите о нем массу прямо противоположных отзывов — теплый, любящий, добрый или, наоборот, безжалостный, жестокий, холодный. В зависимости от того, с кем будете говорить. По-своему он человек-легенда, человек-загадка. Никто по-настоящему не знает, кто он на самом деле.

— Похоже, вам о нем многое известно.

— Он меня заинтересовал. Я прочел книгу, побывал на выступлениях. Можно сказать, провел небольшую исследовательскую работу, перед тем как пригласить вас обсудить этот вопрос. Мне подумалось, что вы сможете написать о нем блестящий материал. Вы чем-то похожи — оба живете в подполье. Возможно, знакомство с ним вас кое-чему научит. И, несомненно, такой материал будут читать все.

— Поэтому я и не могу за него взяться. — К ней снова вернулась твердость. Но Симпсон не терял надежды.

— Вы стали стремиться к безвестности?

— Не к безвестности, а к благоразумию. Анонимности. Душевному покою. Ничего нового. Мы обсуждали все это уже много раз.

— В теории. А сейчас речь идет о вопросе практическом. О том, чтобы сделать статью, которая будет не только интересна вам самой, но и чрезвычайно перспективна с профессиональной точки зрения, Кизия. Я просто не мог не предоставить вам такую возможность. Вы сваляете дурака, если откажетесь.

— И еще большего дурака — если соглашусь. Нет, не могу. Я слишком многим рискую. Если попытаюсь взять у него интервью, «фурор», как вы выражаетесь, произведу я сама. Из того, что вы рассказали мне, я поняла, что он — личность заметная. И неужели вы думаете, что потребуется много времени, чтобы благодаря ему я тоже оказалась в поле зрения? Да взять того же Джонса. Он может знать, кто я такая. — На этот раз она уже твердо покачала головой.

— Он не тот человек, Кизия. Плевать он хотел на светскую жизнь, на балы дебютанток и все остальное, что делается в вашем мире. Он слишком занят тем, что происходит в его собственном. Готов поклясться, что он никогда не слышал вашего имени. Он — Калифорнией, сейчас живет на Среднем Западе, вряд ли когда-нибудь был в Европе, и можете быть абсолютно уверены — он не читает светскую хронику.

— Ну, не скажите…

— Готов поручиться. Я чувствую этого человека и почти наверняка знаю, к чему он стремится. Только к одному. Он бунтарь, Кизия. Интеллигентный самоучка, абсолютно убежденный бунтарь. Ни в коем случае не плейбой. Ради Бога, детка, будьте благоразумны. Речь идет о вашей карьере. На следующей неделе он будет выступать в Чикаго, и вы легко и незаметно для окружающих сделаете все, что нужно. Возьмете на следующий день интервью в офисе, и точка. Никто из пришедших на выступление не узнает вас. Более того, я абсолютно уверен, что и он вас не знает. Нет оснований думать, что вы не сойдете за К.-С. Миллер. Ему будет куда интереснее, что вы о нем напишете, чем то, как складывается ваша личная жизнь. О таких вещах он просто не думает.

— Он гомосексуалист?

— Возможно, не знаю. Понятия не имею, что делают с человеком шесть лет тюрьмы. Да это и не имеет значения. Важно то, за что он выступает и как он это делает. Вот в чем суть. Если бы я хоть на секунду заподозрил, что этот материал может вызвать у вас затруднения, я никогда бы вам его не предложил. Могу только еще раз подчеркнуть, что совершенно убежден: он понятия не имеет, кто вы и откуда.

— Но откуда такая уверенность? Предположим, он авантюрист, ловкий жулик — узнает, кто я такая, и решит на этом сыграть. И получится совсем наоборот: не он, а я прогремлю во всех газетах благодаря истории с интервью.

Симпсон начал терять терпение. Он погасил сигару.

— Послушайте, вы пишете о разных событиях и местах, о политике, беретесь за психологические портреты. Вы написали несколько отличных вещей, но ни одна из них не смогла бы сравниться с этим материалом. Я думаю, он должен у вас получиться. Это ваш главный шанс, Кизия. Вопрос только в том, пишущий вы человек или нет.

— Разумеется. Просто все это кажется мне чрезвычайно неразумным. Нарушением собственных правил. Я спокойно жила целых семь лет только потому, что была абсолютно, целиком и полностью осторожна и предусмотрительна. Если я начну брать интервью, сделаю это… потом другие… и… Нет. Я просто не могу.

— Вы не хотите даже обдумать мое предложение. Вот его последняя книга, на случай если вам захочется прочесть. Убежден, перед тем как окончательно что-либо решить, вы должны хотя бы просмотреть ее.

Поколебавшись несколько секунд, она чуть кивнула головой. Это единственная уступка, на которую она пойдет. Кизия по-прежнему уверена, что делать материал не будет. Не позволит себе этого. Вероятно, Лукасу Джонсу и нечего терять, но ей есть что. Она может потерять все. Душевный покой и тщательно охраняемую тайну, которую с таким трудом пестует. Лишь благодаря этой жизни она держится. Ни для кого на свете она не поставит эту жизнь под угрозу. Ни для Марка Були, ни для Джека Симпсона, ни для незнакомого жулика, ставшего сенсационной фигурой. Ну его к черту! Ни один человек этого не стоит.

— Ладно, я прочту книгу. — Впервые за последние полчаса она улыбнулась и с жалобным видом покачала головой. — Вы отлично умеете уговаривать. Злодей!

Однако Симпсон понимал, что отнюдь не уговорил ее. Ему оставалось надеяться лишь на любопытство Кизии и на то, что написал Лукас Джонс. Он утром почувствовал, что это — ее тема, а ошибался он очень редко.

— Симпсон, вы действительно первостатейный злодей! Вы изобразили это так, будто от моего согласия будет зависеть вся моя карьера… или даже жизнь.

— Возможно, так оно и есть. А вы, моя дорогая, — первостатейный литератор. Однако я думаю, что в вашей карьере наступил момент, когда приходится делать выбор. И он не будет легким, не надейтесь. Я забочусь прежде всего о том, чтобы ваша жизнь и ваша карьера не прошли мимо.

— Не думаю, что жизнь или карьера проходят мимо меня. — С деланной усмешкой она подняла бровь. Обычно он не был так откровенен и заботлив.

— Нет, до сих пор все шло нормально. Рос профессионализм, росло мастерство, однако лишь ло определенного уровня. Когда-то должен наступить перелом. Момент, когда вы больше не сможете «встраиваться», делать все по своему вкусу. Вам следует решить, чего вы действительно хотите, и поступать соответственно.

— А почему вы думаете, что я так не поступаю? — Она удивилась, когда он отрицательно покачал головой.

— Нет, не поступаете. Но думаю, что уже пора.

— То есть?

— Решить, кем вы хотите быть. К.-С. Миллер, пишущей серьезные материалы, которые действительно помогут сделать карьеру; Мартином Хэлламом, под псевдонимом сплетничающим о своих друзьях, или достопочтенной Кизией Сен-Мартин, порхающей по балам дебютанток и «Тур д'Аржан» в Париже. Вы не можете быть сразу всеми, Кизия. Даже вы.

— Не говорите мне таких вещей, Симпсон! — Он, безусловно, сумел вывести ее из равновесия, и все из-за статьи про какого-то бывшего уголовника, ставшего профсоюзным агитатором. Какой абсурд! — Вы прекрасно знаете, что колонка Мартина Хэллама для меня не больше, чем шутка, — с раздражением продолжала она. — Я никогда не относилась к ней серьезно, а уж последние пять лет — в особенности. И вы отлично знаете, что для меня по-настоящему важна только моя работа как К.-С. Миллер. Балы дебютанток и ужины в «Тур д'Аржан», как вы выразились, — это то, чем я иногда занимаюсь, чтобы провести время, по привычке, и для того, чтобы продолжать колонку Хэллама. Я не продаю свою душу за этот образ жизни. — Она прекрасно понимала, что лжет.

— Не уверен, что это правда, но даже если так, то рано или поздно вы все равно обнаружите, что приходится платить — или душой, или карьерой.

— Не драматизируйте.

— Я не драматизирую. Просто говорю откровенно. И беспокоюсь за вас.

— Ну так не беспокойтесь. По крайней мере по этому поводу. Вы знаете, как я должна поступать, знаете, чего от меня ждут. Невозможно разделаться с многовековой родословной, просидев несколько лет за пишущей машинкой. Кроме того, многие пишущие люди работают под псевдонимами.

— Да, но они не живут под псевдонимами. И я не согласен с вами относительно родословной. Вы правы в том смысле, что с традициями предков и впрямь не разделаешься за несколько лет. Традиции можно изменить лишь резко, внезапно, путем кровавой революции.

— Не думаю, что это необходимо.

— А точнее, не думаете, что это «благородно», не так ли? Вы правы, это неблагородно. Революции не бывают благородными, а перемены — легкими. Мне начинает казаться, что вам самой будет полезно прочитать книгу Джонса, По-своему вы тоже в темнице почти тридцать лет. — Он заглянул ей в глаза, и голос его смягчился. — Кизия, неужели вам нравится эта жизнь? Жизнь, которая лишает вас счастья?

— Дело не в этом. К тому же бывают ситуации, когда нет выбора. — Она отвела взгляд, одновременно раздраженная и обиженная.

— Вот именно об этом мы и говорим. Выбор есть всегда. — Разве сама она этого не знала? — Вы собираетесь ломать себе жизнь ради какого-то дурацкого «долга», только для того, чтобы угодить опекуну, из-под влияния которого вы уже лет десять как вышли? Хотите порадовать родителей, которых уже двадцать лет нет в живых? Почему заставляете себя? Почему? Потому что они умерли? Бога ради, вы в этом не повинны, и времена к тому же изменились. Да и вы сами изменились. Или вы хотите оправдать ожидания молодого человека, с которым помолвлены? Если причина в нем, то, вероятно, наступит время, когда вам придется выбирать между ним и работой, и лучше, чтобы вы уже сейчас отдавали себе в этом отчет.

Какой молодой человек? Уит. Смешно. И почему Симпсон решил сейчас обо всем этом говорить? Ни о чем таком раньше не было и речи. Почему именно сейчас?

— Если вы имеете в виду Уитни Хэйуорта, то я с ним не помолвлена и не собираюсь. Самое большее, что я могу из-за него стерпеть, — это скуку в течение вечера. Так что по этому поводу вы беспокоитесь напрасно.

— Рад слышать. Тогда в чем дело, Кизия? Зачем нужна двойная жизнь?

Она глубоко вздохнула и посмотрела на свои руки, сложенные на коленях.

— Потому что каким-то образом им удалось внушить мне, что если даже на минуту вы уроните чашу Святого Грааля или отставите ее в сторону на один день, то рухнет целый мир и вы будете в этом виновны.

— Позвольте открыть вам великую тайну — мир не рухнет. С миром ничего не случится. К вам не явятся призраки родителей, а ваш опекун не наложит на себя руки. Живите для себя, Кизия. Вы должны жить настоящей жизнью. Сколько можно лгать?

— Разве псевдоним — ложь? — Слабая защита, и Кизия сама это понимала.

— Нет, ложь, как вы им пользуетесь. Вы используете псевдоним, чтобы вести две жизни, абсолютно отдельные друг от друга. У вас два лика. Один — долг, другой — любовь. Вы словно замужняя женщина, которая имеет любовника и не желает ни от чего отказываться. Думаю, это очень тяжкое бремя. И никому не нужное. — Он посмотрел на часы и слегка покачал головой. — А сейчас извините меня. Я браню вас почти целый час. Но мне уже давно хотелось об этом поговорить. Со статьей про Джонса поступайте как знаете, но подумайте немного над нашим разговором. Думаю, он был важным.

— Полагаю, вы правы. — Внезапно она почувствовала себя совершенно измученной. Это объяснение отняло у нее все силы. Казалось, перед глазами пронеслась целая жизнь. И какой незначительной она выглядела при близком и таком безжалостном рассмотрении. Симпсон прав. Кизия еще не знала, как поступит с материалом про Джонса, но дело совсем в другом. Все гораздо серьезней. — Я прочитаю книгу Джонса сегодня вечером.

— Прочитайте и позвоните завтра. Я могу задержать ответ в журнал. Вы простите мне нравоучения?

Она улыбнулась ему теплой улыбкой.

— Только если вы разрешите мне поблагодарить вас. Вы не сказали ничего приятного, но, думаю, мне нужно было все это услышать. Последнее время я сама размышляла об этих вещах, и спор с вами был вроде спора с самой собой. Чистой воды шизофрения.

— Ничего столь экзотичного. Вы не единственная — этим путем пришлось пройти многим. Кому-нибудь следовало бы написать руководство, как справляться с подобными проблемами.

— Вы хотите сказать, что кому-то все-таки удалось с этим справиться? — Она рассмеялась, допивая чай.

— Да, и удалось прекрасно.

— И как же? Бегство с лифтерами, чтобы доказать свою правоту.

— Если хотите — да. Но это те, что поглупее. Остальные находили решения получше.

Она старалась отогнать мысли о матери.

— Вроде Лукаса Джонса? — Кизия сама не понимала, как это у нее вырвалось. Мысль была совершенно абсурдной. Почти смехотворной.

— Ну, вряд ли. Я не предлагал вам выйти за него замуж, моя дорогая. Речь шла всего лишь об интервью. Так вот почему вы так забеспокоились.

Джек Симпсон отлично понимал причины ее беспокойства. Кизия боялась. Он как мог попытался успокоить ее. Только одно интервью… всего лишь одно… Для Кизии оно может изменить очень многое — расширить ее горизонты, открыть целый мир, сделать ее писателем.

Если все пройдет гладко. Лишь будучи абсолютно уверенным, что иначе Кизия не выберется из добровольной западни, Симпсон побуждал ее заняться Лукасом Джонсом.

Если она попадется, то спрячется уже навсегда, это он понимал хорошо. Но так случиться не должно. Он все тщательно продумал, прежде чем предложить ей эту работу.

— Право, Джек, многое из того, что вы говорили, совершенно справедливо. Должна признать, что последнее время моя «тайна» прилично поизносилась. С течением времени она утрачивает свою привлекательность. — Джек прав. Она похожа на замужнюю женщину, у которой есть любовник… Эдвард, Уит, приемы, комитеты, а потом Марк, Сохо и пикники на волшебных островах и, наконец, существующая независимо от всего этого работа. Сплошные противоречия. Три жизни. И каждую из них приходилось скрывать, и уж давно Кизия чувствовала, что разрывается на части. Чему в первую очередь должна она хранить верность? Конечно, самой себе, но как легко об этом забыть. До тех пор пока кто-нибудь не напомнит, как только что сделал Джек Симпсон. — Сэр, вы позволите себя обнять?

— Не просто позволю — буду в восторге, моя дорогая. Получу огромное удовольствие.

Поднявшись, она быстро обняла его и улыбнулась на прощание.

— Стыд и позор, что вы не выступили с этой речью лет десять назад. Сейчас уже, наверное, поздно.

— Это в двадцать девять лет? Не глупите. А сейчас ступайте, изучите книгу и позвоните мне завтра.

Она вышла, помахав на прощание рукой в коричневой кожаной перчатке и взметнув подолом длинного замшевого пальто.

Пока ехала в лифте, Кизия внимательно рассматривала суперобложку. Ничего особенного. Фотографии нет, только короткая биографическая справка, из которой о Джонсе можно узнать еще меньше того, что рассказан Симпсон. Однако, как ни странно, из сегодняшнего разговора Кизия вынесла вполне сложившийся образ этого человека. В лице у него наверняка что-то зловещее, он низкого роста, коренастый, сильный, возможно, толстый и чертовски напористый. Шесть лет в тюрьме способны сотворить с человеком многое и, уж конечно, не отразятся благотворно на внешности. Да и вооруженное ограбление… маленький жирный человечек с револьвером в руках в магазине, торгующем спиртным. А теперь он пользуется уважением, и ей, Кизии Сен-Мартин, предлагают взять у него интервью. И все же это невозможно. Симпсон сказал много правильного про ее жизнь… но интервью с Лукасом Джонсом или с кем другим — это из области немыслимого… или неразумного.

Затем она сделала глупость. Отправилась обедать с Эдвардом.

— Ты не должна соглашаться, — настаивал он.

— А почему бы и нет? — Кизия словно гото-вила для него ловушку, прекрасно зная, что он скажет, но будучи не в силах подавить искушение помучить Эдварда,

— Ты знаешь, почему. Если возьмешься за интервью, то очень скоро кто-нибудь обнаружит, чем ты занимаешься. На этот раз все, возможно, и обойдется, но когда-нибудь неизбежно…

— Итак, ты считаешь, что я должна вечно прятаться?

— Ты называешь это «прятаться»? — Он жестом обвел полные залы «Ля Каравелль».

— В каком-то смысле да.

— В том смысле, который ты имеешь в виду, я считаю это разумным.

— А как же моя жизнь, Эдвард? Сколько можно?

— А что не так с твоей жизнью? У тебя есть все, что ты ни пожелаешь. Друзья, комфорт, творчество… Чего тебе не хватает — кроме разве что мужа…

— О муже я Сайта-Клауса больше не прошу, мой дорогой. А чего мне не хватает, скажу. Правды.

— Ты просто капризничаешь. А за твою правду придется расплачиваться скандальной известностью. Помнишь, как сильно хотела ты когда-то работать в «Таймс»?

— Это разные вещи.

— Чем же?

— Я была намного моложе. И речь шла не о карьере, а о работе. Просто мне нужно было кое-что доказать себе самой.

— А что, сейчас это не так?

— Нет. Возможно, речь идет о том, как бы мне не свихнуться.

— Великий Боже, Кизия, не будь смешной. Ты просто накручена всей этой ерундой, которой Сим-пеон пичкал тебя все утро. Пойми, у этого человека свой интерес относительно тебя. Он преследует свои цели, а твои проблемы его не интересуют. Он ищет выгоды для себя, а не для тебя.

Но она знала, что это неправда. А еще она видела, что Эдвард боится. Боится больше, чем она сама. Но чего? И почему?

— Относись к этому как хочешь, Эдвард, но на днях мне нужно на что-то решиться.

— На интервью с каким-то уголовником? — Он не просто боялся, он был в ужасе. Поняв, что именно так испугало этого мужчину, Кизия испытала чувство, близкое к жалости. Эдвард боится потерять ее навсегда.

— Дело вовсе не в интервью. Мы оба это знаем. Даже Симпсон понимает это.

— Тогда, Бога ради, в чем же? И что за странные намеки про ясность, свободу и возможность рехнуться? Все это полная бессмыслица. Кто-то оказывает на тебя давление?

— Нет. Только я сама.

— Но ведь в твоей жизни есть кто-то, кого я не знаю?

— Да. — Так приятно сказать правду. — Не думала, что тебя интересуют подробности. Смущенный, Эдвард опустил глаза.

— Мне просто хотелось знать, все ли у тебя в порядке. И только. Я догадывался, что есть кто-то помимо Уита.

— Да, дорогой, но догадываешься ли ты почему? Наверняка нет.

— Он женат? — Эдвард спросил об этом как о чем-то вполне естественном.

— Нет.

— Нет? Я думал — женат.

— Почему?

— Потому что ты никогда… наверное, потому, что ты скрывала. Я и решил, что он женат или что-нибудь в этом роде.

— Ничего подобного. Он свободен, ему двадцать три, он художник из Сохо. — Эдварду потребовалось усилие, чтобы проглотить все это. — И, к твоему сведению, я его не содержу. Он живет на пособие и вполне доволен.

Кизия почти наслаждалась ситуацией, а Эдвард выглядел так, будто ему не хватало воздуха.

— Кизия!

— Да, Эдвард? — Ее голос был слаще меда.

— Он знает, кто ты такая?

— Нет, и ему совершенно наплевать. — Она понимала, что это не совсем правда, но понимала и то, что Марк не станет себя обременять выяснением того, что же представляет собой жизнь, которую Кизия скрывает. Просто мальчишеское любопытство.

— А Уит о нем знает?

— Нет. С какой стати? Я не рассказываю ему о своих любовниках, а он мне — о своих. Честные условия. Кроме того, дорогой, Уит предпочитает мальчиков.

К ее изумлению, Эдвард не особенно удивился.

— Да… я… я об этом слышал. Пытался догадаться, знаешь ли ты.

— Знаю.

— Он сам сказал тебе?

— Нет, другие.

— Я очень сожалею. — Он потрепал ее по руке, не глядя в глаза.

— Не о чем, Эдвард. Для меня это не имеет значения. Горько признаться, но я никогда не любила его. Мы просто удобны друг другу. Скверно звучит, но так оно и есть.

— А другой мужчина, художник, — это серьезно?

— Нет, это приятно, и легко, и забавно, и дает замечательную разрядку, которая иногда мне просто необходима. Вот и все. Не беспокойся, Эдвард, никто не собирается делать глупости.

— Я этого и не думал.

— Рада слышать. — Почему-то ей вдруг захотелось сделать ему больно. Зачем? Он уговаривал и искушал ее, словно не в меру усердный турагент, заманивающий обратно на курорт, с которого она сбежала и который более не в состоянии вынести. И деться от него некуда.

Эдвард больше не заговаривал о статье до того момента, как они вышли из ресторана и остановились в ожидании такси. Редкий случай, когда они обсуждали ее дела на людях.

— Ты все-таки собираешься это сделать?

— Что?

— Интервью, на котором настаивает Симпсон.

— Не знаю. Надо подумать.

— Подумай как следует. Взвесь, так ли это тебе нужно и какую цену ты готова заплатить. Возможно, не придется платить дорого, но вполне вероятно, что случится худшее. По крайней мере приготовься к этому и знай, чем ты рискуешь.

— Да чем же я так рискую, Эдвард? — Она смотрела на него с прежней теплотой.

— Не знаю, Кизия. Честно, не знаю. Но я уверен: что бы я ни говорил, ты все равно поступишь по-своему. Может, своими разговорами я только делаю хуже.

— Нет. Но мне все же придется сделать это интервью. Не для Симпсона. Для себя самой.

— Я так и думал.


Глава 5 | Обещание страсти | Глава 7



Loading...