home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 22

Часы на каминной полке медленно отсчитывали секунды. Их тиканье казалось Марион почти зловещим, но она продолжала спокойно сидеть в кресле в гостиной своего номера в отеле «Фермонт». Из окон люкса открывался живописный вид на побережье округа Марин, но местные красоты ее ничуть не интересовали.

Марион думала о девушке: какой она стала? Как она выглядит теперь? Действительно ли Питер Грегсон сотворил чудо, как он обещал ей два года назад? Бен Эйвери, встретив Мари Адамсон, не узнал ее, но Марион вовсе не была уверена, что то же самое произойдет и с Майклом. А девушка? Нашла ли она кого-нибудь за эти два года, или — как и Майкл — отгородилась от всего мира, сосредоточившись на своем горе?

И Марион снова спросила себя, как ей быть, если незнакомка, которую она ожидала, вдруг окажется той самой девушкой, которую ее сын когда-то любил?

А если нет? Что, если это совершенно другой человек? Ведь могла же мисс Мари Адамсон быть местной уроженкой, талантливой фотохудожницей, которая случайно попалась на глаза впечатлительному Бену Эйвери? Что тогда?..

Но и на этот вопрос Марион ответить было не легче. Ей оставалось только ждать, ждать и надеяться… На что? Этого она и сама не знала.

Сама того не замечая, Марион то закидывала ногу на ногу, то снова ставила их прямо, поминутно промокая лоб смятым носовым платком. Наконец она бросила его в мусорную корзину и достала из сумочки изящный золотой портсигар с ее монограммой, выложенной крупными сапфирами прекрасной огранки. Этот портсигар подарил ей Джордж на прошлое Рождество… Как давно это, оказывается, было!..

Несколько мгновений Марион просто сидела, закрыв глаза и сжимая в руках плоскую золотую коробочку. Она чувствовала себя усталой, вымотанной, выжатой до последней капли.

В Сан-Франциско Марион прилетела только сегодня утром; перелет оказался не из легких, и теперь она немного жалела, что не решилась перенести встречу на завтра. Небольшой отдых был бы очень кстати, но Марион боялась, что девчонка вовсе откажется увидеться с ней. К тому же ей не терпелось поскорее узнать правду.

Наконец она открыла глаза и, закурив сигарету, снова бросила взгляд на каминные часы. Часы показывали четыре пятнадцать пополудни. Значит, быстро подсчитала она, в Нью-Йорке сейчас четверть восьмого. Майкл наверняка еще на месте, работает. Что же до его приятеля Эйвери, то этот повеса наверняка развлекается где-нибудь со своей новой пассией из дизайнерского отдела.

При мысли о Бене Марион недовольно поджала губы. С ее точки зрения, мальчишка еще не проявил себя достаточно серьезным работником. В отличие от ее Майкла, который просто горел на работе. Хотя если посмотреть с другой стороны…

Она вздохнула. С какой стороны ни смотри, Бен не был так несчастен, как Майкл.

Да, ее сын был несчастен, и это заставляло Марион все чаще задумываться о том, правильно ли она поступила. Неужели два года назад она совершила ошибку? Может быть, она была слишком требовательна и хотела от этой Нэнси того, чего девчонка просто не могла дать?

«Нет, — решила Марион. — Скорее всего — нет. Нэнси никогда не была подходящей парой для ее Майкла. Даст бог, со временем он найдет себе кого-нибудь, и все образуется само собой. В конце концов, почему бы и нет? Ведь у него есть все, что требуется для счастливой жизни, — деньги, положение в обществе, привлекательная внешность. Пройдет сколько-то времени, и Майкл Хиллард станет президентом одной из самых крупных и могущественных корпораций Америки, и это даст ему еще большую власть и авторитет. Он талантлив, хорошо образован, он умеет очаровывать женщин и быть заботливым сыном… Что же еще?»

При мысли о сыне выражение лица Марион снова сделалось мягче, задумчивее. «Как же все-таки он одинок», — невольно подумалось ей. Да, она тоже поняла это — едва ли не позже всех, но поняла. И, как ни странно, именно одиночество заставляло его удерживать на расстоянии всех, даже ее, словно какая-то часть его души так и пропала, сгинула во время этой треклятой катастрофы. Или после нее, когда он узнал, что…

Марион усилием воли заставила себя не продолжать мысль. «По крайней мере, — подумала она, — Майкл перестал пить, и у него прекратились эти приступы черной меланхолии». Теперь у него в глазах зажегся слабенький, робкий огонек какой-то решимости. Чем-то он напоминал ей человека, который, волей случая оказавшись в самом сердце знойной пустыни, решил во что бы то ни стало выйти к людям, но шел так долго, что успел позабыть, зачем ему это надо.

А ведь Майклу было чему радоваться, было к чему стремиться. Он мог бы жить полнокровной счастливой жизнью, если бы только захотел. Но он не хотел. Ничто его не интересовало, ничто не дарило радости, и Марион начинала подозревать, что даже работа, которой Майкл отдавался с такой самоотверженностью и самоотречением, не приносит ему удовлетворения. Во всяком случае, такого, какое получала от работы она сама, не говоря уже об отце и деде Майкла, которые вкладывали в бизнес все силы и всю душу. В отличие от них Майкл работал с каким-то злобным остервенением, а результат этих титанических усилий его как будто вовсе не интересовал. Казалось, единственное, к чему он стремится, это как можно скорее загнать себя до изнеможения и забыться бесчувственным сном в своей унылой квартире, а то и прямо на диване в рабочем кабинете, чтобы назавтра начать все сызнова.

Марион с неожиданной нежностью подумала о Джордже. Как хорошо, что все эти годы, прошедшие после кончины Фредерика, он был рядом с ней! Без него она, пожалуй, и не справилась бы. Незаметно для Марион Джордж снял с ее плеч большую часть черновой работы, оставив ей только самые интересные и важные стратегические вопросы и, разумеется, славу. Сам он все время держался в тени, и Марион успела это оценить. Джордж был очень сильным и очень скромным человеком, и в последнее время Марион не раз спрашивала себя, как получилось, что она не обратила должного внимания на все его добродетели хотя бы двадцать лет тому назад. Впрочем, ответ был ясен. После того как умер отец Майкла, у нее просто никогда не было времени. Ни на Джорджа, и ни на кого-либо еще.

«Может быть, — с улыбкой подумала она, — Майкл все же похож на меня больше, чем я думала. Вот только хорошо это или плохо?..»

Звонок в дверь прервал ее размышления, и Марион слегка вздрогнула, не в силах сразу сориентироваться, где она находится и зачем. Но уже в следующую долю секунды она взяла себя в руки и сразу вспомнила, кто это может быть. Фотохудожница, с которой она договорилась встретиться…

Часы на камине показывали двадцать пять минут пятого, и Марион, снова становясь собой, подумала с легким презрением, что пунктуальность, как видно, не входит в число добродетелей знаменитой Мари Адамсон. Впрочем, в глубине души она была рада тому, что ей удалось просто побыть одной эти двадцать пять минут — побыть одной и как следует подумать.

Придав своему лицу подобающее случаю выражение холодного достоинства, Марион пошла открывать. Она отлично знала, как идут ей дорогое темно-синее шерстяное платье с жемчужным ожерельем в четыре ряда, строгая прическа, безупречный маникюр и искусно наложенный грим, который делал ее на пятнадцать лет моложе. На самом деле Марион Хиллард было уже шестьдесят, но она не сомневалась, что в течение еще как минимум двадцати лет она все еще будет привлекательной женщиной. Если, конечно, ей удастся прожить эти двадцать лет. Впрочем, Марион полагала, что и это тоже будет во многом зависеть от нее. Главное, не давать себе расслабляться и продолжать следить за собой, и тогда она еще долго сможет поддерживать себя в приемлемой форме. Даже время не властно над Марион Хиллард…

И, мысленно поздравив себя с этим открытием, Марион отворила дверь. На пороге стояла элегантно одетая молодая женщина, державшая под мышкой большую папку.

— Мисс Адамсон?

— Да. — Мари кивнула с искусственной улыбкой. — А вы — миссис Хиллард?..

Впрочем, она прекрасно знала, кто перед ней. Она никогда не видела мать Майкла вблизи — только на фотографиях, но это не имело значения. Она узнала бы ее где угодно, хоть самой темной ночью на другом конце земного шара. Эта женщина, ее лицо, ее голос на протяжении двух лет непрошеными гостями вторгались в ее сновидения, превращая их в кошмары. Эту женщину Мари когда-то мечтала назвать матерью или, на худой конец, подругой. Теперь она ее ненавидела.

— Как поживаете, мисс Адамсон?

Марион протянула Мари прохладную твердую ладошку, и они обменялись церемонным рукопожатием. Потом Марион взмахнула рукой, приглашая гостью пройти в комнаты.

— Не присядете ли, мисс Адамсон?

— Благодарю вас, разумеется.

В гостиной Марион села в кресло возле рабочего стола, а Мари устроилась на диване. На протяжении еще нескольких секунд две женщины разглядывали друг друга с напряженным вниманием и даже с некоторой опаской. Потом Марион почему-то вспомнила, что заказала для гостьи чай и легкие коктейли, и сейчас ей пришло в голову, что она что-то уж слишком расстаралась для девчонки, которая и так обошлась ей почти в полмиллиона долларов.

Если, конечно, это та самая девчонка… Марион рассматривала Мари Адамсон очень внимательно, но не видела ровным счетом ничего — ни единой черточки, — что выдавало бы в ней прежнюю Нэнси. Не имело никакого значения, что Марион встречалась с ней только раз, в темной палате, когда то, что осталось от лица Нэнси, было закрыто бинтами. Зато она внимательно изучила фотографии из досье, собранного для нее частным детективным бюро. Если судить по этим снимкам, перед ней была не Нэнси Макаллистер, по крайней мере — внешне. Но Марион этого было мало. Она хотела понаблюдать за ней, послушать, как незнакомка будет говорить. У нее не было никаких сомнений, что она сумеет узнать тот тихий, срывающийся, жалобный голосок, который раздавался из щели в бинтах, когда они заключали свой договор.

— Что бы вам хотелось выпить? Могу предложить чай, содовую, джин с тоником… Можно заказать и что-нибудь покрепче…

— Благодарю вас, миссис Хиллард, мне не хотелось бы…

Она даже не договорила фразы, а Марион не заметила этого. Две женщины следили друг за другом с таким напряженным вниманием, что на время даже самый повод для их сегодняшней встречи оказался забыт. Марион пристально следила за тем, как свободно и уверенно держится эта мисс Адамсон, оценивала густоту и блеск ее недавно уложенных волос, матово-розовую бледность упругой и гладкой кожи, изящество длинных пальцев, гибкость и стать подтянутой фигуры и снова окидывала взглядом всю ее целиком, ища сходства с Нэнси и не находя его. Мисс Адамсон действительно была очень хороша собой, а ее одежда, подобранная с большим вкусом, была настолько изысканной и дорогой, что Марион невольно задумалась, стала бы она тратить столько денег на одежду. Шерстяное платье мисс Адамсон — предельно простое на первый взгляд — было парижской работы; замшевые туфельки и такая же сумочка — от Гуччи, а накинутое на плечи бежевое полупальто подбито мехом, похожим на мех опоссума.

— Какое у вас симпатичное пальто, мисс Адамсон, — как бы между прочим заметила Марион. — Впрочем, я не представляю, как вы можете носить его в здешнем климате. Откровенно говоря, я вам немного завидую — у нас в Нью-Йорке погода порой ведет себя просто безобразно. Особенно зимой. Например, когда вчера, я вылетала на Западное побережье, у нас в Нью-Йорке лежало два фута снега. Или, если точнее, два дюйма снега и двадцать два дюйма слякоти. Впрочем, вы, наверное, и сами знаете, правда?..

Она любезно улыбнулась, стараясь скрыть ловко расставленную ловушку.

Но Мари было не так-то просто провести — она сразу поняла, что все это было сказано не просто так, однако на этот вопрос она могла ответить честно. Большую часть жизни она провела в Новой Англии и бывала в Нью-Йорке достаточно редко. Если бы они с Майклом поженились, то, наверное, переехали бы в этот город, но они не поженились…

— Да, я слышала, что в ваших краях погода бывает неустойчивой, но самой испытать ее капризов не приходилось… — Тут Мари почувствовала, что, помимо ее воли, ее голос стал жестче. — Нет, миссис Хиллард, я совсем не знаю Нью-Йорка. Я вообще не очень люблю большие города…

Теперь она говорила и думала как Мари — от Нэнси не осталось и следа.

— Простите, но мне трудно в это поверить, — вежливо возразила Марион. — Во всяком случае, одеваетесь и держитесь вы именно как жительница большого города.

Ее улыбка на первый взгляд была вполне светской, но так могла бы улыбаться барракуда, готовясь позавтракать нежной миногой.

— Спасибо за комплимент, — кротко ответила Мари и, не желая больше продолжать разговор на эту тему, раскрыла свою папку и достала оттуда довольно толстый альбом черной кожи, в котором находились копии ее самых удачных работ.

Альбом был достаточно большим и увесистым, и, беря его в руки, Марион несколько замешкалась. Именно в этот момент Мари заметила, как сильно дрожат у нее пальцы и как она на самом деле слаба — во всяком случае телесно.

Время обошлось с Марион Хиллард безжалостно; и Мари на мгновение отвела глаза, испугавшись, что ее самые страшные проклятия были услышаны. Но, как бы там ни было, она по-прежнему не испытывала к Марион ни сочувствия, ни жалости.

Когда Мари снова взглянула на мать Майкла, та уже вполне овладела собой. Перелистнув несколько страниц в альбоме, она подняла глаза и кивнула.

— Теперь я вижу, почему Бену Эйвери так хотелось, чтобы вы работали над оформлением нового медицинского центра. У вас много прекрасных работ, и выполнены они вполне профессионально.

Должно быть, вы уже давно занимаетесь фотографией?

Это был вполне невинный вопрос — во всяком случае, таковым он показался Мари. Она отрицательно покачала головой.

— Нет, в фотографии я, можно сказать, новичок. Раньше я была художницей — писала маслом пейзажи, портреты…

— Ах да, я и забыла… Бен упоминал об этом. — Марион произнесла эти слова удивленным тоном. Она и вправду была удивлена. Рассматривая чудесные фотографии в альбоме, она почти совсем забыла о том, что сидящая перед ней молодая красивая женщина может на самом деле быть Нэнси Макаллистер.

Отчего-то Марион вдруг стало не по себе. Все происходящее отдаленно напоминало ей жутковатые истории про оборотней. Нэнси Макаллистер стала оборотнем и превратилась в эту обворожительную русалку, которой дана власть погубить и ее, Марион, и Майкла. А самое страшное заключалось в том, что власть эту она дала ей сама, своими собственными руками…

Но это наваждение длилось только мгновение.

Марион Хиллард всегда была трезвомыслящей женщиной, живущей в реальном мире, в котором не было места суевериям и мистике. Почти не было…

— А почему вы оставили живопись, если не секрет? — снова спросила она. — Мне, откровенно говоря, не верится, что вы рисовали хуже, чем фотографируете.

— Мне тоже кажется, что я была не такой уж скверной художницей…

Мари мимолетно улыбнулась собеседнице. С ее точки зрения, их разговор был противоестественным и странным. Их как будто разделяло стекло с односторонней прозрачностью, какое бывает в полицейских участках. Сквозь это стекло Мари видела Марион Хиллард как на ладони, в то время как та не могла разглядеть ничего, кроме расплывчатого силуэта. Этим односторонним стеклом была новая внешность Мари и ее изменившаяся манера держаться, которые явно сбивали мать Майкла с толку. И, понадеявшись на этот надежный камуфляж, Мари решила, что может позволить себе расслабиться.

— Но фотография мне нравится больше, — сказала она. — Во всяком случае — сейчас.

— Почему же вы решили отдать ей предпочтение? — заинтересованно спросила Марион.

— Дело в том, что некоторое время назад моя жизнь изменилась настолько круто, что я фактически стала новым человеком, новой личностью. Живопись была частью моей прежней жизни, а ворошить прошлое было слишком больно. Поэтому я и решила оставить карьеру художницы. По крайней мере — пока.

— Простите, если я задала бестактный вопрос. — Марион поморщилась, как от физической боли. — Но, судя по тому, что я сейчас держу в руках, мир почти ничего не потерял от того, что вы решили сменить кисти и краски на фотоаппарат и пленку. Вы очень талантливый фотограф, мисс Адамсон. Позвольте задать вам еще один вопрос: кто помог вам сделать первый шаг? Должно быть, это был кто-то из здешних благотворителей, меценатов… Я знаю в Сан-Франциско многих достойных и щедрых людей… Может быть, вы могли бы назвать мне имя этого человека?

Но Мари только покачала головой и улыбнулась Марион Хиллард. Как ни странно, сейчас она не могла ни ненавидеть, ни презирать эту женщину, хотя, когда она шла на встречу с ней, у нее в душе не было ничего, кроме ненависти и горечи. Мари по-прежнему была очень далека от того, чтобы любить Марион, но ее злоба неожиданно остыла, а обида — улеглась.

Возможно, все дело было в том, что за этим безукоризненным самообладанием, за этим дорогим платьем и жемчугами Мари сумела разглядеть усталую и больную женщину, напудренное и нарумяненное лицо которой уже отдаленно напоминало посмертную маску. За внешним лоском явственно проступали признаки осеннего увядания, на смену которому уже идет холодная и беспощадная зима…

Тут Мари поняла, что слишком увлеклась размышлениями о личном, и попыталась вспомнить, о чем они говорили. Кажется, Марион что-то спросила… Ах, да!..

— Мне помог мой хороший друг, миссис Хиллард, — ответила она спокойно. — Я у него лечилась. Он убедил меня попробовать себя в фотографии, а когда у меня стало получаться, помог сделать первые шаги. Он здесь всех знает, и все знают его.

— Питер Грегсон… — Это имя прозвучало совсем негромко, как будто Марион Хиллард вовсе не собиралась произносить его вслух, и обе женщины надолго замолчали.

— Вы… вы знаете его?..

Мари была по-настоящему потрясена, поэтому на протяжении этой короткой фразы голос ее дважды сорвался. Она-то полагала себя в полной безопасности, но вот Марион почему-то назвала имя Питера, и Мари почувствовала себя так, словно балансирует над пропастью. Неужели она догадалась? Нет, невозможно, невероятно! Тогда откуда?.. Неужели Питер рассказал ей? Но нет, он никогда бы так не поступил.

— Я? Да, знаю…

Марион опустила голову и на некоторое время замолчала. Неожиданно она вскинула голову и посмотрела Мари прямо в глаза.

— Да, Нэнси, я хорошо знаю Питера Грегсона. Он неплохо над тобой поработал.

С ее стороны это был выстрел наугад, сумасшедшая догадка, прозрение, но Марион должна была пойти на это, хотя бы даже она рисковала поставить себя в неловкое положение. Она должна была знать наверняка.

— Вы… вы… — У Мари неожиданно задрожали губы. — Здесь, должно быть, какая-то ошибка, миссис Хи-хилард. Меня зовут Мари Адамсон. Я…

Она не договорила. Голова ее безвольно поникла, как у тряпичной куклы, а на ресницах заблестели слезы. Стараясь их скрыть, Мари поспешно вскочила и, отойдя к окну, встала там, повернувшись к комнате спиной.

— Как вы догадались? Вам кто-нибудь сказал, да? — Мари была разгневана, и от этого ее голос завибрировал, став пронзительнее и выше тоном. Это был тот самый голос, который Марион слышала два года назад и хорошо запомнила.

То, что она не ошиблась, заставило ее почувствовать некоторое облегчение. По крайней мере, она не зря совершила это путешествие, которое так нелегко ей далось.

— Нет, мне никто не говорил. Я догадалась сама, только не спрашивай меня — как. В самом начале, когда Бен только упомянул о своей встрече с мисс Адамсон, у меня появилось… предчувствие. Все детали совпали с поразительной точностью. Я должна была убедиться…

— Скажите, миссис Хиллард…

«Проклятье! — со вновь вспыхнувшей яростью подумала Мари. — Я не буду спрашивать ее о Майкле — не буду, как бы мне того ни хотелось! Ведь я же решила… Ну почему прошлое никак не отпускает меня? Почему я никак не могу вытравить его из своей памяти?»

Но она слишком хорошо понимала, что память здесь вовсе ни при чем. Все это время Майкл оставался в ее душе, в ее сердце.

— Зачем вы сюда приехали? Чтобы еще раз напомнить мне условия нашей маленькой сделки? — глухо спросила она, поворачиваясь лицом к женщине, которая нанесла ей такую глубокую рану и продолжала мучить ее. — В чем вы хотели убедиться? В том, что я сдержу свое обещание, несмотря ни на что?

— Я никогда в этом не сомневалась, Нэнси. — Голос Марион показался Мари необычно мягким и невероятно усталым. — Хочешь верь — хочешь нет, но я и сама не знаю, зачем я сюда приехала. Сейчас мне кажется, что я приехала только для того, чтобы увидеть тебя… Если, конечно, это была ты, а не какая-нибудь другая Адамсон.

— Но почему только теперь?

В сердце Мари внезапно вспыхнула такая жаркая ненависть и злоба, что она сама удивилась. Впрочем, разве не она месяцами мечтала о том, чтобы высказать старухе Хиллард все, что она о ней думает?

— Почему именно сейчас, миссис Хиллард? Может, вам просто было любопытно взглянуть, как Грегсон справился с работенкой, которую вы ему поручили? В таком случае позвольте спросить, как вам нравится эта мордашка, которая обошлась вам в четыреста пятьдесят тысяч долларов? Питер сделал все, как надо, или за свои деньги вы ожидали чего-то другого? Почему вы не отвечаете, миссис Хиллард? Как вам ваш новый проект? Вы довольны?!..

«Да, я довольна», — подумала Марион. Во всяком случае, ей очень хотелось в это верить. Они все слишком дорого заплатили за это новое лицо. В глубине души она уже поняла, что совершила страшную ошибку и что исправить ее уже нельзя, слишком поздно. Все они изменились и стали совсем другими людьми — и эта девочка, и Майкл, и она сама. Возврата к прошлому уже не было — не могло быть, и Марион с горечью осознала, что каждому из них придется навсегда отказаться от всех своих надежд и научиться мечтать о чем-то другой. Или о ком-то…

— Ты стала очень красивой, Мари, — сказала Марион Хиллард, впервые называя молодую женщину ее новым именем. Но ведь она действительно стала совсем другим человеком, а, кроме того, Марион было по-прежнему тяжело произносить имя Нэнси вслух.

— Спасибо за комплимент, миссис Хиллард. Да" Питер отменно поработал, но ведь вы знаете, что это не самое главное. Главное заключается в том" что я погубила себя, заключив сделку с дьяволом. Да, у меня теперь новое, прекрасное лицо, но за него я отдала свою жизнь!

Она прерывисто вздохнула и бросилась в ближайшее кресло.

— Дьявол — это, надо полагать, я… — Марион хотела произнести эти слова как можно спокойнее, но голос неожиданно подвел ее. — Я… я понимаю, что сейчас уже поздно извиняться, но тогда мне казалось, что я поступаю правильно.

— А теперь? Что кажется вам теперь, миссис Хиллард? — спросила Мари, в упор глядя на нее. — Должно быть, вы считаете, что ваш план увенчался паяным успехом. Только скажите откровенно: Майкл счастлив? Ведь ради его счастья вы решили избавиться от меня, правда?

Господи, как же ей хотелось вдребезги разбить этот сдержанный фасад истинной леди, уязвить, уничтожить Марион… Наконец, просто ударить, каким бы низким ни показался ей впоследствии этот поступок.

— Нет, Мари, Майкл вовсе не счастлив. Во всяком случае, он не счастливее тебя. Я надеялась, что он попробует начать жить сначала. И он, и ты тоже… Знаешь, мне почему-то кажется, что ты — как и Майкл — не сумела этого сделать. Наверное, у меня нет никакого права спрашивать, но, может быть, ты скажешь…

— Нет, у вас нет такого права, — жестко перебила ее Мари. — Еще один вопрос, миссис Хиллард. Майкл… женат?

Голос ее в последний момент дрогнул, и она тотчас же возненавидела себя за эту слабость. Вместе с тем она молилась, молилась изо всех сил, чтобы Марион сказала «нет».

— Он женат, женат и повенчан… — Марион печально улыбнулась. — …Со своей работой. Он ест, спит и дышит только ради этого, как будто надеется, что, уйдя в работу с головой, он сможет не вспоминать о… о том, что случилось. Я почти не вижу его.

«Так тебе и надо, гадина! Так тебе и надо!..» — со злобным торжеством подумала Мари.

— Тогда… тогда, быть может, вы признаете, что сделали ошибку? — спросила она. — Ведь я любила Майкла. Я любила его больше жизни. Больше всего на свете…

«Нет, свое лицо мне было все-таки дороже!»

— Я знаю. Но я думала, что это со временем пройдет.

— Ну и как? Прошло?.. — В этом вопросе прозвучала вся боль, скопившаяся в душе Мари за два горьких года.

— Вероятно, да. Во всяком случае, за все это время он даже ни разу не упомянул о тебе.

— И он не пытался разыскать меня?

— Нет… не пытался.

Марион покачала головой. — Нет, Почему — этого она объяснять не стала. Мари не знала, что Майкл считает свою невесту мертвой. Марион умолчала об этом, и теперь — по крайней мере, с формальной точки зрения — она не погрешила против истины, сказав, что Майкл не разыскивал свою Нэнси. Он даже ни разу не спросил, где она похоронена. Но эта правда легла на ее совесть еще более тяжким грузом, чем давнишняя ложь.

Что ж, Марион могла перенести и это. Лицо же Мари исказила новая гримаса ненависти.

— Тогда… — начала она срывающимся от ярости голосом, — тогда я просто не знаю, зачем я здесь? Вы пригласили меня просто для того, чтобы утолить свое любопытство? Или чтобы посмотреть мои работы? Зачем вам все это понадобилось, миссис Хиллард?

— Я и сама не знаю, Нэнси… извини — Мари. Просто я… Я должна была увидеть тебя. Быть может, для того, чтобы узнать, удачно ли прошли операции и как сложилась твоя новая жизнь. Дело в том. Мари, что… Наверное, мне не следовало бы об этом говорить, особенно — тебе, но я… я знаю: мне уже недолго осталось.

В глазах Марион промелькнул страх, но Мари это известие оставило равнодушной. Она долго смотрела на пожилую женщину, а когда заговорила, ее голос, хоть и был негромок, по-прежнему срывался и дрожал, выдавая всю силу бурливших в ее груди эмоций.

— Я сожалею об этом, миссис Хиллард, но… Я-то, умерла уже давно, два года назад. И Майкл, я думаю, тоже. И я, и ваш собственный сын, миссис Хиллард, мы оба умерли от вашей руки, и, говоря откровенно, мне впору вас ненавидеть. С другой стороны, я понимаю, что должна быть благодарна вам. Мне следовало бы сказать вам спасибо за то, что, когда я иду по улице, мужчины смотрят мне вслед вместо того, чтобы отворачиваться с ужасом и жалостью. Наверное, я должна много чего чувствовать к вам, но я не чувствую ни-че-го… Ничего, кроме жалости, потому что вы сломали жизнь собственному сыну и знаете это. О себе я не говорю — я всегда была вам безразлична, но Майкл… Вы поступили с ним хуже, чем если бы застрелили его своими собственными руками.

Марион молча кивнула. Упрек был справедлив, и сейчас она с новой силой ощутила всю тяжесть лежащей на ней вины. Все, что она услышала, не было для нее новостью. Она знала это уже давно — все два года. Поначалу ей удавалось обманывать себя, потом — не думать о содеянном, теперь не думать стало уже невозможно. Правда, Марион думала главным образом о Майкле — о Нэнси она ничего не знала, и, возможно, именно смутное ощущение вины перед нею заставило Марион приехать в Сан-Франциско.

— Я… я не знаю, что мне сказать вам, Мари… — с трудом проговорила она.

— До свидания будет в самый раз. А лучше — прощайте, и прощайте навсегда!

С этими словами Мари убрала в папку альбом, подхватила пальто и зашагала к выходу. У дверей она, однако, остановилась и ненадолго замерла, сжимая пальцами прохладную дверную ручку и чувствуя, как по лицу текут горькие слезы.

Когда она обернулась, то увидела, что лицо Марион тоже мокро от слез. Марион молчала, не в силах вымолвить ни слова от боли, которая накатывала на нее волна за волной. Мари же сумела справиться с собой и добавила:

— Итак, прощайте, миссис Хиллард. И… передайте Майклу, что я люблю его.

Потом она вышла, прикрыв за собой дверь.

Дверная защелка неприятно лязгнула, но Марион даже не пошевелилась.

Сердце ее, словно просясь на волю, отчаянно колотилось о ребра, и каждый удар отдавался в легких и в голове пронзительной и резкой болью. Задыхаясь, прижимая руку к груди, Марион привстала с кресла и потянулась к звонку вызова коридорного. Ей удалось нажать на кнопку только один раз. Потом она потеряла сознание.


Глава 21 | Обещание | Глава 23



Loading...