home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Пугающая бледность покрывала лицо Майкла, и Марион Хиллард, сидевшая в углу больничной палаты, следила за ним с напряженным вниманием. Сердце ее буквально обливалось кровью. Ей казалось, что однажды она уже побывала в этой комнате, видела это лицо… Нет, разумеется, и комната была другой, и лицо — тоже, но, несмотря на это, Марион продолжала чувствовать себя так, словно ничего не изменилось. И, следовательно, ей следует быть готовой к самому худшему.

Вся ситуация сильно напоминала ей те напряженные страшные дни, когда Фредерик слег с тромбозом коронарных сосудов, за считанные часы приведшим его к концу. Тогда Марион тоже чувствовала себя такой же испуганной, одинокой и беспомощной и только тихо молилась, чтобы все обошлось. Увы, господь не услышал ее молитв…

Марион негромко всхлипнула и тотчас же выпрямилась, испуганно оглядываясь по сторонам. Она не должна плакать. Она не должна даже думать о том, чем все это может кончиться. Ее муж умер, но Майкл был жив, и он должен остаться в живых! Если бы и он ушел, то жизнь Марион утратила бы всякий смысл. Нет, она не допустит, чтобы с ним что-нибудь случилось, чего бы это ни стоило. Она поддержит его всеми силами, которые у нее остались.

Взгляд ее остановился на лице пожилой медсестры. Медсестра внимательно наблюдала за показаниями приборов; время от времени она пристально вглядывалась в неподвижные черты Майкла, но в ее глазах не было заметно никаких признаков тревоги, и Марион незаметно перевела дух.

Со времени аварии прошло чуть меньше двадцати часов, и все это время Майкл пролежал в коме. Арендованный лимузин с шофером доставил Марион в больницу около пяти утра, но, если бы понадобилось, она пришла бы пешком, ибо не было такой силы, которая могла бы помешать ей быть рядом с Майклом. Кроме него, у нее больше никого не было. Только корпорация, но ведь и бизнесом она занималась ради сына. Нет, конечно же, не только ради него, но в основном — да… Богатство, успех, власть — это был ее главный дар Майклу, и он не мог, не имел права отказываться от него ради этой маленькой сучки… И точно так же он не мог, не должен был умереть сейчас, не успев воспользоваться тем, что Марион приготовила для него.

О господи!.. Марион снова негромко вздохнула. Во всем виновата она, эта маленькая шлюха Нэнси. Должно быть, это она уговорила Майкла поспешить с регистрацией брака. Она…

Медсестра тихо встала и оттянула Майклу веко, проверяя реакцию зрачка, и Марион тут же насторожилась. Мгновенно забыв о том, о чем только что думала, она вскочила и бесшумно подошла к кровати Майкла. Марион тоже хотела видеть то, что видела медсестра — что бы это ни было! — однако беспокоилась она напрасно. Никаких перемен. Ничего. Абсолютно ничего нового.

Тронув Марион за запястье, медсестра отрицательно покачала головой и вполголоса произнесла те же самые слова: «Без перемен». Потом она взглядом показала в сторону двери, и Марион послушно вышла за ней в коридор.

На этот раз беспокойство сестры было вызвано не состоянием пациента, а состоянием его матери.

— Доктор Викфилд просил передать вам, миссис Хиллард, чтобы вы не задерживались здесь дольше пяти часов. Боюсь, вам пора…

Она посмотрела на свои наручные часы и виновато улыбнулась. На часах было уже четверть шестого, а это значило, что Марион просидела у постели сына ровно двенадцать часов. За все это время она никуда не отлучалась, ничего не ела и только выпила две чашки кофе. Но, несмотря на это, она не чувствовала ни голода, ни усталости, ничего. И уходить Марион тоже не собиралась.

— Спасибо, что предупредили, но… — Марион покачала головой. — Я только дойду до конца коридора и сразу вернусь. Не беспокойтесь, с доктором Викфилдом я поговорю сама.

Нет, она не уйдет от Майкла. Ни за что. Однажды, много лет назад, Марион точно так же оставила Фредерика, отлучившись всего на сорок минут, чтобы пообедать. Врачи заставили ее сделать это, и именно в это время ее муж скончался. Он умер, когда ее не было рядом, и Марион знала, что не повторит этой ошибки. Она не уйдет, и никто ее не уговорит. Пока она рядом, Майкл не умрет — Марион знала это абсолютно точно, хотя это и противоречило логике.

Кроме того, она надеялась, что Майкл скоро выйдет из комы, и тогда она сама сможет убедиться, насколько сильно он пострадал. Доктор Викфилд утверждал, что Майкл получил несколько внутренних повреждений средней тяжести и что его жизни ничто не угрожает, но рисковать Марион не решалась. Тогда, в случае с Фредериком, ее тоже убеждали, что все обойдется, а чем это обернулось?

И, почувствовав, что на глаза снова навернулись слезы, Марион отвела взгляд и стала смотреть на выкрашенную голубой краской стену за спиной медсестры.

— Миссис Хиллард? — Медсестра осторожно тронула ее за локоть, и Марион слегка вздрогнула. — Вам нужно немного отдохнуть. Доктор Викфилд приготовил для вас комнату на третьем этаже, так что вы можете…

— В этом нет необходимости. Со мной все в порядке… — Марион машинально улыбнулась пожилой медсестре и медленно пошла вдоль коридора.

Майское солнце стояло еще довольно высоко, его теплые лучи били прямо в больничные окна, и Марион, устроившись на нагревшемся подоконнике, закурила первую за сегодняшний день сигарету. Щурясь от дыма, она равнодушно смотрела, как солнце клонится к горизонту — к пологим холмам, на склонах которых раскинулся чистенький, словно игрушечный, городок с крошечной белой церквушкой.

«Слава богу, — подумала она, — что этот городок только кажется провинциальным захолустьем». На самом деле до Бостона было меньше часа езды, и Марион сумела довольно быстро собрать здесь на консилиум лучших врачей, каких только сумела найти. Потом, когда Майкл оправится настолько, что переезд уже не сможет ему повредить, его отправят в лучшую частную клинику Нью-Йорка, но это будет не сразу. Пока же Марион с удовлетворением подумала, что даже здесь ее мальчик в надежных руках.

Она уже знала, что, если не считать водителя грузовика, Майкл пострадал серьезнее всех. Мальчишка Эйвери отделался несколькими переломами, но он был в сознании, и уже после полудня отец отвез его в Бостон на машине «Скорой помощи». У Бена были сломаны рука, голень, бедро и ключица, но его жизни ничто не угрожало, и никто не сомневался, что он быстро оправится от травм. Девчонка… Что ж, она сама была во всем виновата. Незачем ей было…

Марион бросила сигарету на линолеум и раздавила ногой. С девчонкой тоже все обойдется. Жить, во всяком случае, она будет. Правда, во время столкновения серьезно пострадало ее лицо, но если как следует подумать, то это даже кстати…

Несколько мгновений Марион сражалась со своим гневом и горечью, пытаясь вызвать в себе хоть каплю христианского сострадания к молодой девушке, которая теперь на всю жизнь останется изуродованной. Делала она это, однако, вовсе не из добросердечия, а из лицемерного страха перед высшими силами, которые могли наказать ее за подобные мысли и отнять у нее Майкла. Это, конечно, было чистой воды суеверием, поскольку Марион почти не верила в бога, но из этого все равно ничего не вышло. Она продолжала ненавидеть Нэнси всей душой.

— Я, кажется, велел тебе отдыхать! — произнес рядом с ней сердитый голос, и Марион быстро обернулась.

На ее лице появилась усталая улыбка — доктор Викфилд, или попросту Вик, был личным врачом Марион; он пользовал ее на протяжении многих лет и был хорошо осведомлен о состоянии здоровья своей богатой пациентки.

— Ты что, никогда не слушаешь, что тебе говорят, Марион?

— Нет, особенно если я этого не хочу. Что там с Майклом? Есть какие-нибудь новости?

И, озабоченно нахмурившись, она полезла за новой сигаретой.

— Да и куришь ты многовато. — Доктор Викфилд неодобрительно хмыкнул. — Что касается Майкла, то я только что его посмотрел. Состояние стабильное, и я уверен, что он выкарабкается, надо только дать ему время. То, что случилось, было серьезной встряской для всего его организма, но…

— Я тоже подверглась серьезной встряске, когда узнала об аварии. — Марион немного помолчала, вертя в пальцах незажженную сигарету, и врач сочувственно кивнул. — Ты уверен, что не будет никаких последствий в смысле… — Она запнулась, потом тряхнула головой и решительно закончила:

— Я имею в виду сотрясение мозга, Вик. Я должна знать правду.

Викфилд потрепал Марион по руке и уселся на подоконник рядом с ней. Городок за их спинами купался в последних лучах солнца и был так красив, что его можно было снимать для пасхальных открыток.

— Я уже говорил тебе, Марион, что, насколько это известно современной медицине, для мальчика все должно пройти бесследно. Многое зависит от того, как долго он будет оставаться в коме. Но я пока не вижу никаких оснований для беспокойства.

— И все равно я боюсь, Вик…

Эти простые слова были так нехарактерны для Марион, что врач удивленно вскинул на нее глаза. Только сейчас ему открылись такие стороны характера его пациентки, о существовании которых он даже не догадывался.

Марион выдержала его взгляд.

— Что с девчонкой? — спросила она, зажигая сигарету и глубоко затягиваясь, и Викфилд машинально кивнул. Перед ним снова была та Марион, которую он хорошо знал — сильная, жесткая, решительная, не знающая ни страха, ни сомнений.

— Да, в общем-то, ничего серьезного. — Викфилд пожал плечами. — Она в сознании, но… Мы мало что можем для нее сделать. У нее легкий ушиб головы; со временем она, безусловно, оправится, но ускорить этот процесс мы не можем и не должны. Что касается ее лица, то тут дело намного сложнее. В стране есть только один или два человека, которые смогли бы провести восстановительную операцию подобной сложности. От лица практически ничего не осталось: кости раздроблены, нервы и мускулы превратились в лохмотья, а глаза уцелели только чудом.

— Зато она сможет увидеть, какой она стала! Эти слова были сказаны таким тоном, что доктор Викфилд с осуждением взглянул на нее.

— За рулем был Майкл, — напомнил он, но Марион только кивнула.

Она не считала нужным посвящать врача в подоплеку своего отношения к Нэнси Макаллистер. В том, что случилось с ней и с Майклом, была виновата только она сама, и больше никто.

— Что с ней будет, если не проводить восстановительной операции? Она будет жить?

— К несчастью, да. Только это будет уже не жизнь. Нельзя взять двадцатилетнюю девушку, превратить ее в чудовище и ждать, что она сумеет к этому привыкнуть. Ни один человек не способен на такое. Кстати, она была красива до того, как?..

— Думаю, да. Я не знаю, мы никогда не встречались. — От слов Марион веяло холодом, да и в глазах застыл вечный антарктический лед.

— Понятно. Тогда в любом случае ей придется тяжко. Кое-что ей, конечно, сделают здесь, в больнице, но на многое рассчитывать не приходится. У нее есть средства?

— Никаких. — В устах Марион это слово прозвучало как ругательство. «Нет денег» — для нее это был худший из пороков.

— Тогда никакого выхода у девочки нет. Хирурги, которые делают такие операции, отнюдь не склонны к благотворительности.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

— Да, я знаю несколько имен. Собственно говоря, гарантированно справиться с такой работой могут только двое. Самый лучший специалист живет во Фриско… — В сердце Викфилда вспыхнула слабая искорка надежды. Со своими деньгами Марион Хиллард могла бы… — Его зовут Питер Грегсон, — торопливо продолжил он. — Я познакомился с ним несколько лет назад, и, должен сказать откровенно, это человек удивительный во всех отношениях.

— Он может сделать это?

Викфилд почувствовал прилив признательности к этой женщине. Ему даже захотелось выразить свою благодарность, но он не решился.

— С моей точки зрения, — сказал он, — Питер — единственный человек, который способен справиться с этой работой хорошо. Быть может, есть и другие, но я их не знаю. Если хочешь, я могу позвонить ему прямо сейчас. Что скажешь?

Тут он поймал на себе холодный, сосредоточенный взгляд Марион и чуть не прикусил язык. Интересно, что у нее на уме, задумался Викфилд, чувствуя, как его восхищение на глазах тает, уступая место ощущению, подозрительно похожему на страх.

— Когда я приму решение, я дам тебе знать.

— Вот и отлично. — Викфилд кивнул и, бросив взгляд на часы, соскочил с подоконника. — А сейчас я хочу, чтобы ты спустилась вниз и как следует отдохнула. Я говорю совершенно серьезно, Марион. В конце концов, я твой лечащий врач, и…

— Я знаю. — Она одарила его холодной, чуточку напряженной улыбкой. — Но я никуда не пойду, и ты это прекрасно знаешь. Я должна быть с Майклом.

— Ты серьезно решила вогнать себя в гроб? Марион покачала головой:

— Ничего со мной не случится. Я слишком скверный человек, чтобы так просто взять и умереть, Вик. Кроме того, у меня еще слишком много дел.

— Работа, вечно эта твоя работа… Скажи откровенно, Марион, стоит ли любая работа того, чтобы так перенапрягаться?

Врач посмотрел на Марион с любопытством. Будь у него хотя бы одна десятая ее честолюбия, он уже давно стал бы великим хирургом, однако Викфилд был лишен этого качества, и порой ему казалось, что это только к лучшему. Он даже не завидовал ей. Или почти не завидовал.

— Скажи, стоит? — повторил он снова, и Марион кивнула.

— Разумеется, да, можешь не сомневаться. Моя работа дала мне все, что у меня есть. Все, что я хотела от жизни. — «За исключением Майкла, — добавила она мысленно. — И если я его потеряю…»

Тут Марион крепко закрыла глаза и поспешила отогнать от себя эту страшную мысль.

— Ладно, — проворчал Вик. — Даю тебе еще час. Через час я снова зайду проведать его, и, если ты все еще будешь там, вот тебе мое честное слово: я лично выпорю тебе в задницу пару кубиков нембутала и прогоню спать. Тебе ясно?

— Совершенно. — Марион встала и, бросив на пол еще один окурок, потрепала врача по щеке. — И еще, Вик… — Она бросила на него взгляд из-под длинных каштановых ресниц, и на одно — очень короткое — мгновение ее лицо сделалось мягким, почти нежным. — Спасибо.

Викфилд, весьма польщенный, почтительно поцеловал ее в щеку и отступил на полшага назад.

— С ним все будет в порядке, Марион, вот увидишь, — сказал он.

Напомнить о девушке он не посмел — об этом можно было поговорить позже. Вместо этого он тепло улыбнулся и пошел по своим делам, оставив Марион стоять в коридоре. Она выглядела такой одинокой, потерянной и легкоуязвимой, что Викфилд искренне порадовался тому, что догадался позвонить Джорджу Каллоуэю. Марион обязательно нужен был кто-нибудь, кто мог бы поддержать ее в трудный час.

Он думал о ней до тех пор, пока не достиг лестницы, ведущей наверх, и все это время Марион стояла неподвижно и смотрела ему вслед. Только когда фигура врача исчезла из вида, она медленно повернулась и пошла по коридору в противоположном направлении, возвращаясь в палату Майкла. По пути она проходила мимо открытых и закрытых дверей, за которыми медленно угасали последние надежды и отсчитывали свои последние удары истекающие кровью сердца. Увы, немногим суждено было выйти за эти стены и снова увидеть небо и зеленые холмы: на четвертом этаже больницы помещались самые тяжелые пациенты, выздоровление которых, по свидетельству Вика, было весьма и весьма проблематично.

Марион, во всяком случае, явственно ощущала разлитую в воздухе тяжелую ауру человеческих страданий и отчаяния, но, как ни странно, из-за дверей не доносилось ни звука, и лишь из-за одной раздавались приглушенные жалобные всхлипывания. Они были такими тихими, что сначала Марион решила, что это ей чудится, и только потом, рассмотрев номер палаты, она поняла, кто может плакать так горько и безутешно.

Марион остановилась так резко, что со стороны могло показаться, будто она налетела на какое-то невидимое препятствие. Несколько мгновений она так и стояла неподвижно, глядя на приоткрытую дверь палаты и на мягкий полумрак внутри. Потом она повернулась и, сделав несколько шагов, остановилась на пороге.

В палате было так темно, что Марион не сразу рассмотрела даже кровать в углу. Жалюзи на окнах были опущены, и плотные портьеры задернуты, как будто пациенту был вреден дневной свет.

Она долго не решалась войти, хотя и знала, что должна это сделать. В конце концов Марион справилась с собой и сделала сначала один скользящий, осторожный шаг вперед, затем — другой и снова остановилась. Всхлипывания теперь стали громче и чаще, и Марион разглядела на кровати очертания человеческой фигуры.

— Кто здесь? — Вся голова девушки была плотно забинтована, и голос звучал глухо и невнятно. — Кто здесь? — Она заплакала громче. — Я ничего не вижу.

Марион шагнула вперед, потом опять остановилась.

— В комнате темно, — сказала она. — Успокойся, с твоими глазами ничего не случилось, просто они закрыты бинтами…

Ее слова были встречены новыми рыданиями, и Марион слегка растерялась, но тотчас же взяла себя в руки.

— Почему ты не спишь?

Голос Марион звучал совершенно буднично и монотонно. Она пришла сюда вовсе не для того, чтобы кого-то утешать, и ее слова были лишены всяческих эмоций. Все происходящее несло на себе легкий налет ирреальности, и Марион даже захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что она не спит и не грезит наяву. В душе ее шевельнулось что-то похожее на раскаяние, но она напомнила себе, что обязательно должна исполнить задуманное. Должна! Хотя бы ради Майкла…

— Разве тебе не дают никаких снотворных? — спросила она.

— Дают, только ничего не получается. Я все время просыпаюсь, — был ответ.

— Боль очень сильная?

— Н-нет… Просто все как будто онемело. Кто… кто вы?

Марион промолчала. Вместо этого она подошла к кровати вплотную и опустилась на жесткий пластмассовый стул. Руки девушки тоже были замотаны бинтами; они неподвижно лежали поверх тонкой простыни, словно что-то неживое, и Марион припомнила, как Вик говорил ей, что во время столкновения Нэнси машинально попыталась прикрыть руками лицо. Должно быть, поняла Марион, руки пострадали так же сильно, как и лицо, что было особенно печально, поскольку девчонка мнила себя художницей. Собственно говоря, конец пришел не только художественной карьере, но и всей жизни Нэнси. У нее не осталось ни работы, ни юности, ни красоты, ни любви…

Зато теперь у Марион было что ей сказать.

— Выслушай меня, Нэнси, — проговорила она и невольно замерла. За все время увлечения Майкла этой девчонкой она впервые произнесла это имя вслух, но теперь это не имело значения. — Знаешь ли ты, что… — в темноте ее голос прозвучал холодно и ровно, словно шелестел тонкий китайский шелк, — …что случилось с твоим лицом?

В палате установилась не правдоподобная тишина, которая, казалось, способна продолжаться вечно. Потом из-под бинтов донесся чуть слышный всхлип.

— Они сказали тебе, что твое лицо изуродовано? От этих слов сердце Марион непроизвольно сжалось, но выбора у нее не было. Она во что бы то ни стало должна была избавить Майкла от этой женщины. Если она освободит его, он будет жить. Почему-то Марион была совершенно в этом уверена.

— Тебе известно, что твое лицо восстановить очень трудно, практически невозможно? Всхлипы стали сердитыми.

— Врачи все время врут мне. Они говорят…

— Есть только один человек, который может это сделать, Нэнси, но операция будет стоить сотни тысяч долларов. Ты не можешь себе этого позволить. И Майкл тоже не может.

— Я… — Последовал судорожный вздох. — Я никогда бы не позволила ему. Я… никогда…

Теперь Нэнси явно злилась на незнакомый голос, на темноту, на судьбу, которая обошлась с ней так жестоко.

— И что ты собираешься делать? — холодно осведомилась Марион.

— Не знаю…

Рыдания возобновились.

— Сможешь ли ты предстать перед ним… с таким лицом?

Прошло несколько минут, прежде чем Марион услышала приглушенное бинтами неуверенное «нет».

— Не думаешь же ты, что Майкл будет по-прежнему любить тебя, когда увидит тебя такой? Безусловно, он будет стараться, ибо он знает, что такое верность и чувство ответственности, но долго ли это продлится? И как долго ты сама сможешь выдерживать это, зная, как ты выглядишь и что ему стоит не замечать твоего уродства?..

Звуки, которые теперь доносились из-под бинтов, тронули бы и каменное сердце. Как будто смертельно раненный зверек скулил в темноте от боли и отчаяния. Время от времени горло Нэнси перехватывала сильная судорога, словно ее тошнило, и Марион мимолетно подумала, что, если она не будет держать себя в руках, ее может вырвать.

— Выслушай меня внимательно, Нэнси, и постарайся понять… От тебя ничего не осталось. Буквально ничего. Тебя нет, и той жизни, которая была у тебя до вчерашнего дня, тоже нет. Это ясно?

Нэнси долго не отвечала, и Марион даже начало казаться, что она так и не дождется от нее ничего, кроме горьких всхлипываний и сдавленных рыданий. Вместе с тем она понимала, что девчонка должна как следует прочувствовать ситуацию, иначе из ее затеи ничего не выйдет.

— Ты уже потеряла его, Нэнси, — негромко сказала Марион. — Потеряла навсегда. Я знаю — ты не сможешь причинить ему такую боль, обречь его на мучения. Он… он заслуживает лучшей жизни, честное слово! Если ты действительно любишь его, ты согласишься со мной. Что касается тебя, Нэнси, то судьба обошлась с тобой несправедливо, но ты могла бы начать жизнь сначала. Да, могла бы!..

Лежащая на кровати девушка даже не потрудилась ответить. Она продолжала всхлипывать, но Марион не сомневалась, что она все слышит и понимает.

— Да, Нэнси, ты могла бы начать новую жизнь. В твоем распоряжении будет весь мир… — Марион дождалась перерыва между рыданиями и добавила:

— Для этого тебе нужно новое лицо. И ты могла бы его получить.

— Как?

— В Сан-Франциско есть один талантливый хирург, который мог бы вернуть тебе твою красоту. Он один может провести восстановительные операции на нервах и сухожилиях с такой точностью, что ты снова сможешь рисовать. Конечно, на это потребуется много времени, но дело того стоит… Не правда ли, Нэнси?

В уголках губ Марион появилась едва заметная улыбка. Впервые за все время она ступила на знакомую почву. То, что ей осталось сделать, было очень похоже на крупную сделку, которых за свою жизнь она заключила бесчисленное множество.

Из-под бинтов донесся прерывистый вздох.

— Мы не можем себе этого позволить…

Услышав «мы», Марион снова вздрогнула. Ни о каком «мы» больше не могло быть и речи! Да и никогда не было — Майкл был Майклом, а эта сирота без роду без племени всегда оставалась чужой, посторонней. Кто ей дал право говорить о ее сыне и о себе «мы»?

Марион вдохнула полной грудью и медленно выдохнула. Соберись, приказала она себе. Это нелегкая работенка, но ты с ней справишься!

Именно так — как важное дело в ряду других важных проблем — она рассматривала то, что ей предстояло. О том, что будет с Нэнси, Марион не думала. Только Майкл имел для нее значение.

— Ты не можешь себе этого позволить, Нэнси, верно. Но зато я могу. Ты ведь знаешь, кто я такая?

— Да.

— И ты понимаешь, что потеряла Майкла? Что он все равно не сможет смириться с тем, что произошло с тобой, если вообще выживет после аварии. Ты это понимаешь, Нэнси?

— Да.

— И ты согласна, что с твоей стороны будет бесчестно, непорядочно и жестоко подвергать его этой пытке, заставлять день за днем доказывать свою верность и преданность калеке, в которую ты превратишься?

Она намеренно не сказала «любовь». По ее глубокому внутреннему убеждению, девчонка не заслуживала любви Майкла. Да и чувство, которое питал ее сын к этой убогой, вряд ли было столь глубоко, чтобы назвать его этим словом.

— Ты понимаешь это, Нэнси? Последовала короткая пауза.

— Ну так как?

— Да. — Это третье по счету «да» прозвучало совсем слабо и безысходно, словно Нэнси утратила и мужество, и надежду.

— И тебе ясно, что ты потеряла все — абсолютно все, что у тебя было. Ты согласна?

— Да. — Теперь в голосе Нэнси не было уже никаких чувств, никаких эмоций. В нем даже не было ничего живого, словно она уже умерла.

— Так вот, Нэнси, я хотела бы сделать тебе одно предложение…

Марион хорошо понимала, что, если бы Майкл слышал ее сейчас, он без колебаний прикончил бы ее, но она не могла не гордиться мастерством, с каким она выбирала самый подходящий момент, чтобы навязать окружающим свою волю. Нэнси была раздавлена, уничтожена, и Марион не сомневалась, что сумеет заставить ее поступить так, как ей хочется.

— Я хотела бы, чтобы ты подумала о своем новом лице. О новой жизни и о новой Нэнси. И о том, что это тебе даст. Ты снова будешь хороша собой, у тебя будут друзья, ты сможешь спокойно ходить по магазинам, бывать в кино и в театре. Ты сможешь модно одеваться и встречаться с мужчинами. По-моему, это гораздо лучше, чем пугать людей своим обезображенным лицом. Ведь без операции ты будешь… чудовищем. Ты будешь вызывать у окружающих отвращение и жалость, ты не сможешь никуда выходить, не сможешь ни работать, ни иметь друзей. Каково тебе будет тогда? Но, к счастью, Нэнси, у тебя есть выход…

Марион ненадолго замолчала, выжидая, пока ее слова дойдут до сознания девушки.

— У меня нет выхода, — глухо ответила Нэнси.

— Нет, есть. Я могла бы тебе помочь, могла бы дать тебе новое лицо и новую жизнь. Я куплю квартиру в другом городе, где ты сможешь жить, пока врачи будут работать над твоими руками и лицом, и обеспечу тебя всем необходимым. У тебя будет все, что ты захочешь, Нэнси, и через год или полтора ты станешь совсем другим человеком. Кошмар останется позади.

— А потом?

— Потом — ничего. Ты будешь совершенно свободна. У тебя будет новая жизнь и кое-какие новые возможности, если только… — Последовала бесконечно долгая пауза, во время которой Марион готовилась выложить свой главный козырь. — Если ты только пообещаешь никогда больше не встречаться с Майклом. Я полностью оплачу твои расходы на лечение, если ты откажешься от моего сына и поклянешься никогда больше не искать встречи с ним. Подумай хорошенько, Нэнси! Ведь если ты сейчас не примешь моего предложения, Майкла ты все равно потеряешь. Ты уже его потеряла, так зачем тебе мучиться всю оставшуюся жизнь? Зачем оставаться калекой, уродиной, если можно этого избежать?

— Что, если Майкл не захочет играть по вашим правилам? Что, если он не захочет расстаться… и будет искать встреч со мной?

— От тебя, Нэнси, мне нужно только одно: чтобы ты пообещала мне, что будешь держаться от Майкла подальше. Что будет делать Майкл — это уж ему решать.

— И вы… вы согласны заключить наш договор на таких условиях? Если… если я еще буду нужна Майклу, если он станет разыскивать меня, то вы все равно готовы выполнить все, о чем сейчас говорили?

— Да, в любом случае я намерена исполнить свои обязательства.

И Нэнси, незрячая, страдающая от боли, лежащая в чужой, темной комнате, Нэнси, которая всего секунду назад была раздавлена, уничтожена и не знала, куда деваться от горя и отчаяния, неожиданно почувствовала себя победительницей. Она знала Майкла гораздо лучше, чем его собственная мать, и ни секунды не сомневалась, что он не бросит ее на произвол судьбы. Он непременно разыщет ее, чтобы помочь преодолеть все трудности.

Но к этому времени она уже будет на пути к выздоровлению, на пути к тому, чтобы снова стать собой. В этом пари мать Майкла просто не могла выиграть, как бы она ни старалась, и Нэнси даже подумала, что поступает не совсем честно, принимая ее предложение. Впрочем, выбора у нее действительно не было. Она должна была сказать Марион «да».

— А ты? Ты обещаешь? — Марион склонилась над Нэнси и, сдерживая дыхание; напряженно ждала слов, которые освободили бы Майкла от этой обузы.

И она их услышала, но для Нэнси эти слова означали победу, а не поражение. В них сосредоточилась вся ее вера в Майкла и в его любовь. Нэнси хорошо помнила его слова, сказанные над спрятанными под камнем смешными пластмассовыми бусами. Майкл поклялся, что никогда не скажет ей «прощай», и она не могла не верить ему.

— Так каков будет твой ответ, Нэнси? — томясь неизвестностью, поторопила ее Марион. Она уже всерьез начинала опасаться за свое сердце, которое отчаянно колотилось в груди. Оно могло попросту не выдержать напряжения.

— Да, — ответила Нэнси. — Я обещаю…


Глава 3 | Обещание | Глава 5



Loading...