home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Утром в понедельник Алекс проснулась раньше Аннабел и Сэма и разбудила их, уже одетая. Завтрак был на столе, чайник кипел. Как всегда, она одела Аннабел, а Сэм взялся отвести ее в садик. Алекс хотела сегодня попасть на работу как можно раньше. У нее была куча дел, в том числе и всякие мелочи по процессу в среду. Кроме того, у нее была назначена встреча с Мэттью Биллингсом по поводу нескольких исков. Брок Стивенс должен был сегодня работать с ней все время вместе с остальными их помощниками.

— Я могу вернуться поздно, — объяснила она Сэму, и он с пониманием посмотрел на нее, хотя Аннабел, услышав это, очень опечалилась.

— Почему? — спросила она, глядя на маму огромными зелеными глазами. Она очень не любила, когда Алекс приходила домой поздно; впрочем, нельзя сказать, что и Алекс это нравилось.

— Мне надо подготовиться к процессу, зайка. Пойти в суд и поговорить с судьей.

— А по телефону ты ему позвонить не можешь? — несчастным голосом спросила Аннабел.

Алекс улыбнулась, поцеловала, обняла дочку на прощание и пообещала прийти домой как можно раньше.

— Я позвоню тебе, когда ты придешь домой. Удачи тебе, детка, и веди себя в садике хорошо. Обещаешь?

Она взяла дочку за подбородок, и Аннабел кивнула, не отрывая глаз от матери.

— А мой костюм для Хэллоуина?

— Завтра обязательно найдем. — Иногда Алекс казалось, что она вот-вот разорвется между своей семейной жизнью и карьерой. Интересно, как она справится с двумя детьми, подумала она; впрочем, другим людям это как-то удается.

Надев плащ, Алекс тихо выскользнула из квартиры. Было половина восьмого утра. Такси неслось по Парк-авеню, не встречая на своем пути никаких препятствий, В офисе она оказалась без четверти восемь, чувствуя, как на сердце ее скребут кошки — в это время Сэм и Аннабел завтракали на кухне. В восемь часов она уже была завалена работой, и Брок Стивенс принес ей кофе.

К половине одиннадцатого Алекс наконец уверилась в том, что она очень хорошо подготовлена к процессу над Джеком Шульцем, который должен был начаться в среду.

— Что еще? — рассеянно спросила она Брока, перелистывая другие проекты, которые она собиралась ему предложить.

Он уже позаботился о большинстве из них, но за выходные ей в голову пришло несколько новых идей. Но только она начала рассказывать о них, как им помешала Элизабет Хэзкомб, которая неуверенно приоткрыла дверь кабинета и явно собиралась что-то ей сказать. Алекс, увидев ее, решительно покачала головой и подняла руку ладонью вверх. Не отвлекаться. Она специально отключила телефон и попросила Лиз не появляться в кабинете и не мешать ей.

Лиз, однако, не уходила, не обращая внимания на суровый взгляд Алекс. Брок тоже повернулся, чтобы посмотреть, что случилось.

— Что такое? — спросила Алекс недовольным голосом.

Может быть, действительно случилось что-то важное. — Лиз, я же просила вас не прерывать нас.

Ее тон был резче обычного, но она могла себе это позволить, находясь в цейтноте.

— Я знаю… Простите меня, ради Бога, но…. — извиняющимся голосом заговорила Лиз.

— Сэм или Аннабел? — с внезапным ужасом спросила Алекс, но Лиз отрицательно покачала головой. — Тогда я ничего не хочу слышать.

С этими словами Алекс отвернулась и немедленно забыла о своей секретарше.

— Звонил доктор Андерсон. Дважды. Он попросил меня сообщить вам об этом.

— Андерсон? Еще не хватало, — совсем разозлилась Алекс.

Он говорил ей, что в любом случае позвонит по поводу маммограммы. Наверное, он хотел ее успокоить. Но зачем же мешать ей работать? Бог знает что. — Он подождет. Я позвоню ему во время перерыва на ленч, если только он будет. Или позже.

— Он сказал, что хочет поговорить с вами сегодня утром.

До полудня.

Было уже половина двенадцатого. Лиз становилась несносной. Но в конце концов при чем тут она? Это доктор Андерсон настаивал на том, что им надо поговорить и что ради этого разговора стоит оторвать Алекс от работы. Лиз просто поверила ему и честно исполнила просьбу. Алекс была убеждена в том, что этот звонок ее врача — простая формальность, не заслуживающая того, чтобы отвлекаться от более важных дел. А вдруг это плохие новости? Нет, этого просто не может быть.

Беспокойство Алекс снова сменилось раздражением.

— Я позвоню ему, когда смогу. Спасибо, Лиз, — многозначительно произнесла она и снова повернулась к Броку, который тоже, в свою очередь, забеспокоился:

— Позвони ему, а? Наверное, это что-то важное, если он попросил Лиз отвлечь тебя.

— Не дури. У нас полно работы.

— А я пока выпью еще кофе. И тебе могу сварить, пока ты будешь звонить. Это займет у тебя не более двух минут.

Алекс открыла было рот, чтобы возразить, но ей вдруг стало ясно, что Лиз настолько выбила их из колеи, что ни Брок, ни она не смогут вернуться к работе, если она не позвонит врачу.

— Ради Бога, я тебя умоляю. Это смешно. Ну ладно… сделай мне еще одну чашку, пожалуйста. Продолжим через пять минут.

Было без двадцати пяти двенадцать, а без двадцати Брок и помощники покинули комнату. Они теряли драгоценные минуты. У них была еще куча разных дел. Алекс проследила за уходящими сотрудниками взглядом и быстро набрала номер врача, мечтая только об одном — как можно быстрее закончить этот разговор.

Трубку взяла секретарша, сказав, что она немедленно соединит ее с доктором. Ожидание показалось ей бесконечным — работа стояла, да и настойчивость Андерсона заставила ее занервничать. А что, если действительно что-то не так? Глупо было даже предполагать это, но ведь все могло случиться. Эта молния поражала уже многих.

— Алекс? — раздался в трубке не менее занятой голос доктора Андерсона.

— Привет, Джон. Что вы такое хотите мне сказать?

— Если можете, приезжайте ко мне во время ленча, — сказал он совершенно безразличным тоном.

— Это невозможно. У меня процесс через два дня, и вы просто представить себе не можете, сколько у меня дел. Сегодня я пришла на работу без четверти восемь, а уйду скорее всего часов в десять. Разве мы не можем все обсудить по телефону?

— Нет, я не думаю. Я считаю, что вы обязательно должны прийти.

Черт побери. Что это значит? Алекс вдруг обнаружила, что у нее дрожит рука.

— Что-нибудь случилось? — продолжала допытываться она, не решаясь произнести вертевшееся на языке слово, но потом пересилила себя. — Что, маммограмма?

Этого не может быть. У нее же не было никаких уплотнений. Доктор Андерсон немного поколебался, но потом все же ответил:

— Лучше приезжайте, и мы все обсудим.

Было совершенно очевидно, что он не собирается делать этого по телефону, и Алекс почему-то не решилась настаивать.

— Сколько вам нужно времени? — спросила она, глядя на часы и пытаясь вычислить, может ли она на это потратить свои бесценные минуты. Во время ленча даже транспорт будет против нее.

— Полчаса. Это будет совсем недолгая беседа. Вы можете приехать прямо сейчас? Я только что отпустил последнюю пациентку. У меня одна больная в больнице и роженица на ранней стадии. Так что лучше всего вам приехать сейчас.

— Да, я приеду через пять — десять минут, — быстро сказала Алекс, вставая и готовясь положить трубку. Сердце ее внезапно сильно забилось. Что-то явно не так. Что бы это ни было, ей хотелось узнать об этом поскорее. Может быть, он перепутал ее результаты с чьими-то еще.

— Спасибо, Алекс. Я постараюсь закончить побыстрее.

— Я еду. — Пробегая мимо Лиз с пальто и кейсом в руке, Алекс бросила ей:

— Когда Брок и все остальные вернутся, скажите им, чтобы пошли и поели что-нибудь. Я вернусь через сорок пять минут.

Она уже подошла к лифту, когда услышала обеспокоенный голос Лиз:

— У вас все в порядке?

— Да. Закажите мне сандвич с индейкой.

Провожая ее взглядом, Лиз подумала, что Алекс; наверное, беременна. Она знала, что ее начальница хочет иметь еще детей и что Джон Андерсон — ее акушер.

Но Алекс была лишена подобных иллюзий. Сидя в такси, она лихорадочно раздумывала над тем, почему он ей позвонил. Неужели правда маммограмма? Или мазок? Да, наверное, мазок. Черт возьми. У нее рак матки.. И как же она теперь забеременеет? Правда, некоторые ее знакомые с предраковым состоянием успешно беременели после лечения лазером. Может быть, все не так плохо. Она хотела знать только одно — в опасности ли ее жизнь и может ли она иметь еще ребенка.

Наконец такси остановилось у дверей офиса, и Алекс стремительно ворвалась в пустую прихожую. Доктор ждал ее и провел прямо в кабинет. Вместо белого халата на нем был костюм, и он выглядел очень серьезным.

— Здравствуйте, Джон, — немного задыхаясь от бега и недовольная, выпалила Алекс и уселась на стул, не снимая плаща.

— Спасибо, что вы вырвались. Но я считаю, что это было необходимо. Я хотел поговорить с вами лично.

— Что-то с мазком? — спросила она, чувствуя, как снова начинает сильно биться ее сердце и покрываются потом ладони, сжимающие ручку сумки. Но врач отрицательно покачал головой:

— Нет. Это маммограмма.

Не может быть. У нее не было ни опухолей, ни уплотнений. Доктор включил проектор и поочередно вставил туда два снимка — вид спереди и сбоку. Алекс ничего не понимала — снимки напоминали карту погоды в Атланте. Андерсон повернулся к ней и, показывая на темное пятно, которого Алекс без него бы не заметила, с болью в голосе произнес:

— Вот здесь — уплотнение. Очень большое и глубокое.

Это может оказаться чем угодно, но радиолог и я очень беспокоимся.

— Что значит «чем угодно»? — в смятении спросила Алекс.

Может быть, она что-то не так поняла? Что это за утолщение в глубине ее груди? Что это такое и как оно возникло?

— Есть несколько возможностей, Алекс, но уплотнение такой величины в этой области ничего хорошего означать не может. Мы считаем, что у вас опухоль.

— О Господи. — Теперь она понимала, почему он не хотел обсуждать это по телефону и настоял на том, чтобы Лиз сообщила ей об этом.

— И что это означает? Что теперь будет? — слабым голосом спросила побледневшая Алекс. На мгновение ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок, но она пересилила себя.

— Вам нужно как можно скорее сделать биопсию. Лучше всего на этой неделе.

— Через два дня у меня процесс. Пока он не закончится, я не смогу.

Она словно надеялась, что опухоль исчезнет сама собой, но они оба знали, что это невозможно.

— Нет, так нельзя.

;; — Я не могу бросить своего клиента. Неужели несколько дней имеют такое значение?

Алекс была в ужасе. Что он пытается ей сказать? Что она умирает? Одна мысль об этом заставила ее задрожать.

— Конечно, несколько дней большого значения не имеют, — вынужден был признаться доктор, — но вообще не обращать на это внимания преступно. Вы должны найти хирурга и сделать биопсию как можно скорее, а потом, в зависимости от результатов, он скажет вам, что делать дальше.

Боже мой. Как это страшно и сложно.

— А разве вы сами не можете сделать биопсию? — отчаянным и очень испуганным голосом спросила Алекс. Она чувствовала такую же беззащитность, как в тот момент, когда переступила порог маммографической лаборатории. А теперь случилось самое худшее — или почти самое худшее. Как будто у нее перед глазами крутили фильм ужасов.

— Я не делаю биопсию. Вам нужен хирург, — ответил доктор, что-то записывая на листке бумаги. Всего за полчаса ее жизнь круто изменилась, и теперь Алекс чувствовала, что не может просто так уйти. — Вот смотрите: я написал здесь имена очень хороших врачей — женщины и двоих мужчин. Поговорите с ними и выберите того, кто вам больше понравится. Они прекрасные хирурги.

Хирурги!

— У меня нет на это времени, — сказала Алекс и неожиданно для себя заплакала. Все это было просто ужасно — она чувствовала себя подавленной и отчаянно беспомощной, разрываясь между яростью и страхом. — Я не могу позволить себе долго выбирать врача. У меня процесс, я не могу взять и все бросить. В конце концов, у меня есть некоторые обязанности.

Она чувствовала, что находится на грани истерики, но ничего не могла с собой поделать. И вдруг, посмотрев на него с искренним ужасом, она спросила:

— А она может быть злокачественной?

— Все может быть, — честно ответил врач. Снимок выглядел весьма угрожающе. — Я не могу сказать ничего конкретного, пока не будет результатов биопсии. Вы должны сделать ее как можно скорее, чтобы выработать план действий.

— Что это значит?

— Это значит, что, если результат будет положительным, вы должны будете выбрать тот или иной курс лечения. Конечно, лучше всего прислушиваться к советам хирурга, но какую-то часть решений вам придется принимать самой.

— Вы имеете в виду удаление груди? — испуганно спросила она. Голос был непривычно резким.

— Давайте не будем забегать вперед. Мы же ничего еще не знаем, правда ведь?

Доктор пытался разговаривать с ней ласково, но от этого было еще хуже. Алекс хотелось, чтобы он признался, что ее опухоль не злокачественная. Но он не мог этого сделать.

— Мы уже знаем, что глубоко в груди у меня уплотнение и что вас это беспокоит. Это может означать, что я потеряю грудь, не правда ли?

На мгновение у нее возникло ощущение, что он стоит на свидетельском месте, а она — беспощадный обвинитель.

— Да, может, — тихо ответил он, чувствуя острое сочувствие к своей пациентке. Она всегда ему нравилась, а подобное известие могло выбить из колеи любую женщину.

— И что тогда? На этом все кончится? Грудь отрежут, и опухоль исчезнет?

— Возможно, но не обязательно. Если бы все было так просто! Многое зависит от типа опухоли, насколько все это серьезно, если она злокачественная. Кроме того, играет роль также то, затронуты ли лимфатические узлы, как много их поражено, нет ли метастазов. Алекс, в этой области простых ответов не существует. Может быть, вам нужна операция, может быть, химиотерапия или облучение. Я просто не знаю. Пока не будет результатов биопсии, я ничего не могу вам сказать. И как бы вы ни были заняты, найдите время на то, чтобы поговорить с этими хирургами. Вы должны это сделать.

— Как скоро?

— Зажимайтесь вашим процессом, если вы не можете его бросить и если он не продлится более двух недель. Но в любом случае вы должны в течение этого срока сделать биопсию. От нее мы и будем отталкиваться в своих дальнейших действиях.

— Кто из них лучше всего? — спросила она, протягивая доктору листок.

Тот еще раз глянул в него и медленно вернул Алекс:

— Они все великолепные врачи, но я больше всех ценю Питера Германа. Он очень хороший человек — прежде всего человек, а потом уже хирург. Я хочу сказать, что его волнуют не только операции и биопсия.

— Замечательно, — машинально откликнулась она. — Я позвоню ему завтра.

— А почему не сегодня? — Андерсон давил на нее, чувствуя, что правота на его стороне — ему не хотелось, чтобы она отговаривалась необходимостью работать или все отрицала.

— Хорошо, чуть попозже, — сдалась Алекс и, осененная внезапной и печальной мыслью, снова посмотрела ему в глаза.

Ей казалось, что на ее плечи лег груз в десять тысяч фунтов. — А что, если в эти выходные я забеременела? Как будут сочетаться беременность и злокачественная опухоль?

— Этот мост мы пересечем, если подойдем к нему вплотную. О том, беременны ли вы, можно узнать примерно в то же время, когда будут получены результаты биопсии.

— А если у меня рак и я беременна? — нервным и резким голосом спросила она. Неужели, если она забеременела, ей придется пожертвовать ребенком?

— Разумеется, ваша жизнь в данном случае важнее.

— О Господи. — Алекс закрыла лицо руками и чуть позже снова подняла глаза. — Как вы считаете, в этом виноваты гормоны, которые я пила?

Одна мысль об этом заставила ее покрыться ледяным потом. Неужели, пытаясь забеременеть, она убивала себя?

— Честно говоря, я так не думаю. Позвоните Питеру Герману. Встретьтесь с ним как можно скорее, поговорите и сделайте биопсию, и без всяких отлагательств.

Это была вполне разумная последовательность действий.

Итак, сегодня вечером она вернется домой и расскажет Сэму о том, что маммограмма показала опухоль. Алекс все еще не могла в это поверить. Но это было так. На снимке уплотнение было отчетливо видно, да и взгляд Джона Андерсона выражал сильное беспокойство. Казалось, его этот разговор измучил не меньше, чем ее. Она провела в его обществе почти час.

— Мне так жаль, Алекс. Если я что-то могу для вас сделать, не стесняйтесь мне звонить. Сообщите мне, какого врача вы выбрали, и я с ним тоже свяжусь.

— Я начну с Питера Германа.

Доктор протянул ей маммографические снимки, чтобы она могла показать их тому хирургу, которого она выберет. Само слово «хирург» звучало зловеще. Выйдя на свежий октябрьский воздух, Алекс чувствовала себя так, как будто ее сильно ударили по голове. Поверить в то, что она только что услышала, было очень сложно.

Подняв руку, Алекс поймала такси, пытаясь не думать о последствиях операции, о женщинах, которые больше не могли поднимать руку, или о тех, которые умерли от рака. Внезапно в ее голове все смешалось, и на пути в свой офис у нее даже не было сил плакать. Она просто сидела в машине и тупо смотрела вперед, не в состоянии осознать то, что ей сказал врач.

Войдя в кабинет, она обнаружила, что все уже собрались и ждут ее — Лиз и Брок, клерк и два помощника. Лиз заказала ей сандвич с индейкой, но съесть его Алекс не смогла. Некоторое время она молча смотрела на своих коллег. Брок заметил мертвенную бледность ее лица, но ничего не сказал. До шести вечера они напряженно работали, и только после подведения итогов, после того, как все посторонние ушли, Брок осмелился задать ей вопрос.

— У тебя все в порядке? — осторожно спросил он. Ему показалось, что Алекс ужасно выглядит, а после возвращения от врача лицо ее было белым как простыня, а руки дрожали всякий раз, когда она передавала ему бумаги.

— Да, все в порядке. Почему ты спрашиваешь? — Алекс пыталась казаться беспечной, но у нее это не получалось.

Брок был неглупым человеком, но и лезть ей в душу ему не хотелось.

— Ты выглядишь усталой. По-моему, ты пытаешься зажечь свечку сразу с двух концов, миссис Паркер. Что тебе сказал доктор?

— Да ничего особенного. Я только зря потратила время.

Он просто хотел сообщить мне результаты некоторых тестов, а врачи не любят делать это по телефону. На самом деле это просто смешно. Он мог бы отправить результаты по почте, сэкономив нам всем время.

Брок не поверил ни единому ее слову, но почувствовал, что для нее важно успокоить его. Он надеялся на то, что ничего серьезного не произошло. Если же что-то действительно случилось, то начинающийся через два дня процесс ей совершенно ни к чему. Конечно, он все сделает для того, чтобы помочь ей, но она все равно остается главным адвокатом процесса, и именно она будет принимать на себя основные удары, участвовать в прениях и делать основную подготовительную работу. Брок не осмеливался спросить свою начальницу о том, в состоянии ли она вести процесс, потому что знал, что она воспримет этот вопрос как оскорбление.

— Ты домой? — с надеждой спросил он. У него еще оставалось множество дел, в основном по процессу, но на ее столе тоже лежала куча папок, предвещавшая то, что она не собирается уходить.

— Теперь я должна заняться другими клиентами. — Алекс собиралась связаться со всеми, кто звонил ей сегодня, пока она была занята, но времени на то, чтобы позвонить Питеру Герману, у нее не было — или она убедила себя в том, что не успевает набрать его номер. Она решила, что позвонит ему завтра.

— Я могу чем-нибудь помочь? Ты должна пойти домой и немного отдохнуть, — настаивал Брок, но Алекс была непреклонна и осталась работать.

После этого Брок пошел в свою комнату, а Алекс набрала свой домашний телефон, чтобы поговорить с Аннабел, которая очень расстроилась из-за того, что мама не позвонила днем.

— Ты же обещала, — с упреком сказала она, и Алекс почувствовала себя виноватой. Она совершенно забыла об этом из-за неожиданной поездки к доктору.

— Прости, родная. Я собиралась, но потом мне пришлось встретиться с массой людей, и я не смогла позвонить.

— Ничего, мамочка, — мужественно ответила ее дочь и стала рассказывать ей о том, что они с Кармен сегодня делали. Слушая ее радостный голос, Алекс ощутила что-то вроде ревности. Она с отвращением подумала о том, что сейчас ей придется объяснять Аннабел, почему она задерживается на работе. Сейчас находиться в разлуке с дочерью было особенно мучительно.

— А ты придешь до того, как я лягу спать? — с надеждой спросила Аннабел, и Алекс вздохнула, молясь, чтобы затемнение в ее груди не оказалось раковой опухолью.

— Я приду поздно, но обязательно зайду к тебе сказать «спокойной ночи», я тебе обещаю. А завтра утром я тебя разбужу. Это всего на две недели, а потом мы снова будем видеться во время ленча и обеда.

— А на балет мы в пятницу пойдем? — продолжала спрашивать Аннабел, и Алекс спросила себя, где Сэм.

— Я не могу. Мы же говорили об этом, помнишь? На этой неделе и на следующей я буду разговаривать с судьей.

Я не могу пойти на балет.

— А ты не можешь попросить судью отпустить тебя?

— Нет, зайка. Я бы очень этого хотела. А где папа? Он уже пришел?

— Он спит.

— В это время? — удивилась Алекс. Было семь часов. С чего это он вдруг улегся?

— Он смотрел телевизор и уснул. Кармен говорит, что она дождется твоего прихода.

— Дай ей трубку. Знаешь… — Ее глаза внезапно наполнились слезами, когда она вспомнила свою дочурку, ее личико эльфа с огромными глазами, ее веснушки и рыжие волосы. А что, если она умрет и Аннабел останется без матери? Эта мысль так потрясла ее, что некоторое время она не могла говорить, а потом прошептала:

— Я люблю тебя, Аннабел…

— Я тоже тебя люблю, мама. До встречи.

— Спокойной ночи.

К телефону подошла Кармен, и Алекс сказала ей, что она может идти домой после того, как уложит Аннабел, разбудив Сэма и сказав ему, что она уходит.

— Мне не хочется будить его, миссис Паркер. Я лучше дождусь вас.

— Я приду очень нескоро, Кармен. Правда, разбудите его, когда захотите уйти. Он проснется.

— Ладно, ладно. Когда вы вернетесь?

— Думаю, что не раньше десяти часов. У меня масса дел.

Положив трубку, Алекс некоторое время тупо смотрела на телефон, думая о своих родных так, как будто она их уже потеряла. Сегодня между нею и ними словно пролегла тень. Они были живы, а она — она могла умереть. Это было невозможно, невероятно. Она все еще верила в то, что это ошибка, что она не может быть больна, что у нее нет никакой опухоли. Всего лишь серая тень на рентгеновском снимке, и ничего более. Но эта серая тень, по словам Джона Андерсона, может убить ее, если окажется злокачественной. В это невозможно было поверить. Вчера она пыталась забеременеть, а сегодня в опасности была ее собственная жизнь. А те гормоны, которые она принимала еще на прошлой неделе, теперь только мешали ей восстановить самообладание. Они только ухудшали ситуацию, делая ее еще более угрожающей, и Алекс пыталась убедить себя в том, что ее ужас не имеет под собой никакой почвы, что это всего лишь гормоны.

В девять часов Брок заглянул к ней и обнаружил, что она все еще не съела сандвич, лежавший перед ней с перерыва на ленч. Целый день она пила кофе, а сейчас перед ней стоял огромный стакан воды.

— Ты заболеешь, если не будешь ничего есть, — упрекнул он Алекс, глядя на нее обеспокоенным взглядом. Лицо ее стало почти серым.

— Я не голодна… На самом деле я просто забыла поесть. У меня слишком много дел.

— Это плохое оправдание. Как ты будешь защищать Джека Шульца, если ты заболеешь прямо перед процессом или во время него?

— Да, ты прав, — рассеянно ответила она, а потом вдруг взглянула на него обеспокоенными глазами. — Я думаю, Брок, что при необходимости ты сможешь работать на процессе вместо меня.

— Я даже слышать об этом не хочу. Они хотят именно тебя. В конце концов, он заплатил именно за тебя.

Именно это Алекс говорила днем своему врачу, когда пыталась убедить его в том, что не сможет сделать биопсию до окончания процесса. Люди рассчитывали на нее… Она снова подумала об Аннабел и Сэме, и ей пришлось опять бороться со слезами. Ее внутренний механизм разладился. Алекс внезапно почувствовала себя совсем придавленной тем, что произошло.

Маммографические снимки лежали в конверте на ее столе, и то, что она на них увидела, казалось, запечатлелось в ее мозгу навсегда.

— Слушай, шла бы ты домой, — ласково сказал Брок. — Я все доделаю. Доверься мне — в конце концов, все безупречно подготовлено.

Через полчаса ему все-таки удалось ее уломать, и Алекс отправилась домой. Она так устала, что с трудом соображала и. была совершенно не в состоянии напрягать мозги. Ей казалось, что ее переехал асфальтовый каток. И впервые в жизни она оставила на работе кейс. Брок заметил это, но ничего не сказал. И, смотря ей вслед, он почувствовал к своей напарнице острую жалость. Было ясно, что с ней что-то случилось.

Она никогда не выглядела так плохо, как сегодня, но он не мог себе позволить расспросить ее или предложить помощь.

Алекс откинула свою тяжелую, как бильярдный; шар, голову на спинку сиденья в такси. Она не в состоянии была даже думать. Расплатившись, она поплелась к подъезду своего дома, словно тысячелетняя старуха. Поднимаясь в лифте, она спросила себя, что же она скажет Сэму. Для него это будет ужасная новость. Плохая маммограмма — это не пустяки; статистику по раку игнорировать было нельзя. Она просто не могла себе представить, как он воспримет эту новость.

Сидевший в гостиной перед телевизором Сэм встретил свою вошедшую жену улыбкой. На нем были джинсы и белая рубашка, в которой он был на работе. Галстук лежал на столе.

— Привет, как дела? — радостно спросил он, потянувшись к ней, чтобы поцеловать.

Алекс тяжело опустилась на софу рядом с ним. Внезапно она почувствовала, что опять вынуждена бороться со слезами — встреча с мужем заставила ее вновь ощутить смертельный ужас.

— Э, да у тебя действительно был тяжелый день, — протянул Сэм, думая о гормонах, которые она принимала. — Бедная моя детка, эти чертовы таблетки снова выбили тебя из колеи?

Может быть, тебе не стоит их пить?

Лучше бы не было этого изнуряющего процесса! Сэм обнял жену, и она прижалась к нему так, как будто тонула в реке.

— Ты совсем измучилась, — сочувственно сказал он, когда Алекс подняла голову и вытерла слезы.

Он был прав. Таблетки только усугубят положение. Или уже усугубили.

— Это дело тебя с ума сведет.

— Уже свело. У меня был чудовищный день, — призналась она, устраиваясь на софе поудобнее и чувствуя себя просто выпотрошенной.

— Я тебе должен сказать, что выглядишь ты не лучшим образом. Ты обедала?

— Я не была голодна, — покачала головой Алекс.

— Отлично. И как, скажи на милость, ты собираешься забеременеть, если ты себя так изводишь? Пойдем. — И он попытался поднять ее. — Я сделаю тебе омлет.

— Я не могу есть. Правда. Я совершенно измучена. Давай ляжем спать.

Это было единственное, чего ей хотелось. И еще — увидеть Аннабел. И улечься рядом с Сэмом, надолго — как можно дольше. Навсегда.

— Что-то случилось? — Сэм внезапно заинтересовался тем, почему она так выглядит — хуже, чем обычно. Никогда предстоящий процесс так не выматывал ее.

Алекс не ответила и на цыпочках прошла в комнату Аннабел. Она долго стояла у кроватки, глядя на спящую дочь, а потом опустилась на колени и поцеловала ее. После этого Алекс прямиком проследовала в спальню. Обеспокоенный Сэм наблюдал за тем, как она разделась, сложила вещи на стуле и надела ночную рубашку. У нее не было сил даже принять душ и причесаться. Почистив зубы, Алекс залезла в кровать и закрыла глаза, зная, что пришло время сообщить Сэму о том, что произошло.

— Девочка моя, — настойчиво прошептал он, ложась рядом с ней, — что случилось? Что-то на работе?

Сэм знал, что жена относилась к своему делу очень серьезно, и если бы она так или иначе навредила клиенту, она бы потом места себя не находила, как сейчас. Но Алекс отрицательно покачала головой.

— Мне сегодня позвонил Андерсон, — тихо сказала она.

— И что?

— Во время ленча я поехала к нему.

— Зачем? Ты же не можешь еще определить, беременна ты или нет?

Прошло только два дня, с улыбкой подумал Сэм. Ей просто не терпелось иметь ребенка.

Алекс долго колебалась, прежде чем продолжать. Молчать было трудно, но ей не хотелось произносить страшные слова, тем самым обращая их в реальность. Но не сделать этого было нельзя.

— На маммограмме затемнение, — произнесла она таким голосом, словно предвещала собственную смерть, но на Сэма это произвело гораздо меньшее впечатление, чем на нее.

— Ну и?

— Это может значить, что у меня опухоль.

— Может. Это может означать что угодно. А марсиане могут ровно в полночь приземлиться на Парк-авеню. Но сделают ли они это? Вряд ли. Так же вряд ли твое затемнение окажется опухолью.

Алекс понравилось, как Сэм воспринял угрожающее известие. Это восстановило ее веру в ее собственный организм, который, как ей казалось, в последние двенадцать часов подвел ее. Но может быть, все было не так страшно. Возможно, Сэм прав. Просто она перенервничала и все приняла слишком всерьез. Они же ничего не знают. Может быть, это действительно только тень. И ничего более.

— Андерсон хочет, чтобы я пошла на прием к хирургу и сделала биопсию. Он дал мне имена трех врачей, но до процесса у меня все равно нет на это времени. Я собираюсь завтра позвонить одному из них и спросить, можно ли попасть к нему во время ленча. Если нет, придется подождать, пока процесс не кончится, — с тревогой рассказывала Алекс.

— Он считает, что чем скорее это сделать, тем лучше?

— Да нет, — ответила Алекс, немного успокаиваясь, — но он сказал, что все-таки надо поторопиться.

— Это ясно, но паниковать не стоит. В половине случаев врачи просто защищают сами себя — они не хотят потом отвечать перед судом, поэтому всегда говорят тебе самое худшее, чтобы ты не могла обвинить их в том, что тебя не предупредили. А если тревога оказывается ложной, то все счастливы. И при этом ни один врач не принимает во внимание тот вред, который они могут нанести человеку, испугав его до полусмерти.

Ради Бога, Алекс, ты юрист, ты должна это знать. Не позволяй этим типам тебя пугать!

Алекс подняла на него глаза и усмехнулась, чувствуя некоторое облегчение. Да, надо быть полной идиоткой, чтобы так испугаться. Сэм улыбнулся ей. Он не паниковал. Он не думал, что она уже одной ногой в могиле. Он не утешал ее и не превращал ситуацию в мелодраму. Ее муж вел себя очень разумно и говорил мудрые вещи. И внезапно она осознала, что он прав.

Даже Джон Андерсон не стал бы подставляться под судебный процесс.

— И что я должна теперь делать, как ты считаешь?

— Занимайся своим процессом, а биопсию сделаешь тогда, когда у тебя будет время. Главное — не волнуйся и не позволяй этим клоунам заставить тебя наложить в штаны. И я готов поспорить на прибыль от моей следующей сделки, что твоя тень — это только тень… и ничего больше Посмотри на себя — ты самая здоровая женщина на свете. И ты ею и останешься, особенно если будешь иногда есть и спать.

Беседа с мужем изменила ее настроение, и Алекс с облегчением откинулась на подушки. Он приводил разумные доводы, сохранял хладнокровие и скорее всего был прав.

Тревога наверняка была ложной.

Когда они наконец выключили свет, Алекс чувствовала себя гораздо лучше, а наутро от ее вчерашнего страха осталась лишь слабая тень беспокойства. На мгновение она вспомнила, что вчера с ней случилось что-то ужасное. Ее грызло какое-то страшное предчувствие, какое бывает, когда приближается беда.

Но стоило ей окончательно проснуться, как она вспомнила все, что говорил ей Сэм, и снова пришла в норму. Она специально разбудила Аннабел пораньше, и они вместе отправились на кухню готовить завтрак и обсуждать карнавальные костюмы. Накануне Лиз подыскала ей кое-что по ее размеру — тыкву, принцессу, балерину и медсестру. Аннабел, разумеется, выбрала принцессу. Это было именно то, о чем она мечтала.

— Мамочка, я очень тебя люблю! — воскликнула она, обнимая Алекс за талию.

— Я тоже, — ответила Алекс, переворачивая на сковородке оладьи. На секунду у нее возникло ощущение праздника, с плеч как будто свалился тяжелый груз. Аннабел была счастлива, а Сэму удалось убедить ее в том, что это затемнение На снимке — всего лишь ложная тревога. Всем своим существом она стремилась поверить в это. И, уходя на работу, Алекс торжественно поклялась, что во время ленча позвонит Аннабел.

Страстно поцеловав на прощание Сэма, она поблагодарила его за то, что он ее так утешил.

— Ты должна была бы позвонить мне на работу. Я бы сказал тебе все то же самое по телефону.

— Я знаю. Наверное, я просто перенервничала. Глупо, конечно.

Впрочем, на ее месте любой бы перенервничал. После еще нескольких поцелуев Алекс помчалась в офис. Брок уже ждал ее вместе с остальной командой. Она встретилась с Мэттью Биллингсом и только в четверть двенадцатого вспомнила о том, что должна позвонить хирургу, которого ей порекомендовал доктор Андерсон.

Сестра спросила, почему она звонит, и Алекс объяснила, что насчет биопсии. В этот момент к ней в кабинет зашел Брок за какой-то папкой, заставив Алекс вздрогнуть; ей хотелось, чтобы он поскорее ушел. Интересно, плотно ли он закрыл дверь, подумала она, когда Брок исчез. Правда, если Сэм прав, это значения не имеет.

Тут к телефону подошел доктор Питер Герман, показавшийся ей весьма серьезным и не очень дружелюбно настроенным. Она рассказала ему про пятно на маммограмме, про беспокойство доктора Андерсона и его совет обратиться к хирургу.

— Я уже говорил с ним, — ответил Питер Герман. — Он звонил утром. Вам необходимо сделать биопсию, миссис Паркер. Как можно скорее — я уверен, что доктор Андерсон вам это объяснил.

— Да, — сказала Алекс, пытаясь сохранить тот заряд спокойствия, который ей передал Сэм, но в разговоре с чужим человеком сделать это было трудно. Она снова почувствовала, что боится его и вообще всего остального, что связано с его специальностью. — Но завтра начинается процесс, на котором я выступаю адвокатом. Так что я выберусь к вам не раньше, чем через неделю или десять дней.

— Это будет очень глупо, — резко ответил врач, отрицая или, наоборот, подтверждая все вчерашние слова Сэма. Может быть, он просто защищает себя, подумала Алекс, предупреждая ее об опасности. — Лучше приходите сегодня, чтобы мы побыстрее разобрались в ситуации. И если понадобится, мы назначим биопсию где-нибудь на следующей неделе. Ну как, устраивает это вас?

— Я… да, наверное… но я… очень занята сегодня. Завтра начинается процесс.

Она уже говорила ему об этом, но теперь она снова чувствовала отчаяние и испуг.

— Сегодня в два, — безжалостно сказал врач, и Алекс поняла, что спорить с ним она не в состоянии. Она молча кивнула, а потом, сообразив, что он не видит ее кивка, подтвердила, что придет к нему в два. К счастью, его офис находился неподалеку от ее конторы. — Вы не хотите прийти с подругой?

Этот вопрос удивил Алекс.

— Зачем? — Он что, собирается причинять ей боль или привести ее в такое состояние, что она не сможет обойтись без посторонней помощи? Зачем брать подругу на прием к врачу?

— Я обнаружил, что многим женщинам трудно справиться со сложными ситуациями или большим количеством информации.

— Вы серьезно это говорите? — спросила Алекс, не веря своим ушам. Не будь она так удивлена, она бы рассмеялась. — Я профессиональный юрист. С трудными ситуациями я сталкиваюсь ежедневно, а что касается информации, то за день я получаю ее больше, чем вы за год.

— Информация, с которой вы имеете дело, как правило, не касается вашего здоровья. Даже врачи, у которых обнаруживаются злокачественные образования, чувствуют себя не в своей тарелке.

— Но мы же не знаем, есть у меня злокачественное образование или нет.

— Вы совершенно правы, мы не знаем. Ну что, до двух часов?

Алекс захотелось сказать «нет», но она знала, что не должна этого делать.

— До встречи, — ответила она и яростно бросила трубку на рычаг. Объяснить ее гнев было легко — гормоны и то, что врач был потенциальным носителем страшного известия. Она смертельно боялась его. Немного успокоившись, она позвонила одной из своих помощниц и дала ей необычное задание — навести справки о каждом из трех врачей, чьи имена дал ей доктор Андерсон.

— Я хочу знать о них все: и хорошее, и плохое, и то, что о них думают остальные врачи. Я не знаю, куда именно вы будете звонить, но попробуйте все — пресвитерианские церкви, медицинские школы, в которых они преподают, и так далее.

Постарайтесь не пропустить ни одного источника информации. И не говорите никому, что делаете это для меня. Все ясно?

— Да, миссис Паркер, — послушно ответила помощница.

Она была самой работящей подчиненной Алекс, так что та могла быть уверена, что девушка соберет всю необходимую ей информацию.

И всего через два часа у нее были сведения о Питере Германе. Алекс уже собиралась уходить, когда в кабинет быстрым шагом вошла ее сотрудница. По ее словам, этот врач был суров со своими пациентами, но безупречен с профессиональной точки зрения. В одной из самых престижных больниц ей сказали, что он отличается консерватизмом, но считается при этом одним из лучших хирургов города. Что касается двух других врачей, то информация о них не была такой полной — было известно, что они, не многим уступая Герману в своих профессиональных качествах, с пациентами обходятся еще более строго, чем он. Двое остальных названных Андерсоном врачей были не чужды тщеславию и придавали очень много значения своему авторитету в медицинском мире. Впрочем, Герман тоже предпочитал общаться с врачами, а не с пациентами; Джон Андерсон скорее всего уважал его именно за это.

— По крайней мере он знает свое дело, хоть он и не прекрасный принц, — подытожила Алекс и со словами благодарности велела своей сотруднице продолжать собирать сведения о двух остальных хирургах. Садясь в такси, она стала думать о том, что скажет врач, увидев серую массу на ее маммограмме.

Теперь у нее было две версии: оптимистичная, принадлежавшая Сэму, и более зловещая, высказанная Джоном Андерсоном, которую Сэм назвал глупой, и Алекс рада была с ним согласиться.

Но Питер Герман, к сожалению, не разделял мнения Сэма.

Он сказал Алекс, что уплотнение на маммограмме — это скорее всего опухоль, и ее глубокое расположение в груди и форма заставляют предполагать злокачественность. Разумеется, до того, как станут известны результаты биопсии, ничего определенного сказать было нельзя, но его опыт подсказывал ему, что это опухоль, и опухоль опасная. Дальнейшие действия зависели от стадии развития злокачественного процесса, от степени ее проникновения, от гормональной восприимчивости и от наличия метастазов. Врач разговаривал с ней холодно и конкретно, и картина, нарисованная им, была совсем неутешительной.

— И что все это означает?

— Я не могу вам сказать, пока не буду знать точно. В лучшем случае вам предстоит лампэктомия. Но может понадобиться и более серьезная операция, а именно — умеренно радикальная мастэктомия. Это проверенный способ полностью избавиться от этого заболевания; разумеется, многое зависит от стадии развития опухоли и степени проникновения.

С этими словами он показал ей таблицу, состоявшую из непонятных букв и цифр, которая ровным счетом ничего ей не сказала.

— А что, мастэктомия — это единственный способ избавиться от болезни? — как-то отстраненно спросила Алекс, понимая, что вопрос ее звучит глупо. Она была в полном смятении и чувствовала себя законченной идиоткой. Из высокопрофессионального юриста она вдруг превратилась в простую женщину.

— Не обязательно, — ответил Герман, — возможно, понадобятся облучение или химиотерапия. Опять-таки это зависит от различных факторов и степени распространения.

Облучение и химиотерапия? И плюс к этому умеренно радикальная мастэктомия? А может быть, проще ее сразу убить?

Возможно, ей придется изуродовать свое тело и к тому же вытерпеть все чудовищные последствия лучевой или химиотерапии… Алекс почувствовала, как при одной мысли об этом к ее горлу подкатывает тошнота. Сэм с его оптимистическими прогнозами и предупреждениями о чрезмерно осторожных хирургах сразу отступил на второй план. То, что говорил ей Герман, было гораздо более реально и при этом так ужасно, что мысли ее путались.

— В чем конкретно будет состоять эта процедура?

— Для начала мы назначим биопсию. Я бы предпочел делать это под общим наркозом, поскольку опухоль находится слишком глубоко. А после этого решение придется принимать вам.

— Мне?

— Да, это было бы желательно. Вы должны сделать разумный выбор. Эта область медицины предоставляет несколько возможностей в таких ситуациях. От меня здесь зависит далеко не все.

— Но почему? Ведь вы же врач.

— Потому что этот выбор влечет за собой определенный риск и неудобства. В конечном счете это ваш организм и ваша жизнь, поэтому окончательное решение остается за вами. Но при ранней диагностике, как в данном случае, я всегда советую мастэктомию. Это самый разумный и надежный путь. Через несколько месяцев вы при желании сможете сделать пластическую операцию, чтобы восстановить внешний вид груди.

Его слова звучали так, как будто он говорил не о груди, а о том, чтобы заменить крыло у автомобиля. Алекс не знала, что его упор на мастэктомию как на самый надежный способ излечения подтверждает его консервативную репутацию. , — Биопсию и мастэктомию вы сделаете в один день?

— Обычно мы делаем их отдельно. Но если вы хотите, это можно сделать одновременно. Вы явно очень занятой человек, так что можете сэкономить время, конечно, если вы мне доверяете. Позднее, когда диагноз будет уточнен, мы продумаем все детали как можно более внимательно.

Алекс немедленно вспомнила слова Сэма о страхе каждого врача перед судебным преследованием. А потом она вспомнила еще кое-что.

— А если в ближайшие несколько недель выяснится, что я беременна?

— А это возможно? — удивленно спросил он, заставив Алекс почувствовать себя оскорбленной. Неужели он считает ее такой старой, что вместо детей у нее могут быть только опухоли?

— Я принимала серофен и пыталась забеременеть.

— Тогда вам придется сделать аборт и продолжать лечение. Вы не можете запустить свою опухоль на восемь-девять месяцев. Ваш муж и ваша семья, миссис Паркер, нуждаются в вас гораздо больше, чем в еще одном ребенке.

Его слова прозвучали очень холодно и просто, подобно блеску лезвия скальпеля. Алекс все еще не могла поверить в то, что услышала.

— Я предлагаю вам сделать биопсию на следующей неделе, — продолжал врач, — а перед этим прийти ко мне, чтобы обсудить возможные варианты решения.

— По-моему, их не так много, или я чего-нибудь не поняла?

— Я боюсь, что вы правы, по крайней мере в этом пункте.

Прежде всего мы должны определить, насколько далеко зашла болезнь. А потом уже будем принимать решение. Но я хочу, чтобы вы знали, что в большинстве случаев рака на ранней стадии я предлагаю мастэктомию. Я хочу прежде всего сохранить вам жизнь, миссис Паркер, а не грудь. Это вопрос приоритетов. И если у вас злокачественное образование так глубоко в груди, то гораздо безопаснее будет удалить грудь. Потом может быть слишком поздно. Может быть, это проявление консерватизма, но это проверенный метод. Некоторые из новых и более рискованных способов лечения могут иметь катастрофические последствия. Мастэктомия на ранней стадии достаточно надежна и безопасна, А если после операции злокачественные образования не исчезнут, то я рекомендовал бы вам усиленный курс химиотерапии примерно через четыре недели. Вас это, наверное, пугает, однако через шесть-семь месяцев вы полностью избавитесь от болезни, скорее всего навсегда. Разумеется, сейчас об этом еще рано говорить. Мы должны дождаться результатов биопсии.

— А буду ли я после этого способна, — Алекс замялась, не в состоянии произнести заветные слова, но не спросить она не могла, тем более что он спокойно говорил об аборте в том случае, если она беременна, — буду ли я способна зачать?

Врач поколебался с ответом, но недолго. Этот вопрос ему задавали уже не раз, правда, более молодые женщины. В сорок два большинство пациенток больше интересовало спасение собственной жизни, нежели способность иметь детей.

— Это возможно. Уровень стерильности после химиотерапии составляет примерно пятьдесят процентов. Но, разумеется, существует определенный риск. Однако если вы не пойдете, на этот риск, последствия могут быть самыми мрачными.

Самыми мрачными? Что это означает? Он что, хочет сказать, что отказ от курса химиотерапии убьет ее?

— У вас будет время подумать об этом во время вашего процесса, — продолжал тем временем Герман. — И пожалуйста, как можно скорее приходите ко мне еще раз. Я постараюсь принимать вас в удобное вам время. Джон Андерсон сказал мне, что вы очень загруженный адвокат.

Эти слова Питер сопроводил некоторым подобием улыбки, заставив Алекс мысленно поинтересоваться, та ли эта «человечность», о которой говорил Джон Андерсон. Если да, то она совершенно тонула в том хладнокровии врача-практика и ученого, которое он проявлял все остальное время, не будучи «человечным».

Он до полусмерти испугал Алекс своими ледяными объяснениями фактической стороны дела, но она уже располагала сведениями о его безупречной репутации. Если уж оказалось, что у нее опухоль, предположительно злокачественная, то ей нужен был именно великолепный хирург. А что касается настроения, то для его поднятия существует Сэм.

— Больше у вас пока нет вопросов? — осведомился врач, и Алекс удивленно покачала головой. То, что она услышала сегодня, было еще хуже вчерашних вестей, и Питеру Герману удалось полностью выбить ее из колеи. Она уже представила себя без левой груди, проходящую усиленный курс химиотерапии. Наверное, после этого она останется без волос? Алекс не могла выговорить вслух этот вопрос. Но она знала нескольких женщин, прошедших через этот кошмар, которым приходилось носить парики или самые короткие стрижки. Химиотерапия влекла за собой облысение — и это лишь пополнило постоянно растущий список ужасных последствий.

Алекс покинула кабинет врача "полном ошеломлении. Закрыв за собой дверь своего кабинета, она поймала себя на том, что не может даже вспомнить, как выглядит врач. Она провела в его обществе около часа, однако лицо его совершенно выветрилось из ее памяти вместе со всеми его словами, кроме слов «опухоль», «злокачественный», «мастэктомия» и «химиотерапия». Все остальное превратилось в неразличимую какофонию звуков и шума.

— У тебя все в порядке? — спросил Брок, вошедший в офис сразу же после появления Алекс. Он с тревогой отметил, что она выглядела еще хуже, чем вчера. — Эй, ты не заболеваешь?

Она уже заболела — по крайней мере по словам врачей.

Это казалось ей невероятным. Она чувствовала себя превосходно, у нее ничего не болело, никаких недомоганий не было, а ей говорили, что у нее, возможно, рак. Рак. Она никак не могла заставить себя в это поверить. И Сэм тоже не мог.

Придя домой вечером, она передала ему все слова Питера Германа, но Сэм отбросил и их с тем же спокойствием и легкостью, что и вчера.

— Я тебе говорю, Алекс, эти ребята просто защищают себя от обвинений в профессиональной непригодности.

— А что, если это не так? Если они правы? Этот, как ты говоришь, парень — самый крупный хирург в этой области, так зачем же ему пудрить мне мозги только для того, чтобы защитить собственную шкуру?

— Может быть, у него заложен дом, и ему нужно отрезать как можно больше сисек, чтобы расплатиться с долгами. Откуда я знаю? Ты же к хирургу пришла, поэтому глупо ожидать, что он отправит тебя домой с миром, прописав аспирин. Нет, разумеется, он скажет тебе, что тебе просто необходимо отрезать грудь. Или хотя бы напугает тебя до полусмерти, чтобы покрыть себя, если у тебя действительно там что-нибудь окажется, во что я абсолютно не верю.

— Ты что, хочешь сказать, что он мне врет? Что он сделает мне операцию, даже если у меня нет никакого рака?

Рак. Они теперь произносили это слово так же, как «салфетка», «микроволновая печь» или «кровь из носа». Этот чудовищный термин стал частью их повседневного словаря, но Алекс все равно не могла без дрожи слышать его, особенно из собственных уст;

— Неужели ты считаешь, что он просто шарлатан?

Теперь она не знала, что и думать, а отношение к этому вопросу Сэма почти злило ее.

— Может быть, и нет. Наверное, он неплохой врач — иначе бы Андерсон тебе его не рекомендовал, — но нельзя доверять каждому, особенно каждому врачу.

— О юристах обычно говорят то же самое, — мрачно усмехнулась она.

— Девочка моя, перестань дергаться. Скорее всего у тебя ничего нет. Он сделает надрез на твоей груди, обнаружит там остатки молока, зашьет и скажет тебе, чтобы ты про это забыла. Не беспокойся раньше времени.

Сэм настолько жизнерадостно воспринимал то, что за два дня уже успело стать для нее трагедией'; что от этого она только больше нервничала.

— Но что, если он прав? Он сказал, что образование такого типа, особенно расположенное так глубоко в груди, скорее всего является злокачественным. А вдруг это действительно так?

Алекс не оставляла попыток поделиться с мужем своими тревогами, заставить его вникнуть в происходящее, но он просто не мог этого сделать.

— Да нет у тебя никакого злокачественного образования, — упрямо твердил Сэм. — Поверь мне.

Он напрочь отказывался разделить ее состояние. У Алекс создалось впечатление, что он просто скрывается от реальности за занавесом оптимизма и юмора. Настойчивая уверенность мужа в том, что у нее все в порядке, заставила Алекс почувствовать себя одинокой. Ей очень хотелось поверить Сэму, но она не могла. Он добился только одного — поколебал ее веру в доктора Андерсона и доктора Германа. Настолько, что во время короткого перерыва на второй день процесса она позвонила одному из врачей, рекомендованных Андерсоном.

Это была достаточно молодая женщина, опубликовавшая меньше статей, однако пользовавшаяся большим авторитетом и, по отзывам коллег, не менее консервативная, чем доктор Питер Герман. Ее звали Фредерика Уоллерстром, и она согласилась встретиться с Алекс на следующий день перед заседанием суда, в половине восьмого утра. Когда Алекс увидела ее, ей вдруг захотелось, чтобы доктор Уоллерстром несколькими теплыми и ласковыми словами избавила ее от всех мучений, чтобы она сказала ей, что все ее страхи напрасны, что опухоль доброкачественная и что ни один из тех ужасов, о которых она слышала, ее не коснется. Но мисс Уоллерстром была подчеркнуто сурова с ней и не сказала ни слова, пока не обследовала Алекс и не посмотрела снимки. Когда она наконец заговорила, ее взгляд был холоден, а на лице не отражалось никаких чувств.

— Я должна вам сказать, что доктор Герман был абсолютно прав в своих предположениях. На этой стадии обследования точно ничего сказать нельзя. Но я придерживаюсь мнения, что опухоль злокачественная.

Она говорила без обиняков и, казалось, совершенно не интересовалась тем, какое впечатление ее слова произведут на Алекс. Слушая эту женщину с короткими седыми волосами и сильными, похожими на мужские, руками, Алекс почувствовала, как ее ладони покрываются потом, а ноги начинают дрожать.

— Разумеется, мы можем ошибаться, но вы сами поймете, что мы скорее всего правы, — холодно добавила врач.

— А если она злокачественная, что вы мне порекомендуете, доктор Уоллерстром? — спросила Алекс, пытаясь напомнить себе о том, что в данном случае она заказывает музыку, она оценивает сидящую напротив нее женщину в белом халате и что окончательный выбор по-прежнему остается за ней. Но она все равно чувствовала себя маленькой девочкой, беспомощной и неспособной контролировать ситуацию, в то время как врач бесстрастно смотрела на нее.

— Разумеется, существует масса приверженцев лампэктомии, предлагающих делать ее практически во всех случаях, но я лично считаю, что риск, связанный с этим методом, слишком велик, и последствия такого решения могут быть самыми катастрофическими. Мастэктомия, особенно в сочетании с химиотерапией, — это самый надежный способ навсегда избавиться от болезни. Я придерживаюсь консервативного подхода, — твердо сказала доктор Уоллерстром, отметая все прочие школы — пусть даже солидные и авторитетные — без всяких колебаний. — Я сторонница мастэктомии. Конечно, вы можете предпринять что-нибудь еще — лампэктомию или облучение, например, но вы же деловая женщина и сами постепенно осознаете, что это нереально. У вас нет времени на длительное и кропотливое лечение, и впоследствии вы можете пожалеть о том, что не выбрали более радикального метода. Если вы сейчас предпочтете сохранить грудь, потом это может оказаться роковой ошибкой. Разумеется, вы можете рискнуть. Это ваше дело. Но лично я полностью солидарна с доктором Германом.

Она не только соглашалась с ним, но ей, казалось бы, нечего было добавить — ни капли тепла, доброты или чисто женского сочувствия к Алекс. Она была еще более безжалостна и хладнокровна, чем доктор Герман. Перед встречей Алекс думала, что они найдут общий язык хотя бы потому, что они обе женщины, но доктор Уоллерстром настолько не понравилась ей, что она еле дождалась окончания визита и, выйдя на улицу, с облегчением вдохнула свежий октябрьский воздух. Ей казалось, что она просто задыхается от всего услышанного.

Алекс приехала в здание суда в четверть девятого и была поражена тем, как мало времени врач потратила на такой серьезный разговор. Впрочем, серьезным он был исключительно для Алекс. Для всех остальных это был самый заурядный случай. Все очень просто — отрежь себе грудь, и проблема решена. Пока ты врач, а не пациент, все предельно легко. Для них это был вопрос теории и статистики. А для Алекс — ее жизнь, ее внешность, ее будущее. И принять решение ей было нелегко.

Алекс была разочарована тем, что, узнав независимое мнение второго человека, она еще больше уверилась в том, что с ней происходит что-то страшное и что возможностей для выбора у нее не так уж много. В глубине души Алекс надеялась, что доктор Уоллерстром хотя бы частично развеет ее страхи, сказав ей, что она просто перенервничала и повела себя глупо.

Но вместо этого она только подкрепила испытываемый Алекс ужас, заставив ее чувствовать себя еще более испуганной и одинокой. Необходимость в биопсии не отпадала, нужно было проанализировать состояние опухоли, и окончательное решение все равно было за Алекс и ее хирургом. Разумеется, оставался шанс, что опухоль окажется доброкачественной, но после всего, что она услышала в последние дни, это казалось ей все менее и менее вероятным.

Даже добродушный отказ Сэма поверить в худшее казался ей теперь абсурдным. Его непреклонное нежелание обсуждать с ней возможные варианты в сочетании с напряженным течением процесса и гормональными таблетками, которые продолжали влиять на ее настроение, привели к тому, что в течение всей недели Алекс с трудом удерживала себя в нормальном душевном и эмоциональном состоянии. У нее было такое ощущение, будто она идет по дну реки, борясь с давлением воды.

Единственное, что удерживало ее от того, чтобы утратить контроль над собой, — это невероятно сильная поддержка Брока во время работы. Когда суд полностью освободил Джека Шульца от всех обязательств перед истцом, это показалось ей чудом.

Судьи отказали истцу во всех его требованиях, и Джек должен был быть благодарен ей до конца своих дней. Процесс занял всего шесть дней, и уже в четыре часа в следующую среду дело было закончено. Победа в зале суда была единственной приятной вещью, которая произошла за последнее время.

Опустошенная, но удовлетворенная, Алекс сразу же после окончания судебного заседания поблагодарила Брока за его помощь. Это были самые тяжелые десять дней в ее жизни, о чем, кроме нее самой, никто не догадывался, и без работы в связке с Броком ей пришлось бы трудно.

— Без тебя бы я не справилась, — с искренней благодарностью сказала Алекс. Последние несколько дней совершенно вымотали ее.

— Это все твоих рук дело, — с восхищением ответил он.

Наблюдать за тобой в зале суда — одно удовольствие. Это похоже на балет или безупречно проведенную хирургическую операцию. Ты не пропустила ничего — ни единого шва, ни единого шага, ни единого разреза.

— Спасибо, — откликнулась Алекс, убирая с его помощью документы. Слова Брока напомнили ей о том, что она должна позвонить Питеру Герману. Ей было страшно снова с ним встречаться, а до биопсии оставалось всего пять дней. Ничего нового за прошедшее время она не узнала, за исключением того, что ее визит к доктору Уоллерстром только подтвердил предположения Питера Германа. А что касается ее мужа, то Сэм наотрез отказывался обсуждать с ней эту тему. Он сказал, что нечего поднимать шумиху вокруг того, что никогда не произойдет. Алекс очень надеялась на то, что он прав, но нельзя было поспорить с тем, что Сэм был единственным человеком, так оптимистично относившимся к происходящему.

Она пыталась порадоваться своей победе на процессе, но праздничного настроения у нее не было, несмотря на то, что Джек Шульц прислал ей огромную бутылку шампанского, которую Она взяла домой. Нервная и подавленная, она очень боялась надвигавшегося понедельника.

Через день после окончания процесса Алекс снова явилась к Питеру Герману, и на этот раз он с ней и вовсе не миндальничал, заявив в самых конкретных выражениях, что если опухоль таких размеров, расположенная так глубоко, окажется злокачественной, то ей предстоят умеренно радикальная мастэктомия и усиленный курс химиотерапии, и что лучше всего ей начать привыкать к этой мысли. Он объяснил, что у нее есть два варианта действий.

Первый — биопсия под общим наркозом, после которой она обсудит с ним дальнейшие действия, встретившись с врачом еще раз. Или же перед биопсией она подпишет специальный документ, который разрешит ему предпринимать все, что он сочтет нужным, сразу же после того, как будет проведена биопсия. Это позволяло делать общую анестезию один раз вместо двух, но от Алекс при этом требовалось полное доверие врачу. Герман объяснил Алекс, что обычно эти процедуры никто не объединяет, однако, сказал он, ему показалось, что Алекс хочется как можно быстрее решить эту проблему. Сложности могут возникнуть в одном-единственном случае — если она беременна. Герман сказал, что независимо от того, так это или нет, он не будет возражать, если она решит проводить эти процедуры раздельно.

Итак, окончательный выбор, так же как в случае с лампэктомией и мастэктомией, ей предстояло сделать самой. Алекс должна была решить, делать ли биопсию отдельно или в сочетании с самой операцией. По мере обсуждения этого вопроса с доктором Алекс начало казаться, что вместо того, чтобы растягивать агонию и снова возвращаться в больницу для операции, проще будет расправиться со всем этим ужасом за один прием.

Таким образом, она доверила доктору Герману принятие окончательного решения после биопсии. Это был самый тяжелый выбор после посещения доктора Уоллерстром. Несмотря на то что перспектива лампэктомии, позволявшей сохранить грудь, казалась ей очень соблазнительной, в конце концов она пришла к выводу, что безопаснее и вернее будет все-таки удалить грудь. У обоих подходов существовали горячие сторонники, пользовавшиеся большим авторитетом в медицинском мире, однако Питер Герман явно предпочитал первый, и Алекс, боявшаяся операции как огня, все же решила следовать его подходу. Она согласилась и на умеренно радикальную мастэктомию, если опухоль окажется злокачественной, и на химиотерапию, если в ней возникнет необходимость, хотя говорить об этом пока было рано.

Но больше всего ее мучила мысль о том, что она может оказаться беременной. Несмотря на то, что она просто обожала Сэма и Аннабел, ей было бы невероятно трудно, просто невозможно отказаться от нерожденного ребенка. Доктор Герман очень доступно объяснил ей, что в первом триместре беременности врачи предпочитают мастэктомию, а не лампэктомию, потому что в первом случае не нужно проводить курс облучения. Но мастэктомия обычно сопровождается химиотерапией, почти автоматически влекущей за собой самопроизвольный аборт. Это же касается и второго триместра, так что назначенная в этот период химиотерапия скорее всего убьет ребенка. Только в третьем триместре врачи готовы будут подождать и начать лечение после рождения ребенка.

Доктор честно сказал ей, что у нее нет почти никаких шансов на то, что опухоль окажется доброкачественной. Ему не раз приходилось видеть опухоли такого типа. Единственное, на что он надеялся, — это на неглубокую степень проникновения и отсутствие метастазов, что позволит сделать вмешательство минимальным. И разумеется, он рассчитывал, что рак не зашел дальше первой стадии. При этих словах Алекс почувствовала, что у нее перед глазами снова все расплывается, и силой воли заставила себя вслушаться в его слова и понять их.

Ей захотелось, чтобы рядом оказался Сэм, но он так активно отрицал наличие хотя бы малейшей проблемы, что ей даже в голову не пришло попросить его присутствовать.

— А ваша предполагаемая беременность? — спросил Питер Герман, когда она уже собралась уходить. — Насколько это возможно?

Этот фактор мог повлиять на некоторые их действия.

— Сейчас я не могу этого знать, — печально сказала она. В выходные это должно было выясниться.

— Вы не хотите ни с кем проконсультироваться перед биопсией? — спросил доктор, снова показывая свою «человечную» сторону. Он делал это редко и скупо, но то, что он все-таки пытался проявить какое-то участие, было приятно. — Это особенно важно, если вы решите сделать обе операции в один день, на случай подтверждения предположения о злокачественной опухоли. Тогда вам имеет смысл поговорить с психотерапевтом или другими женщинами, которые через это прошли. Обычно мы рекомендуем группы психологической помощи, особенно после операции. Это очень эффективно.

Алекс посмотрела; на него и сокрушенно покачала головой:

— На это у меня нет времени. В особенности если я буду вынуждена не появляться в офисе в течение нескольких недель.

Ей необходимо было сдать дела, и она уже попросила Мэтта Биллингса поработать за нее, а значительную часть работы скинула на Брока, будучи уверена в том, что он ее не подведет. Но она не стала объяснять им, в чем причина ее временного исчезновения, признавшись только в том, что собирается пройти курс лечения, который может продолжаться от двух дней до двух недель. Оба ее коллеги были готовы помочь ей. Брок выразил надежду, что ничего серьезного с ней не происходит, а Мэттью даже и в голову не пришло, что это нечто большее, чем изменение формы носа или подбор контактных линз. Его жена сделала нечто подобное около года назад, и ему казалось, что Алекс в таких вещах совершенно не нуждается; впрочем, он всегда был убежден в том, что все женщины помешаны на своей внешности. Алекс выглядела совершенно здоровой, и он даже предположить не мог, насколько серьезно ее состояние.

— Как вы считаете, когда я смогу вернуться к работе? — в открытую спросила она врача.

— Скорее всего через две или три недели — это будет зависеть от того, как вы перенесете операцию. И потом, неизвестно, как ваш организм отреагирует на химиотерапию, которую мы начнем примерно через четыре недели после операции. Некоторые женщины справляются с этим легко, у других же возникают проблемы.

Питер Герман уже все решил. У нее рак, грудь надо отрезать, а потом делать химию. Может быть, Сэм и прав, и это всего лишь фабрика мясников, режущих груди, чтобы заплатить за аренду, но поверить в это было трудно. Сам тон доктора Германа свидетельствовал о том, что у нее была серьезная проблема.

На выходные он пригласил ее в больницу для анализов крови и рентгена груди, после чего они обсудили невозможность переливания ей ее собственной крови через такой короткий промежуток времени. Однако доктор сказал ей, что даже при радикальной мастэктомии переливание крови требуется крайне редко и, если это понадобится, он организует сдачу донорской крови. Больше говорить было не о чем.

Выразив желание связаться с ней в выходные, когда она поймет, беременна или нет, и, получив ее согласие, Герман отпустил свою пациентку. Алекс вышла из его кабинета на деревянных ногах.

Вернувшись в офис, она провела там остаток дня, а потом пришла домой к обеду. Только Кармен заметила, какой притихшей и замкнутой стала ее хозяйка. Алекс не стала рассказывать Сэму о своем визите к доктору Герману, пока они не легли спать. Когда она наконец заговорила, Сэм уже проваливался в дрему и почти никак не отреагировал на ее слова. Закончив свои подробные объяснения, Алекс обнаружила, что ее муж спит сном праведника.

Утром в пятницу она разобрала свой рабочий стол. Брок пришел к ней, чтобы забрать некоторые бумаги и пожелать удачи на следующей неделе.

— Я надеюсь, что все пойдет так, как ты хочешь, что бы это ни было.

Брок догадывался, в чем дело, потому что в одном из ее телефонных разговоров случайно услышал слово «биопсия» и весь похолодел. Но все равно он надеялся, что ничего серьезного с ней не произойдет и она быстро вернется к работе.

Поспешно попрощавшись с напарником, Алекс дала Лиз свои последние инструкции. Она пообещала звонить, чтобы передавать сообщения, а через несколько дней, если она еще не вернется, прислать ей работу на дом.

— Берегите себя, — тихо сказала Лиз, нежно обняв Алекс, которая с трудом сдерживала слезы и вынуждена была отвернуться.

— И вы берегите себя, Лиз. До скорой встречи, — ответила она, пытаясь казаться уверенной. Сидя в такси по дороге к садику Аннабел, она беспрестанно рыдала. Была пятница, и они должны были идти на балет.

Съев ленч в кафе, Алекс и Аннабел отправились прямиком к мисс Тилли. Девочка была счастлива. Мама снова принадлежала только ей, а не «разговаривала с судьей». Доедая мороженое с горячим сиропом, Аннабел не терпящим возражений тоном заявила, что ей совершенно не нравится, когда мама пропадает на своих процессах.

— Я попытаюсь не делать этого часто, — ответила Алекс.

Она еще не говорила дочери о том, что в понедельник уедет в больницу, поэтому в субботу она попыталась обсудить эту проблему с Сэмом. Она считала, что лучше всего будет сказать, что она едет в командировку, потому что слова «больница» девочка испугается.

— Даже не думай об этом, — раздраженно сказал Сэм, — ты вернешься домой в тот же день.

Он казался сердитым и говорил злым голосом.

— Я не уверена в этом, — тихо ответила Алекс, расстроенная тем, что он отказывается посмотреть правде в глаза. Он избрал самый легкий путь — путь отрицания. — Если они сделают операцию, я буду лежать в больнице по крайней мере неделю.

Она пыталась заставить себя, да я Сэма тоже, смириться с этим, но он даже не хотел ни о чем слышать.

— Слушай, ты перестанешь или нет? Ты начинаешь меня сердить. Что случилось? Тебе что, сочувствие нужно?

Алекс никогда не видела его в такой ярости — как будто она коснулась какого-то нерва. Она вдруг подумала, что его беспокойство, по-видимому, связано с воспоминаниями о его матери. Но каковы бы ни были причины его раздраженности, Алекс все это заставляло нервничать еще больше.

— Да, ты прав, — повернулась она к нему в конце концов, рассерженная в первый раз после того, как все это началось, мне нужна твоя поддержка. Этот твой упрямый отказ поверить в то, что происходит, отнюдь не облегчает мне жизнь. Неужели тебе не приходило в голову, что я могу нуждаться в твоей помощи? Мне очень трудно. Через два дня я могу потерять грудь, а ты настаиваешь на том, что ничего подобного не случится.

Глаза Алекс наполнились слезами, пока она говорила это.

— Ничего не случится, — хрипло ответил он, а потом отвернулся, чтобы скрыть свои Собственные слезы. Больше он на эту тему не говорил, и в воскресенье она поняла, что Сэм не собирается все это с ней обсуждать. Он просто не мог. Это слишком его пугало, слишком напоминало ему о матери. Но Алекс в результате осталась совсем без поддержки. У нее была куча знакомых и несколько довольно близких подруг, но она редко виделась с ними, за исключением коллег. Она всегда работала, и у нее совершенно не оставалось времени на друзей. Ее лучшим другом был Сэм, а теперь оказалось, что он не может ни смотреть в лицо тому, что может с ней произойти, ни помочь ей. А звонить кому-нибудь еще ей казалось глупым. «Привет, это Алекс Паркер, мне завтра сделают биопсию груди, ты не хочешь поприсутствовать?.. На самом деле мне могут сделать и операцию, если опухоль окажется злокачественной, но Сэм говорит, что все это для того, чтобы врач мог купить себе „мерседес“…» Связаться с друзьями ей было трудно — труднее, чем признать, что Сэм покинул ее. Но это было действительно так, и это было ужасно. Вечером она объяснила Аннабел, что уезжает по делам на несколько дней.

Девочка расстроилась, но сказала, что все понимает, что папа будет о ней заботиться. У Алекс навернулись на глаза слезы, когда она это услышала. Аннабел крепко ее обняла и сказала, что будет очень скучать, что сделало расставание еще более мучительным.

— А ты вернешься в пятницу, чтобы отвести меня к мисс Тилли? — спросила она, глядя на маму огромными зелеными глазами, в то время как Алекс пыталась восстановить самообладание.

— Я попробую, детка, я тебе обещаю, — хриплым голосом произнесла она, прижимая к себе дочь и молясь, чтобы не произошло ничего ужасного. Может быть, доктор Герман ошибается и ей повезет. Прощание с Аннабел заставило ее почувствовать себя очень беззащитной и испуганной. — А ты обещаешь мне быть хорошей девочкой и не расстраивать папу и Кармен? Я буду по тебе очень скучать.

Гораздо больше, чем она думала, сказала себе Алекс, задыхаясь от слез. Но и биопсия, и то, что за ней могло последовать, должны были спасти ей жизнь. Она хотела быть с Аннабел как можно дольше. Всегда.

— А почему ты уезжаешь, мама? — грустно спросила Аннабел. Казалось, она почувствовала, что Алекс чего-то не договаривает.

— Потому что мне нужно. Для работы. — Это звучало неубедительно даже для ее собственных ушей.

— Ты слишком много работаешь, — мягко сказала Аннабел. — Когда я вырасту, я буду заботиться о тебе, мама. Я тебе обещаю.

Аннабел была настоящим ангелом, и Алекс с болью в сердце думала о том, что им придется на некоторое время расстаться.

Мысль о том, что завтра утром она уйдет от своей дочурки в неизвестность, разрывала ей сердце, и она еще долго прижималась к Аннабел, прежде чем наконец выключила свет и отправилась готовить обед для них с Сэмом.

Но Алекс очень нервничала и была невыносима. Она могла думать только о том, что ей предстоит. А Сэм в течение всего обеда демонстративно обходил эту тему. Закончив есть, он отправился читать какие-то отчеты, а Алекс еще раз зашла в спальню Аннабел. Ей хотелось немного полежать рядом со спящей дочерью, почувствовать на щеке ее кудряшки и сладкое дыхание. Потом, стоя в дверном проеме, Алекс подумала, что девочка похожа на маленького ангела.

Она вошла в свою собственную спальню с молитвой на устах, чтобы завтра в больнице произошло чудо. Ей хотелось только одного — жить, даже если ради этого придется пожертвовать грудью.

Сэм спал перед экраном телевизора, когда она наконец скользнула в кровать. У него тоже была тяжелая неделя — к ним приезжали с деловым визитом арабы из Саудовской Аравии. Но он мог бы сказать ей хоть одно теплое слово по поводу того, что ей предстояло утром. Не обидеться на него было невозможно. Целый час она пролежала в кровати, мечтая и не решаясь заговорить. Сэм наконец зашевелился, но только для того, чтобы снять джинсы и джемпер и лечь рядом с ней.

— Сэм? — ласково позвала она. Ей хотелось, чтобы он проснулся, чтобы поговорил с ней, обнял ее, даже занялся с ней любовью, но он был где-то далеко, за миллионы миль от нее, полностью равнодушный к ее проблеме.

— М-м-м?

— Ты спишь? — Было ясно, что он спал. Алекс хотела разбудить его, но растолкать мужа было невозможно. — Я тебя люблю, — прошептала она, зная, что он ее не слышит. Он не слышал ничего, он был в своем собственном мире — слишком далеком, чтобы помочь своей жене или хотя бы признать, что с ней происходит что-то страшное. Сэм просто боялся втягиваться во все это, и Алекс это знала. Но такой одинокой, как сейчас, она себя не чувствовала никогда. В каком-то смысле он бросил ее на произвол судьбы.

Отправившись перед сном в ванную, она обнаружила то, чего ей хотелось меньше всего. Вопреки их попыткам двухнедельной давности, вопреки гормонам, которые она пила, у нее началась очередная менструация. Теперь ее ждали только биопсия и, возможно, операция. Но не ребенок.


Глава 3 | Удар молнии | Глава 5



Loading...