home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

Сэм целый час ходил взад-вперед по маленькой голубой палате. В половине десятого он позвонил своей секретарше, ответил на несколько звонков и подтвердил, что придет на ленч с Саймоном. Сегодня днем они должны были встретиться с адвокатами. Саймон присоединялся к ним в качестве партнера, принося с собой все свои важные связи и очень небольшое количество денег. На первых порах это партнерство должно было быть ограниченным, а его процент в имуществе фирмы значительно меньшим, чем у Сэма, Тома или Ларри. Но пока он был этим явно удовлетворен. Саймон говорил, что позднее, когда он докажет свою состоятельность и их дело будет развиваться в результате его связей, он внесет деньги за более солидную часть имущества.

После этого Сэм спустился в холл и выпил два глотка больше он не смог — отвратительного кофе из автомата. Все эти больничные запахи, все эти люди, передвигавшиеся на каталках или креслах на колесиках, заставляли его самого чувствовать себя больным. Последний раз он был в больнице, когда родилась Аннабел, и с тех пор у Сэма сохранился ужас перед этим местом. Тогда Алекс нуждалась в его присутствии, а сейчас он чувствовал себя лишним и беспомощным. Его жену увезли от него неведомо куда, она была под наркозом и не знала, находится он рядом или нет. Он мог быть в любом другом месте. И к половине одиннадцатого он понял, что имеет на это право. По его расчетам, она уже должна быть в палате. По крайней мере можно узнать, когда она там окажется. Сэм не хотел уезжать, не увидев ее или хотя бы не поговорив с ее врачом. Но к одиннадцати он должен был оказаться в офисе. А его сидение здесь было абсолютно бесполезным занятием — он это знал. В этой крохотной голубой комнате он чувствовал себя совершенно заброшенным.

Позвонив в офис еще раз, Сэм решительно направился к стойке дежурной медсестры.

— Я хотел бы узнать о состоянии здоровья миссис Александры Паркер, — отрывисто сказал он. — В девять ей должны были сделать биопсию. Врач обещал, что в десять процедура закончится. Сейчас уже почти одиннадцать. Пожалуйста, узнайте, почему происходит эта задержка. Я не могу ждать ее вечно.

Медсестра подняла бровь, но ничего не сказала. Стоявший перед ней хорошо одетый и красивый мужчина выглядел очень респектабельно. Вокруг него словно была аура начальника, на которую поддалась даже она, не знавшая, ни кто он такой, ни почему он не может ждать, подобно любому другому посетителю.

Медсестра позвонила наверх, где ей сказали, что все задерживается. В конце концов, сегодня был понедельник. Сегодня надо было сделать все, что накопилось за выходные, — прооперировать все руки, ноги и бедра, которые ждали этого со вчерашнего вечера. А ведь оставались еще и срочные случаи — аппендициты, например.

Сэм снова вспомнил про бессмысленное ожидание в аэропорту. Однажды он должен был встретиться с Алекс в Вашингтоне для какой-то вечеринки. В Нью-Йорке шел снег, и Сэм прождал ее прилета шесть часов. Сейчас он начинал чувствовать примерно то же самое, что и тогда. К половине двенадцатого он понял, что его терпение иссякло.

— Это смешно, — снова обратился он к девушке за стойкой. — За это время ей уже могли бы сделать операцию на сердце. Ее увезли три часа назад. По крайней мере могу ли я узнать, в чем дело?

— Извините, сэр. Возможно, привезли какого-нибудь срочного больного. К сожалению, такие случаи нельзя предвидеть.

— Узнайте, пожалуйста, где она и что происходит.

— Может быть, она в послеоперационном покое, если только действительно не случилось что-то непредвиденное. Я сейчас позвоню. Подождите в комнате, можете выпить кофе. Как только я что-нибудь узнаю, я к вам зайду.

— Большое спасибо, — улыбнулся Сэм, и медсестра подумала, что он явно несносный человек, но имеет на это полное право. Она снова позвонила в хирургическое отделение, но практически ничего не узнала, за исключением того, что Александра Паркер по-прежнему находится в операционной. Операция началась поздно, и дежурная сестра отделения понятия не имела, когда она закончится.

Найдя Сэма, девушка передала ему эту информацию. Он позвонил в офис еще раз, чтобы извиниться перед теми, кому была назначена встреча на одиннадцать. К часу он пообещал подъехать в «Ла Гренуй». Он просто не мог себе позволить уехать, не узнав, что с его женой.

Только в половине первого ему сказали, что Алекс в послеоперационной — через четыре часа после того, как они расстались. Выслушав его возмущения по поводу бессмысленной задержки, медсестра сообщила ему, что доктор Герман через несколько минут спустится, чтобы встретиться с ним.

Он пришел без десяти час и застал Сэма расхаживающим по палате, подобно разъяренному льву. Унылый больничный интерьер, запах антисептиков и бесконечное ожидание, которому могли предаваться разве что люди, ничем более в жизни не занятые, окончательно доконали его. У Сэма стояла работа, и он не мог себе позволить целый день впустую дожидаться какого-то проклятого врача.

— Мистер Паркер? — Доктор Герман вошел в палату прямо в операционной рубахе и с маской на шее. На ногах у него было нечто вроде носков. Пожав Сэму руку, он окинул его почти ничего не выражавшим взглядом.

— Как моя жена? — Сэм не желал терять времени на всякие прелюдии, поскольку был уверен, что все в полном порядке. Он уже почти опоздал на ленч с Саймоном, его помощницей и новыми клиентами, прождавшими его целое утро.

— Сейчас все уже хорошо. Она потеряла очень мало крови, и нам не потребовалось делать переливание.

В последнее время этот вопрос стал самым насущным, и Герман был уверен, что Сэм это оценит, Но на того это не произвело никакого впечатления — казалось, он слегка смутился, услышав о переливании.

— Переливание при биопсии? — В комнате повисло долгое молчание. — По-моему, это несколько необычно.

— Мистер Паркер, как я и подозревал, мы обнаружили у вашей жены обширную опухоль глубоко в груди. Помимо протоков, она затронула и окружающие ткани, хотя края опухоли чистые. Через два или три дня я смогу сообщить вам о состоянии лимфатических узлов. Но у меня нет никаких сомнений по поводу того, что опухоль злокачественна; я думаю, что это рак второй стадии.

Сэм почувствовал, как у него начинает кружиться голова.

Это было похоже на то, что происходило с Алекс, когда она услышала про тень на маммограмме. Все, что ей говорили после этого, было лишь смешением звуков и шумов.

— Мы надеемся, что нам удалось удалить очаг, — продолжал Герман, — но я уже говорил вашей жене об опасности рецидива. Чаще всего рак груди не имеет летального исхода — разумеется, при правильном и своевременном лечении, включающем в себя удаление опухоли на стадии зарождения, когда она еще не распространилась на весь организм. Поэтому мы пытаемся придерживаться крайне решительных методов. Если нам повезет и если не затронуты лимфатические узлы, то я думаю, что в целом мы справились с ее недугом.

— Скажите, что это означает? — спросил Сэм, чувствуя, как у него подкашиваются колени. — Вы вырезали опухоль?

— Конечно. И разумеется, мы удалили грудь. Это единственный способ застраховать ее от возможных рецидивов. Не может быть рецидива в груди, которой нет. Разумеется, рак может возникнуть снова в грудной клетке или в других местах; могут также появиться и метастазы, но это зависит от величины опухоли и от того, затронуты ли лимфатические узлы. Но удаление груди решает массу проблем.

Алекс-то это понимала.

— А может, лучше сразу ее убить, чем так издеваться над человеком? Разве это не решит все проблемы одним махом? Что это за варварство — отрезать женщине грудь, «чтобы опухоль не распространялась»? Что у вас, черт побери, за медицина?

Сэм был в ярости и не постарался даже понизить голос.

— «Медицина осторожности», мистер Паркер. Мы придерживаемся активного подхода к лечению рака, потому что не хотим, чтобы наши пациенты умирали. И, как вы, наверное, уже поняли, мы произвели рассечение подмышечной впадины и взяли на анализ кусок подмышечной ткани. Впрочем, я надеюсь, что она не слишком сильно затронута;

Патолог подтвердит это в течение ближайших нескольких дней, а через две недели мы получим результаты гормональных анализов. Тогда у меня сложится окончательная картина, и станет ясно, как лечить ее дальше.

— Как лечить ее дальше?! Что еще вы собираетесь делать?

Сэм был в неистовстве. Одним идиотским движением они навсегда обезобразили бедную Алекс.

— В зависимости от степени поражения лимфатических узлов мы, возможно, проведем курс достаточно сильной химиотерапии просто для того, чтобы исключить возможные рецидивы. Кроме того, может встать вопрос и о гормональной терапии, но на этот счет я пока ничего определенного сказать не могу. Женщинам ее возраста гормоны назначают редко. Поскольку грудь удалена, необходимость в облучении отпадает.

Начало курса химиотерапии мы отложим на несколько недель.

Ей нужно время, чтобы встать на ноги, а нам — чтобы оценить ситуацию. Я созову консилиум онкологов, и мы обсудим ее случай — разумеется, после того, как мы получим полную патологическую картину. Я могу заверить вас в том, что все меры по лечению вашей жены будут тщательно взвешены.

— Так же тщательно, как вы ей грудь отрезали? — Как они могли? Сэм не в состоянии был в это поверить.

— Поверьте мне, мистер Паркер, у нас не было другого выхода, — тихо сказал Питер Герман.

Ему уже не раз приходилось иметь дело с самыми разными мужьями онкологических больных — с разъяренными, испуганными или теми, кто просто отказывался поверить в реальность происходящего. Мужья мало отличались от самих: пациенток. Но у доктора сложилось ощущение, что сама Алекс Паркер оценила всю опасность положения гораздо лучше, чем ее супруг.

— Проведенная нами операция называется умеренной радикальной мастэктомией, — продолжал он. — Это означает, что мы отняли не только всю грудь, но и грудные ткани, в том числе и те, которые окружают грудную кость, ключицу и ребра, а также малые грудные мышцы. Через несколько месяцев она сможет сделать восстановительную пластическую операцию, если пожелает и если к тому времени курс химиотерапии закончится. А потом она сможет носить протез.

В его устах все это звучало очень просто, но даже Сэм понимал, что простота эта обманчива. Одним взмахом скальпеля доктор Питер Герман изменил все. Слушая ее, Сэм поймал себя на мысли, что его любимую жену заменили каким-то мутантом.

— Я не могу понять, как вы могли это сделать, — с нескрываемым ужасом выдавил он, и врач понял, что Сэму просто требовалось время, чтобы все это осознать.

— У вашей жены рак, мистер Паркер. Мы хотим вылечить ее.

К этому нечего было добавить, и Сэм кивнул, пытаясь скрыть выступившие на глазах слезы.

— Как вы считаете, каковы ее шансы на выживание?

Это был вопрос, который доктор Герман ненавидел лютой ненавистью. Он не был Богом. Он был человеком. Он, наконец, просто не мог этого знать. С какой радостью он дал бы всем своим пациенткам гарантии долгой жизни — если бы был в состоянии.

— Сейчас трудно сказать что-либо определенное. Опухоль была весьма обширная и глубоко расположенная, но вы должны знать, что основной целью радикальной хирургии и усиленного послеоперационного лечения является полное уничтожение очага болезни. Если мы оставим сотую долю процента риска, со временем это может принести ей серьезный вред. Именно поэтому мы не можем не удалить грудь при опухоли такой стадии.

Зачастую раннее обнаружение и радикальное лечение решают дело в положительную сторону. Я надеюсь, что очага не осталось, что опухоль была компактной, что окружающие ткани и лимфатические узлы не поражены или почти не поражены. Кроме того, мы надеемся на то, что после самого важного шага — радикальной операции — она нуждается в дополнительной гарантии, то есть в курсе химиотерапии. Но только время сможет показать, добились ли мы успеха. Вы оба должны призвать на помощь все свои силы и все свое терпение.

Значит, она скоро умрет, решил Сэм, слушая врача. Они будут отрезать от нее по кусочку — сначала одну грудь, потом другую, они залезут в ее внутренности, отравят ее кишки ядом химических препаратов, и она в любом случае умрет.

Итак, он ее потеряет. Этого Сэм вынести не мог. И он не собирался наблюдать за ее мучительной смертью, как это было в случае с его матерью.

— Я полагаю, что будет бестактным задать вам вопрос о проценте вашего успеха в борьбе с подобными видами рака?

— Иногда все проходит великолепно. Мы просто должны действовать со всей решительностью, какую способна выдержать ваша жена. В ее пользу говорят хорошее здоровье и сильный характер.

Да, только ей не повезло. В сорок два года Алекс должна; будет бороться за свою жизнь. И вполне возможно, что этой; битвы она не выиграет. У Сэма все это просто не укладывалось в голове. Как в плохом фильме, где героиня умирает, а муж. остается в одиночестве с ребенком на руках. Его отца это убило. Сэм понимал, что с ним этого случиться не должно. Глаза его наполнились слезами. Только не думать о том, каким было ее тело и каким оно стало теперь. Услышанное им было так мрачно… пластическая операция… химиотерапия….протез… Господи, не видеть бы всего этого.

— Я думаю, что ваша жена пробудет в послеоперационной палате до вечера. Она проснется около шести или семи. В первые несколько дней за ней будут следить личные сиделки. Хотите, чтобы я распорядился насчет этого?

— Если вам не трудно, — холодно произнес Сэм. Этот человек разрушил его жизнь в одно мгновение. Невозможно было освоиться с мыслью, что у Алекс на самом деле рак и что доктор Герман действительно пытается вылечить его. — Сколько, . она здесь пробудет?

— Скорее всего до пятницы. Возможно, мы выпишем ее раньше, если все пойдет хорошо. Сейчас многое зависит от ее настроя и темпов восстановления. На самом деле это довольно простая операция, особенно если учесть, что в данном случае поражены в основном протоки. Мы удалили только саму грудь и почти не затронули нервов.

Сэм понял, что ему сейчас станет дурно. Он уже услышал гораздо больше, чем хотел.

— Я хочу, чтобы сиделки находились рядом с ней постоянно. Когда я могу ее увидеть?

— Не раньше вечера, когда ее перевезут из послеоперационной.

— Я приеду вечером, — отрывисто произнес Сэм.

Он посмотрел на врача долгим взглядом, не в состоянии поблагодарить его за то, что он сделал. Можно сказать, что он ее просто убил. — А вы будете сегодня разговаривать с Алекс?

— Сегодня вечером, когда она более или менее придет в себя. Если до этого момента что-нибудь случится, мы вам позвоним. Но я думаю, что осложнений не возникнет. Операция прошла безупречно мягко.

У Сэма схватило живот, когда он услышал эти слова. С его точки зрения, этот человек безупречно поработал мясником.

Доктор вышел из палаты, прекрасно понимая, почему муж Алекс настроен так враждебно. Оставив дежурной медсестре телефон офиса и телефон «Ла Гренуй», Сэм выбежал из больницы в полном неистовстве. Ему хотелось воздуха, пространства, хотелось видеть людей, которые ничего не потеряли, которые не были больны и не умирали от рака. Больше находиться в этом чудовищном месте он не мог. Подобно утопающему, на секунду вынырнувшему на поверхность, он глотнул холодного октябрьского воздуха. Это помогло — открывая дверцу такси, Сэм почувствовал, что снова приходит в себя.

Приказав водителю ехать прямиком в «Ла Гренуй», он попытался не думать о том, что Питер Герман сказал о его Алекс, о том, как мало им известно, о его надеждах, о лимфатических узлах, опухолях, анализах и биопсиях, о метастазах и химии.

Он не хотел больше слышать об этом. Ни единого слова.

Было время ленча, и «Ла Гренуй» был битком набит людьми. Сэм появился там около двух часов, чувствуя себя так, как будто он прилетел с другой планеты.

— Сэм, мальчик мой, где тебя носило? Мы напились как свиньи, пока тебя ждали, и если я сейчас не упаду со стула, я тебе что-нибудь закажу.

Как правило, их арабские клиенты не пили, за исключением тех не слишком религиозных и достаточно спокойных мусульман, которые, находясь за пределами своей страны, могли пропустить стаканчик-другой. Гости Саймона были все как на подбор красивыми и элегантными мужчинами, годами жившими в Париже и Лондоне. Они вкладывали кучу денег в мировой нефтяной бизнес. Сам Саймон был ровесником Сэма.

Плотно сложенный, голубоглазый, с волнистыми светлыми волосами, проплешины в которых из-за высокого роста были почти незаметны, он отличался налетом истинно британского аристократизма. Саймон был просто создан для твидовых костюмов, туфель ручной работы, до жесткости накрахмаленных рубашек и свиты из важных клиентов. Сэм постепенно пришел к выводу, что новый партнер ему скорее нравится, чем не нравится. У него было хорошее чувство юмора, и он явно стремился к тому, чтобы подружиться с Сэмом.

Дома у него осталась жена, с которой он разошелся, что, однако, не мешало им проводить вместе отпуск. По-видимому, это, был достаточно свободный союз. Трое его сыновей учились в Итоне.

Рядом с ним сидела молодая женщина, которую Саймон представил Сэму, — та самая выпускница экономического факультета Оксфорда. Ее звали Дафна. Это была очень красивая женщина, чуть моложе тридцати лет, с прямыми черными волосами до пояса — почти такого же цвета, как у Сэма. Высокая и гибкая, с белой кожей истинной англичанки, она смотрела на Сэма пляшущими от радости глазами. Казалось, она в любой момент может выкинуть какой-нибудь забавный фортель или сказать что-то невероятно смешное. Когда она через некоторое время отправилась в туалет, Сэм отметил про себя, что она обладает не только высоким ростом, но и очень красивой фигурой, что подчеркивала короткая, еле-еле прикрывавшая ягодицы юбка. Наряд Дафны был изысканным: изящная кожаная сумочка, короткое платье из черной шерсти, черные шелковые чулки и нитка жемчуга. Дух юности, интеллигентности и женственности исходил от этой девушки, и было совершенно очевидно, что все мужчины в «Ла Гренуе» сочли ее, просто великолепной.

— Хороша, да? — улыбнулся Саймон, увидев, что Сэм провожает ее полным восхищения взглядом.

— Да уж. Ничего не скажешь, ты умеешь выбирать себе помощников, — поддразнил своего нового партнера Сэм, размышляя о том, спал ли он с ней.

— Она очень умна, — тихо добавил Саймон, когда Дафна вернулась. — Видел бы ты ее в купальнике! А танцует она вообще как девочка с Бродвея.

Сэм заметил, что Дафна и Саймон обменялись взглядами.

Что бы это могло быть — дружба или сожительство? Или, может быть, только желание со стороны Саймона? В компании нескольких мужчин Дафна держалась очень свободно и с достоинством, и краем уха Сэм услышал, как она вела достаточно компетентную беседу о ценах на нефть с одним из арабов.

Для Сэма было просто счастьем оказаться здесь, среди занятых, здоровых и живых людей, и после чудовищного утра в больнице он чувствовал огромное облегчение. Но он понимал, что ему придется вернуться и встретиться с женой. В результате он выпил немного больше вина, чем следовало, и наобещал арабам с три короба. Впрочем, они скорее всего этого не заметили. Фирма Сэма им очень понравилась, они слышали самые положительные отзывы о ней от друзей и знакомых, и, казалось, они были очень довольны тем, что Саймон становится партнером Сэма.

Только вернувшись в офис и проведя встречу с адвокатами, Сэм начал спускаться с небес и вспомнил все, что предстояло пережить ему и Алекс. Он сидел и смотрел в пустоту, поглощенный мучительными раздумьями. Рак. Это слово приводило его в ужас.

— У вас неприятности?

Сэм не видел, кто вошел в его кабинет, и, подняв глаза, увидел Дафну.

— Да нет, не совсем. Простите. Я просто отключился. Чем могу служить?

— Вы выглядели каким-то встревоженным, когда пришли в ресторан, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

Ее длинные стройные ноги невольно привлекали взгляд Сэма. Красивые ноги в сочетании с умной головой встречались не так уж часто. Было трудно не влюбиться в нее, но Сэм прекрасно понимал, что она могла быть чьей-нибудь девушкой. Он никогда не изменял Алекс, но Дафна была такой молодой и красивой…

— У вас неприятности? — повторила она свой вопрос, забираясь в кресло.

Наверное, у меня это на лице написано, подумал Сэм.

— Да нет. Просто трудности, особенно в последние несколько дней. Сделка, над которой я работал, наткнулась на неожиданные препятствия. Но я вполне контролирую ситуацию.

Ему не хотелось говорить ей и вообще кому бы то ни было про Алекс. Не понимая почему, он начинал постепенно стесняться этого, как будто они сделали что-то ужасное, как будто они должны скрывать какую-то тайну — страшную тайну под названием «рак».

— Это бывает, — спокойно ответила она, оценивающе глядя на него. Она слегка раздвинула ноги, и Сэм попытался сделать вид, что не заметил этого. — Я хотела поблагодарить вас за то, что вы разрешили мне присутствовать при этой встрече. Видите ли, Саймон здесь человек новый, и он не всегда считает удобным сразу продвигать своих людей. Я постараюсь сделать так, чтобы вы не чувствовали, что вам приходится общаться со мной только из-за Саймона.

— Как долго вы его знаете?

Дафна казалась слишком молодой для того, чтобы находиться в длительных отношениях с кем бы то ни было, но Саймон сказал, что ей двадцать девять лет.

— Очень долго, — рассмеялась она. — Почти двадцать девять лет. Он мой двоюродный брат.

— Саймон? — смущенно переспросил Сэм. Он-то подозревал здесь отношения совсем другого плана. Конечно, все было возможно, но скорее всего между ними ничего не было. — Повезло ему, однако.

— Я в этом не уверена. На самом деле с моим братом у него гораздо более близкие отношения. Он всегда говорил, что я совсем еще ребенок. Только после того как я поступила в Оксфорд, мне удалось произвести на него какое-то впечатление. Мой брат на пятнадцать лет старше меня. Они с Саймоном очень увлекаются охотой в отличие от меня. — Дафна улыбнулась, и Сэм опять попытался не замечать красоты ее ног, которые ни секунды не оставались неподвижными. Казалось, в ней было что-то неустойчивое и живое, и Сэму внезапно пришло в голову, что было бы неплохо сделать ее своей сотрудницей. Саймон надеялся, что Дафна проработает с ним год, после чего она собиралась вернуться в Англию и поступить в юридический колледж. Странно, но в чем-то она напоминала ему Алекс, когда он только с ней познакомился — тот же огонь, те же пытливые, оживленные глаза.

— Вам здесь нравится? Я имею в виду в Нью-Йорке. Я не думаю, что он многим отличается от Лондона.

Большие города всегда полны жизни, радости и бодрости.

Как Дафна.

— Мне здесь очень хорошо, хотя я никого, кроме Саймона, не знаю. Он водил меня во всякие клубы, потому что он как бы опекает меня. Я подозреваю, что я для него большая обуза, но он очень терпелив.

— Я думаю, что никакая вы для него не обуза, наоборот, ему должно это нравиться.

— Да, он очень добр. Как и вы. Спасибо вам за то, что вы мне позволили здесь находиться.

— Я уверен в том, что вы станете очень выгодным приобретением для фирмы, — официальным тоном ответил Сэм. Они обменялись улыбками, и под восхищенным взглядом Сэма она вышла из его кабинета.

Очень скоро часы показывали уже пять часов, а потом и шесть, и Сэм не мог решить, что ему делать — то ли ехать домой к Аннабел, то ли вернуться в больницу к Алекс. Ему не хотелось будить ее звонком, тем более что, по словам врача, она может оказаться в своей палате не раньше семи. Так что он все-таки отправился домой, пообедал вместе с дочерью, посмотрел с ней телевизор, почитал на ночь и уложил. Кармен спросила, общался ли он с миссис Паркер, а Аннабел пожаловалась на то, что мама ей не позвонила. Сэм сказал, что у нее скорее всего целый день были переговоры, поэтому позвонить она не смогла, но прозвучала эта ложь как-то неубедительно — по крайней мере Кармен посмотрела на него с подозрением.

Она понимала, что что-то произошло. Утром Алекс ушла не с чемоданом, а с маленькой дорожной сумкой, и это Кармен тоже отметила.

В восемь часов вечера Сэм переоделся в джинсы. Ему не хотелось ехать в больницу. Он знал, что сделать это необходимо, но внезапно понял, что не хочет видеть Алекс. Она будет сонная, слабая, возможно, страдающая от боли, хотя врач и говорил, что проточные опухоли менее болезненны.

Если они отрезали ей всю грудь, то это, должно быть, очень больно. Мысль о том, что придется смотреть в глаза изуродованной жены, доводила его до тошноты. Кто должен сообщить ей страшные новости? А может быть, она уже знает?

Или чувствует?

Сэм вошел в больницу в сумрачном настроении. Поднявшись в унылую палату, он, к своему разочарованию, обнаружил, что Алекс уже проснулась. Она лежала на кровати, рядом стояла капельница, и пожилая сиделка рядом с ней читала журнал при свете лампы. Алекс тихо плакала и смотрела в потолок. Сэм не мог понять, почему она плачет: потому, что ей больно, или потому, что она уже все знает, — а спросить ее об этом он не решался.

Сиделка встретила его вопросительным взглядом, и Алекс объяснила, что это ее муж. Женщина кивнула и тихо вышла из палаты вместе со своим журналом, сказав, что будет в коридоре.

Сэм осторожно подошел к кровати и посмотрел на свою жену. Она была не менее красива, чем прежде, но усталое лицо ее заливала мертвенная бледность. Когда родилась Аннабел, Алекс выглядела примерно так же, за исключением того, что тогда глаза ее светились от счастья. Взяв ее правую руку в свою, Сэм заметил, что левый бок и грудь у нее крепко забинтованы.

— Здравствуй, моя девочка, ну как ты? — Сэм явно чувствовал себя не в своей тарелке, а Алекс и не пыталась скрыть слез. В глазах ее был немой упрек.

— Где ты был, когда я проснулась?

Неужели она уже долго лежит здесь в полном одиночестве? Ведь она должна была проснуться не раньше семи.

— Врач сказал, что ты придешь в себя только поздно вечером. А я решил побыть с Аннабел и подумал, что тебе бы хотелось именно этого.

В какой-то степени это было правдой, но на самом деле он просто не хотел возвращаться сюда. И Алекс это понимала.

— Я здесь с четырех часов. Где ты был? — Страдания сделали ее безжалостной.

— Я был на работе, а потом поехал к Аннабел. Я уложил ее, а потом поехал сюда. — Он произнес эти слова таким невинным и легким тоном, как будто он не мог появиться в больнице ни на минуту раньше.

— Почему ты мне не позвонил?

— Я думал, что ты спишь, — нервно ответил он.

Алекс посмотрела на мужа, и шлюзы открылись. Она плакала так, как будто никогда не сможет остановиться. Питер Герман зашел к ней после того, как она проснулась, и рассказал ей все про опухоль, про мастэктомию, про риск и опасность, про лимфатические узлы, которые он тоже частично удалил, про свои надежды на то, что, поскольку края опухоли были чистыми, можно было надеяться на ее локальный характер, про то, что через четыре недели начнется курс химиотерапии. Алекс подумала, что жизнь ее кончена. Потеряв грудь, она все еще могла потерять жизнь. Сейчас ее изуродовали, а в течение последующего полугода она будет ощущать себя безнадежно больной от химии. Может быть, у нее выпадут волосы, а после того как лечение закончится, она скорее всего не сможет иметь детей. Сейчас у нее было такое ощущение, что все пропало — в том числе и ее семейная жизнь.

Сэм даже не сидел рядом с ней, когда она пришла в себя. Он не присутствовал при ее разговоре с доктором, когда он сообщал ей эти чудовищные новости. Герман не захотел ждать с этим разговором, не захотел, чтобы она беспокоилась и задавала себе вопросы, чтобы сама обнаружила, что осталась без груди, или услышала это от медсестер. Он принадлежал к тем врачам, которые предпочитают говорить своим пациентам всю правду, что он и сделал. Алекс казалось, что он ее просто убил.

А Сэм никак не помог ей и не поддержал ее.

— Я осталась с одной грудью, — продолжала она говорить сквозь слезы, — у меня рак…

Сэм молча слушал ее, держа в объятиях, и тоже плакал. Он чувствовал, что не в силах справиться со всем этим.

— Мне так жаль… но все будет хорошо. Герман говорит, что удалил очаг.

— Но он не знает этого точно, — всхлипнула Алекс. — И потом, мне скорее всего придется пройти курс химиотерапии.

Я не хочу этого. Я хочу умереть.

— Ты не умрешь, — резко ответил Сэм. — Даже и не заикайся об этом.

— Почему? Интересно, что ты почувствуешь, когда посмотришь на мое тело?

— Мне станет очень горько, — честно сказал он, заставив ее заплакать еще сильнее. — Мне очень тебя жаль.

Это прозвучало так, как будто это была не его проблема, а, только ее. Сэму действительно было очень жаль свою жену, но он не хотел делить с ней этот груз. Когда его мать заболела раком, его отца это в конце концов свело в могилу. Нет, с ним этого не произойдет. В его сознании эти две смерти были связаны, и сейчас он боролся за собственное выживание.

— Ты больше никогда меня не захочешь, — вздохнула Алекс. Она сейчас была озабочена менее важными проблемами, чем он.

— Не говори глупостей. А как же «голубые» дни? — Сэму хотелось заставить ее улыбнуться, но ей стало только хуже, и она посмотрела на него с болью в глазах.

— Никаких «голубых» дней больше не будет. После химии я могу стать бесплодной. Чтобы не было рецидивов, мне нельзя беременеть в течение пяти лет. А через пять лет я буду слишком стара для того, чтобы иметь ребенка.

— Перестань видеть все в таком мрачном свете. Лучше попытайся расслабиться и увидеть в этом положительные стороны, — сказал Сэм, имитируя оптимизм, которого вовсе не испытывал. Но провести Алекс было нельзя.

— Какие положительные стороны? Ты что, с ума сошел?

— Герман говорит, что удаление груди может означать спасение твоей жизни. Это чертовски важно, — твердо сказал Сэм.

— А что бы ты, интересно, почувствовал, если бы потерял одно из своих яичек?

— Это было бы ужасно, так же как и то, что произошло с тобой. Я, как и ты, не хотел бы терять кусок своего тела. Но мы должны учиться видеть в этом хорошее.

Сэм пытался как-то скрасить ситуацию, но до Алекс его доводы не доходили.

— Ничего хорошего в этом нет. Есть я, твоя больная жена. В ближайшие шесть-семь месяцев мне будет трудно даже двигаться, я изуродована до конца своих дней и никогда не смогу иметь детей. И кроме всего прочего, болезнь может дать рецидивы.

— Что ты еще придумаешь, чтобы вогнать себя в депрессию? Как насчет геморроя и простатита? Ради Бога, Алекс, я знаю, что все это ужасно, но не воспринимай это как конец света.

— Это и есть конец света. И не учи меня, как ко всему этому относиться. Сейчас ты уйдешь отсюда и окажешься дома.

Ты завтра увидишь Аннабел, а я нет. Ты весь год будешь чувствовать себя превосходно, а когда ты завтра утром посмотришь в зеркало, ты не обнаружишь никаких изменений. А в моей жизни изменилось все. Так что не надо говорить мне, как мне воспринимать свое положение. Тебе этого не понять.

Алекс кричала на него, и Сэм поймал себя на том, что никогда не видел ее такой жалкой и такой злой.

— Я знаю. Но у тебя есть я, есть Аннабел, и ты так же красива, как и прежде. У тебя остается твоя работа и вообще все, что имеет ценность. Да, ты осталась без одной груди. Но ты могла попасть в аварию или родиться калекой. Ты не должна позволить этому разрушить твою душу. Ты не имеешь на это права.

— Я, черт возьми, имею право делать то, что я хочу. Оставь свои красивые слова.

— Тогда чего же ты от меня хочешь? — спросил вконец измученный Сэм, не зная, что сказать ей. Он не обладал способностью утешать; кроме того, он находился в таком месте и в такой ситуации, в которые он меньше всего на свете хотел бы попасть.

— Я хочу реальности, хочу симпатии. В последние две недели, когда я говорила тебе о том, что это может произойти, ты даже не слушал меня. Тебе не хотелось знать, как я себя чувствую, насколько я испугана тем, что меня ждало. Ты просто говорил банальности и вешал мне на уши лапшу. Да ты даже не соизволил появиться, когда врач рассказывал мне о моем диагнозе! Ты был на работе, проворачивал свои сделки, а потом поехал домой и смотрел этот идиотский ящик вместе с нашей дочерью, так что ты не имеешь морального права рассказывать мне, что я должна чувствовать. Да ты даже представить себе не можешь, что испытывает сейчас твоя жена!

— Ты права, — тихо сказал Сэм, пораженный ее злобой.

Она была обижена на всех, на все и на него, потому что изменить уже ничего было нельзя. — Я не знаю, что и сказать тебе, Ал. Я бы очень хотел, чтобы все было по-другому, но ты же знаешь, что это невозможно. И мне очень жаль, что я не приехал раньше.

— Мне тоже, — ответила она и снова начала плакать. Ей было так одиноко, так страшно. Она чувствовала себя совершенно беззащитной и беспомощной. — Что же будет? Как я смогу работать, быть твоей женой, воспитывать Аннабел?

— Тебе просто нужно делать то, что ты можешь делать, а все остальное пусть идет как идет. Хочешь, я позвоню тебе на работу?

— Нет. — Она жалобно взглянула на него. — Я сама позвоню в ближайшие несколько дней. Доктор Герман говорит, что во время химиотерапии я, возможно, смогу работать — все будет зависеть от того, как я буду себя чувствовать. Некоторые люди работают, но вряд ли среди них есть адвокаты. Может быть, я буду брать работу на дом.

Алекс просто представить себе не могла, как справится со всем этим. Шесть месяцев химии казались ей вечностью.

— Пока еще рано думать об этом. Ты только что перенесла операцию. Попытайся не брать все это в голову.

— И что же мне делать? Записаться в группу поддержки?

Врач говорил ей об этом, но она решительно отмела саму идею. Ей не хотелось общаться с другими несчастными.

— Попробуй расслабиться, — сказал Сэм, и Алекс ощетинилась, но тут в дверях внезапно показалась медсестра со шприцем в руках. Это была инъекция снотворного и болеутоляющего, распоряжение насчет которой было получено от Питера Германа, и Сэм сказал, что Алекс обязательно должна принять лекарства.

— Зачем? — вскинулась она. — Чтобы я перестала на тебя орать?

Она смотрела на него, как ребенок, и Сэм нагнулся и поцеловал ее в лоб.

— Да. Сейчас ты на некоторое время замолчишь и уснешь, а то ты себя совсем с ума сведешь.

Сегодня утром с ней случилось все то, чего она так боялась. И теперь ей предстояло научиться жить со своим диагнозом.

Перед ней лежала нелегкая дорога, и Алекс это понимала.

В отличие от Сэма, который все еще пытался отрицать весь ужас происходящего, она прекрасно видела все, что ее ждет.

«Я люблю тебя, Алекс», — сказал он после того, как ей сделали укол, но Алекс не ответила. Она еще не впала в дрему, но была слишком измучена, чтобы сказать, что тоже его любит. А через несколько минут она начала засыпать. Не сказав ему больше ни слова, она просто провалилась в сон, держа плачущего Сэма за руку. В своих бинтах, с волосами цвета пламени и навсегда изуродованным телом она выглядела такой усталой, такой грустной и заброшенной.

Сэм на цыпочках вышел из комнаты и сказал медсестре, что уходит. В лифте он задумался над тем, что ему сказала Алекс. Теперь он может выйти из больницы и отправиться домой. Это произошло с ней, а не с ним. По пути домой он понял, что с этим не поспоришь. У него ничего не отрезали, он был вне опасности. Ему нечего было бояться, кроме ее возможной смерти, о чем он даже думать не мог — настолько это было ужасно. Посмотрев в зеркало в одной из витрин, он увидел того же человека, что и утром во время бритья. Ничего не изменилось — за исключением того, что сегодня он утратил часть себя, ту часть, которая была связана с Алекс. Она уходила от него — постепенно, шаг за шагом, так, как в свое время ушли его родители, и Сэм не хотел, чтобы она и его утянула за собой. Она не имела права этого делать, не имела права ожидать, что и он умрет вместе с ней. Размышляя обо всем этом, Сэм шел домой так быстро, как только мог, как будто за ним гнались грабители или демоны.


Глава 5 | Удар молнии | Глава 7



Loading...