home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

Приход декабря ознаменовался обильными и никогда доселе в Столице не виданными снегопадами. Снег обычно шел ночью: уже к вечеру с неба начинали сыпать мелкие колючие снежинки, а когда совсем темнело, в свете фонарей кружились и танцевали лохматые белые хлопья. После полуночи снег валил уже непрерывно, укутывая Город пуховым одеялом, и к утру все вокруг сияло белизной в ярких лучах холодного зимнего солнца: на покатых крышах домов (карнизы которых были украшены бахромой крошечных сосулек) лежали огромные белые шапки, черные ветви деревьев гнулись к земле под весом пушистых гребешков, а на улицах было не пройти и не проехать из-за рыхлых, иссиня-белых сугробов, покрытых весело похрустывающей корочкой наста. Ступив на такой вот обманчиво твердый ледок, можно было провалиться в снег по пояс; колеса карет в сугробах увязали напрочь, и все надежды горожан возлагались на злых, как черти, дворников с их большими фанерными лопатами и Цех кузнецов, который грозился в спешном порядке наладить производство саней для муниципального транспорта.

Впрочем, если взрослому населению Столицы небывалые причуды зимы принесли одни только хлопоты, то ликованию детворы не было предела. Георгиевский спуск, став совершенно непреодолимым для карет и лошадей, мигом превратился в излюбленное место малолетних виртуозов лыж и салазок, а более пологие улицы Города за один день украсились кривобокими фигурами снеговиков, застывших, словно часовые, у ворот почти каждого дома. В городском парке из снега были воздвигнуты два бастиона, где с утра и до вечера кипели потешные сражения, а рядом с полем боя самодеятельные художники, испросив дозволения бургомистра, устроили выставку ледяных скульптур. По какой-то странной причине, все без исключения фигуры изображали магических тварей, и чем безобразнее была тварь на самом деле, тем удивительнее и чарующее выглядела она, будучи вырублена из глыбы сверкающего прозрачного льда. Достаточно заметить, что самым красивым обитателем ледяного зверинца был признан тролль восьми футов роста, ставший любимцем всех детей и ласково прозванный Клыкачом. Побывав на выставке вместе с Агнешкой и своими глазами увидев, как малышня обожает своего Клыкача, Феликс решил, что в мире что-то серьезно перевернулось: раньше тролли любили детей, но никак не наоборот! Причем тяга троллей к людскому молодняку всегда носила исключительно гастрономический характер, и именно эта склонность к каннибализму вкупе с угрожающим видом монстра вызывала у ребятни большее восхищение, нежели скрупулезная работа скульптора…

Как бы то ни было, но ледяной зверинец оставался самым популярным аттракционом в заснеженной Столице вплоть до того дня, когда погода испортилась. С северо-запада подул холодный порывистый ветер, небо затянуло седыми космами; сделалась метель, и Город утонул в снежной круговерти. Не стало ни дня, ни ночи — круглые сутки за окнами была серая каша. Загудело, завыло в трубах, подняло в воздух и развеяло в прах лежалые сугробы, хлестнуло по крышам и ставням черной крупой, и закачались, заскрипели деревья, рухнули неприступные снежные бастионы, попадали и разлетелись на мелкие кусочки ледяные монстры, и забушевала в ухоженных некогда парковых аллеях настоящая лесная пурга.

Три дня Город находился во власти стихии. Три дня никто и носу не высовывал на улицу. Закрылись лавки и трактиры, разошелся по домам магистрат, замкнулись двери цеховых мастерских, приостановилась учеба в Школе и гимназиях, и даже фабричные трубы перестали дымить! Буран захватил Столицу врасплох, посрамив все прогнозы, и безраздельно властвовал в ней на протяжении трех суток, гоняя по узким улочкам тучи сухого снега и сшибаясь на площадях пружинными спиралями вихрей.

На четвертый день все стихло: ударил мороз. Не тот легкий, игривый, щиплющий нос холодок, которым забавлялась зима до метели — а настоящий, лютый, трескучий мороз упал на Столицу, и впервые на памяти старожилов река покрылась толстым слоем темного, с алебастровыми прожилками, льда. Выглянуло в прорехи облаков стылое солнце, подернулся молочной дымкой Сивардов Яр, а оттуда туман пополз на Нижний Город, и воздух стал звонким и хрупким, и немыслимо было любое движение во всей этой звонкости и хрупкости, и даже дышать было боязно, ибо на вкус новый, стеклянной прозрачности воздух оказался колючим и обжигающим. А пока горожане приходили в себя после трехдневного неистовства метели, мороз крепчал с каждой минутой, и уже к вечеру его игольчатые лапы обхватили Столицу всю, целиком, от роскошных особняков Старого Квартала и до убогих заводских бараков на окраине Нижнего Города. За одну ночь иней на окнах превратился в ажурные узорчатые барельефы голубоватого льда; гибкие ветви плакучих ив во дворе Школы оделись в хрустальные футлярчики; припорошенные снегом черепичные крыши обледенели и оскалились острыми клыками мутно-сизых сталактитов… Утром стало ясно, что зима пришла в Город всерьез и надолго.

Тут же выяснилось, что не зря — и ох как не зря! — последние пару лет в Городе раскапывали то одну, то другую улицу, и укладывали в канавы толстые кишки труб, обмотанных каким-то мочалом, а потом еще и уродовали городской пейзаж приземистыми коробчатыми домиками из красного кирпича, увенчанными чрезмерно высокими дымоходами. Такие домики назывались «котельными», а сама новинка сезона (она же — придурь бургомистра, как окрестили этот проект горожане, возмущенные до глубины души видом канав посреди проспекта Свободы) именовалась «паровым отоплением» и, оставшись невостребованной прошлой зимой в силу своей дороговизны и очевидной бесполезности при теплой и сырой погоде, какая обычно и стояла в Городе всю зиму, в этом году с наступлением жесточайших холодов вдруг начала пользоваться небывалым спросом. Однако хороша ложка к обеду, и проводить в дома это самое паровое отопление при такой погоде оказалось решительно невозможно. Ретрограды и снобы, пренебрегшие новинкой прогресса, вынуждены были теперь пополнять запасы угля и дров по мигом взлетевшим ввысь ценам, и оставалось только тихо радоваться, что Сигизмунд еще летом озаботился оснастить здание Школы по последнему слову нагревательной техники. Весь июль и половину августа в Школе гремели кувалды, шкворчала ацетиленовая сварка и воняло карбидом — но зато теперь под каждым подоконником присоседился ребристый калорифер грязно-серого цвета, и буквально в первый же день лютого мороза эти непривычные агрегаты будто по волшебству налились теплом, а затем и вовсе раскалились до такого состояния, что даже руку к ним приложить стало нельзя!

Итак, благодаря предусмотрительности Сигизмунда, нынешней зимой в аудиториях Школы было жарко, как в финской бане. Феликс потел и с нетерпением посматривал на осиную талию песочных часов, где кружился водоворот мельчайших жемчужных песчинок. Песку в верхней половине стеклянного сосуда оставалось чуть меньше трети, когда Феликс сказал:

— Закругляемся, господа студенты!

Господа студенты еще ниже склонились над своими контрольными работами и еще старательнее заскрипели перьями. Феликс вытащил платок, промокнул лоб и обвел взглядом аудиторию. Студентов было десятеро: Сигизмунд всегда придерживался теории, согласно которой знания, получаемые слушателями лекций, обратно пропорциональны числу этих самых слушателей — не подкрепленная ничем, кроме личного опыта Сигизмунда, эта теория позволяла разбить полсотни первокурсников на пять групп и создать таким образом достаточное количество учебных часов. Обратной стороной такого решения была необходимость читать одну лекцию по пять раз кряду, а проведение семинаров вообще превращалось в пытку: на сегодня это была уже третья контрольная, и еще две предстояло провести завтра…

Из десяти взопревших (то ли от жары, то ли от усердия) борзописцев один лишь Патрик не проявлял признаков волнения по поводу истекающего вместе с песком времени, отведенного для завершения работы. Причиной спокойствия Патрика было то, что он закончил контрольную четверть часа назад, и теперь упорно таращился в окно, дабы не мешать своему соседу Олафу списывать. Двойное оконное стекло запотело изнутри и замерзло снаружи, утратив всякую прозрачность, а потому Патрика одолевала зевота, которую он отчаянно, но безуспешно старался подавить.

«Все-таки жаль, что Сигизмунд и слышать не хочет о вступительных экзаменах в Школу, — подумал Феликс. — Не для отсева, нет: просто если уж и делить студентов на группы, то почему бы не делать этого на основе предварительно полученного ими образования? Ведь бедняга Олаф с трудом читает по слогам, и даже списывать толком не умеет, а для Патрика и Себастьяна с их университетским образованием все эти лекции и семинары — давно пройденный этап… Кстати, а где Себастьян? Что-то он в последнее время редко появляется в Школе. Надо расспросить Патрика, в чем тут дело…»

— Все, господа, — сказал Феликс, когда последняя песчинка упала сквозь узкое горлышко. — Попрошу сдать работы.

Аудитория дружно вздохнула, и студенты, хлопая крышками парт и переговариваясь между собой, один за другим потянулись к кафедре, на которой вскоре выросла стопка исписанных листков.

— А теперь, — сказал Феликс, — раз уж у нас еще остается время до звонка, не устроить ли нам маленький блиц-опрос?

Ответом ему был общий стон.

— Ну-ну, не надо драматизировать, — усмехнулся Феликс. — Несколько легких вопросов из пройденного материала освежат ваши усталые мозги и придадут заряд бодрости, с которым вы и отправитесь на зимние каникулы. Если не ошибаюсь, в этом семестре я вас больше не увижу?

Одно лишь упоминание о грядущих каникулах привело студентов в состояние полнейшей неработоспособности: лица их приобрели мечтательно-рассеянное выражение, глаза затуманились, а всякие насущные проблемы вроде коварного опроса отошли в область чего-то далекого и нереального. Феликс усмехнулся.

— Итак, — сказал он, возвращая студентов на бренную землю, — если нет возражений, то мы, пожалуй, приступим…

Очнувшаяся от грез студенческая братия начала активно высказывать свои возражения и приводить сокрушительные доводы, из которых следовало, что конец третьей пары является, безусловно, наименее удачным временем для проведения как контрольных работ, так и опросов, и если контрольную бедные усталые студенты с горем пополам уже написали, то опрос сегодня будет явно лишним… Возражения и доводы были отклонены, как запоздавшие.

— Кто из вас, господа студенты, объяснит мне… — Феликс посмотрел на прикнопленную к доске карту Ойкумены, —…чем муниципальный тракт отличается от проселочной дороги?

Добровольцев, как всегда, пришлось назначать:

— Янис, окажите нам такую любезность!

Трое широкоплечих верзил, похожих друг на друга, как бобы из одного стручка, начали ожесточенно пихаться локтями, выясняя, кому из них следует назваться Янисом и попытаться ответить на вопрос. Наконец, один из близнецов встал, набычился, с видимым удовольствием поскреб в затылке и буркнул:

— Он больше…

— Кто? — удивился Феликс.

— Ну, большак… то есть это, тракт… муниципальный, — старательно выговорил Янис (если это взаправду был Янис — хотя особого значения это не имело).

— Ага… Что ж, в большинстве случаев муниципальные дороги действительно шире проселочных, да и вымощены не в пример лучше… А какими еще жизненными наблюдениями вы можете поделиться?

— О чем?

— О дорогах. Вы ведь приехали в Столицу по дороге, верно?

— Э-э-э… Ну да. Там столбы были, каждую милю! — вспомнил Янис. — Полосатые такие!

— Еще что-нибудь приметили?

Янис отчаянно замотал вихрастой головой, а один из его братьев несмело поднял руку.

— Да?

— Станции были… Где лошадей меняют.

— Замечательно. Таким образом, мы только что уяснили визуальные отличия муниципальных дорог от проселочных. Теперь я бы хотел услышать об юридических отличиях. Для затравки: является ли муниципальный тракт частью Метрополии?

— Да, — уверенно сказал Лукаш, человек без возраста и с очень тихим, мурлыкающим голосом.

— И что же дает этот статус?

— Там разбойников нет, — высказал предположение Винсан, анемичного вида парнишка из аристократической семьи. — То есть, они там, конечно, есть, но они не имеют права грабить, потому что их тогда ловят жандармы… — забормотал он, натолкнувшись на скептическую усмешку Феликса. — В смысле, должны ловить… А в феодах жандармов нет… — Он стушевался и сник.

— Я бы не стал полагаться на доблесть наших жандармов, — сказал Феликс. — Выражение «бандит с большой дороги» появилось не на ровном месте, и путешествуя по отдаленным уголкам Ойкумены, я бы вам советовал быть всегда начеку и к деревьям, случайно рухнувшим поперек тракта, относиться с недоверием. А вот где разбойников и правда нет, так это в феодах… Но мы отвлеклись. Вернемся к нашим дорогам. Еще мысли будут?

— По трактам дилижансы ездят…

— Да, но только между крупными городами. И если надо попасть в какой-нибудь медвежий угол, то лучше ехать почтовой каретой. А еще лучше заблаговременно выправить себе подорожную грамоту и ехать на перекладных, получая бесплатных лошадей на каждой станции… Но это детали. Каково же главное отличие муниципальных дорог? Да, Патрик?

— Это убежище, — сказал Патрик. — Будучи частью Метрополии, они обеспечивают защиту от магов. Когда герой находится на муниципальном тракте, маг не имеет права напасть на него или натравить свору прирученных тварей.

— Совершенно верно! — сказал Феликс. — Только следует всегда помнить, что бывают еще твари дикие и с юриспруденцией не знакомые… Впрочем, при появлении мага такие твари обычно забиваются в свои норы, и поэтому герой и впрямь находится в большей безопасности на дороге, чем в феоде, где его жизнь не стоит ломаного гроша. И это — тот маленький фактик, который когда-нибудь может вам очень пригодиться. Постарайтесь его не забывать.

— А если маг нападет на героя на дороге? — спросил Винсан.

— Так не бывает. Маги не нарушают конвенцию, — сказал Феликс и подумал: «Пора бы привыкнуть говорить о них в прошедшем времени…»

— Почему?

— Этот вопрос лучше адресовать мсье Огюстену, он разбирается в мотивах поступков магов куда лучше меня…

— Но если маг все-таки нападет? — не унимался Винсан, чья житейская наивность порой сменялась параноидальной мнительностью.

— Тогда надо будет достать меч и убить его, — доходчиво объяснил Феликс. — Или погибнуть, сражаясь.

Винсан пристыжено замолчал, и эстафету назойливых вопросов, имеющих своей целью заболтать Феликса и протянуть время до звонка, подхватила Хильда, миниатюрная немочка, приглянувшаяся Бальтазару еще в День Героя.

— А правда, что маги всегда жили в замках? — звонко отчеканила она.

— Нет. Это распространенное заблуждение основано на том, что практически в каждом феоде, если хорошенько поискать, можно найти как минимум один замок. Но большинство из них — это всего лишь руины, остатки малокофортабельных жилищ старинных баронов… Маг может жить где угодно: в уютном коттедже на берегу реки, в темной и сырой пещере, в деревенской хибаре или в подземелье полуразрушенного и давно пустующего замка… Хотя некоторые из магов действительно отстраивали древние здания — или же наоборот, сносили их до фундамента, чтобы воздвигнуть на том же месте точную копию средневековой крепости, только на этот раз с помощью магии или грамотных архитекторов, потому что традиции — традициями, а сквозняки — сквозняками!.. Делалось это, как правило, магами молодыми, стремящимися упрочить свое положение в новопокоренном феоде точным следованием устойчивому архетипу мага, как властелина в мрачной готической твердыне. Случались и самозванцы — например, в одном крохотном феоде на границе Австрии и Венгрии шайка жуликов выдавала себя за чиновников при замке великого и могучего мага Вествеста, которого никто и никогда не видел…

Феликс понимал, что идет на поводу у хитроумных студентов, задумавших сорвать опрос путем превращения оного в пустопорожний треп, но пресекать этот маленький бунт не собирался. «В конце концов, из моих рассказов они извлекут куда больше практической пользы, чем из уложения о дорогах и трактах», — рассудил он.

— А маг может поселиться в городе? — заинтересовался Патрик.

— На моей памяти был всего один такой случай… Некий швейцарец, родом, по-моему, из Женевы, приехав на учебу в Ингольштадт, вдруг открыл у себя магические способности, и, будучи по натуре своей трусоват, побоялся вступать в противоборство с кем-нибудь из магов за власть в феоде. Вместо этого он обосновался при университете и, не придумав ничего лучшего, взялся за сотворение гомункулюса. В результате на свет появился отвратительный кадавр, который сразу прибил своего создателя и принялся терроризировать окрестности Ингольштадта, а после — и все швейцарские муниципии… У меня ушло два года, чтобы выследить и затравить этого монстра. Но этот случай — скорее то самое исключение, которое подтверждает правило: маги сторонятся городов, и в первую очередь потому, что их присутствие там слишком легко обнаружить. Для этого достаточно спуститься в канализацию и проверить, не кишат ли там магические твари, без которых не обходится никакое колдовство. Ко всему прочему, маг, дерзнувший преступить конвенцию, в первую очередь становится объектом охоты своих коллег, а уже потом — героев. Возможно, именно поэтому мы так мало знаем о подобных эпизодах…

— Но как магам удавалось уничтожить ренегата, если им самим путь в город был закрыт все той же конвенцией? — спросил Патрик с недоумением.

— Видишь ли, — терпеливо сказал Феликс, — мы можем только догадываться о том, как на самом деле происходят схватки магов и переделы границ феодов. Единственное, в чем мы уверены — при магической дуэли реальное местоположение противников не играет никакой роли. Огюстен полагает, что сам бой магов недоступен восприятию простых смертных, и только по его отражениям, таким, как внезапное буйство природы — гроза, землетрясение, ураган и прочие бедствия — можно догадаться о том, что два могучих мага на разных концах Ойкумены занялись взаимоистреблением. Как я уже сказал, в деле построения гипотез о сущности магов Огюстену нет равных… Это уже звонок? — нахмурился Феликс, когда из коридора донеслось дребезжание колокольчика.

Судя по тому, как отреагировали на дребезжание господа студенты, это был именно звонок. Феликс когда-то читал об опытах профессора Павлова, который взялся доказать, что собаки одинаково реагируют как на еду, так и на звонок или свет, с которыми еда появляется. Он еще тогда подумал, что подобные издевательства над собаками излишни, ведь для подтверждения своей теории о рефлексах профессору достаточно было посетить любое учебное заведение и увидеть, какое сильное воздействие на студентов оказывает самый обыкновенный колокольчик.

— Всего хорошего, господа! — Феликс повысил голос, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание спешно покидающих аудиторию студентов. — Олаф, будь добр, открой фрамугу, пусть здесь немного проветрится! Патрик, задержись на минутку, а вы, Хильда, помогите мне снять карту…

Ногти Феликс стриг коротко, и выковыривать канцелярские кнопки ему было трудно, а обрывать и без того излохмаченные края ветхого учебного пособия он не хотел. Хильда справилась с этой задачей легко и быстро, и пока Феликс сворачивал карту в рулон, она пыталась разобрать полустертые каракули, обнаружившиеся на доске.

— Кенхр… фарей… дипсада… — шевелила губами она, водя пальцем по осыпающимся меловым загогулинам. — Ехидна… Сепс… Якул… Простер…

— Престер, — поправил ее Феликс.

— А что все это значит? — удивилась она.

— Это магические змеи, обитающие в ливийской пустыне. Судя по кошмарному почерку, это писал Леопольд. Он у вас еще не читает? Ах да, серпентология начинается со второго курса…

— Ну и как я буду это вытирать, если тряпка опять куда-то задевалась? — расстроилась Хильда.

— Надо проявлять изобретательность, — важно сказал Патрик, подходя к доске и убирая чернильницу в холстяной мешочек. — Вы хотели меня видеть? — обратился он к Феликсу.

— Да-да, — ответил Феликс, пытаясь удержать в руках стопку контрольных, журнал и рулон с картой. — Подержи вот эту ерунду, пока я… ага, спасибо!

— Какую такую изобретательность? — спросила Хильда, наивно хлопнув ресницами.

— О! — сказал Патрик. — Для героя изобретательность — это самое главное! — заявил он и перевернул доску на другую сторону.

При этом он едва успел отскочить в сторону, так как от резкого движения с доски сорвалось облако меловой пыли, и Хильда оглушительно чихнула. Исходя из количества разнообразных надписей и рисунков не всегда пристойного содержания, обратную сторону доски не вытирали на протяжении нескольких лет.

— М-да, — хмыкнул Феликс. — Изобретательный нынче пошел студент! Патрик, проводи меня до деканата, я хочу с тобой поговорить… А заодно помоги донести всю эту макулатуру.

Они вышли из аудитории, оставив девушку розоветь от смущения при виде рисунков, афоризмов и стихотворений, которые с легкостью опровергали теорию Огюстена о тяге к геройству, как сублимации полового влечения.

С чем-чем, а с влечением студенты Школы проблем не испытывали.


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава