home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

После третьей пары тишина в Школе приобретала совершенно другой оттенок. До этого в длинных и гулких коридорах царило обманчивое безмолвие, набрякшее сотней мелких звуков: где-то бубнили голоса, взвизгивал по доске мел, хлопала дверь, и кто-то дробно ссыпался по лестнице, или сдавленно кашлял в кулак, прочищая горло… Звуки эти отнюдь не нарушали тишины, но впитывались ею, вбирались без остатка и уплотняли ее субстанцию, будто накапливаясь для того, чтобы выплеснуться наружу во время коротенькой переменки, вскипеть и забурлить, прокатиться по Школе многоголосым гомоном, оборваться резким, отрывистым звонком, и снова утонуть в мягкой перине безмятежности, под которой пульсировал ритм нормальной жизни Школы.

А в два часа пополудни, когда учебный день можно было считать законченным, и студенты растворялись в воздухе с проворством, достойным лучшего применения, деловито шуршащее безмолвие сменялось зыбким, подрагивающим покоем пустых коридоров, где любой звук, будь то шарканье веника или скрип дверных петель, казался чем-то столь чуждым и неуместным, что существовал как бы сам по себе, вне пространства всевластной тишины, которая продолжала трепетать и мягко обволакивать Школу, игнорируя жалкие потуги людей остановить ее продвижение. Такое преображение тишины из деловой в сонную происходит, наверно, в любом крупном учреждении, когда его покидают люди; и если что-то и придавало разительности перемене школьной атмосферы, так это скорость, с которой она происходила.

Феликс и Патрик задержались у доски самое большее на полторы минуты. За это ничтожное время две сотни студентов успели выкатиться из аудиторий и с гулом пронестись по коридорам, заполонить лестницы и устроить толчею у гардероба, а потом — исчезнуть, сгинуть, пропасть без следа и заставить ломать голову над тем, куда могла в один миг подеваться такая орава будущих героев?! Но Феликс уже привык к тому, что студенты покидали здание Школы с куда большим энтузиазмом и расторопностью, чем приходили туда на учебу, и потому ломать голову над проблемой мгновенного исчезновения студентов он не стал, предавшись вместо этого смакованию тишины.

Он любил тишину. Любил и знал, умея различать десятки ее видов; а еще он берег ее по мере сил и возможности, понимая, сколь редкое это явление в большом городе. И потому в разговор первым вступил Патрик:

— А что, сессии у нас не будет? — спросил он.

— Как это не будет? Уже была, ты просто не заметил…

— В смысле? — опешил Патрик.

— Ты контрольную сегодня писал? Вот оценка за нее и будет итоговой за семестр. Вы по всем предметам уже написали, или осталось еще что-то?

— По истории еще нет… — машинально ответил Патрик. — То есть вместо экзаменов и зачетов у нас будут контрольные?

— А зачем нужны экзамены, если для продолжения учебы требуется всего лишь твердое желание стать героем?

— Не понял… — открыл рот Патрик. — Это даже если я «пару» схвачу за контрольную, ничего пересдавать не надо?!

— Сигизмунд считает, что для героя образование далеко не самое главное, и я склонен с ним согласиться. Героем может стать каждый, будь он семи пядей во лбу или полный тупица — это главный принцип Школы. Ее и создали-то для того, чтобы хоть как-то контролировать численность и местопребывание героев, а также координировать их действия. А образование — это так, больше для проформы… Помнишь, что я говорил вам тогда, после церемонии? Отсев неспособных, вот что важно! Ну и азы полезных знаний для тех, кто не заканчивал Мадридский университет…

Они уже приблизились к дверям на центральную лестницу, и так как здесь их дороги должны были разойтись — Феликсу предстояло подняться на этаж выше, а Патрику наоборот, спуститься в вестибюль — они остановились и продолжали беседу на месте.

— Так что же это получается? Для героя упрямство важнее мозгов?!

— Именно так, — кивнул Феликс. — Это немолодые и отвоевавшие свое герои, уйдя на покой, начинают классифицировать драконов и вампиров, и писать о них научные монографии. А практикующий герой должен знать только как этого дракона или вампира убить, и быть готовым отдать свою жизнь, пытаясь это сделать. Все прочее — суета и словоблудие…

— Блеск! — восхитился Патрик.

— Только я тебя умоляю, — просяще сказал Феликс, — не распространяйся об этом в беседах со своими однокурсниками. Успеваемость и так хромает на обе ноги…

— А Себастьяну можно? Пусть порадуется, а?

— Вот как раз о нем я и хотел с тобой поговорить, — сказал Феликс серьезным тоном. — Что-то многовато он стал пропускать… В чем дело, ты не в курсе?

Вопрос застал Патрика врасплох. Он замялся, мучительно подыскивая слова и выдавливая их из себя с видом человека, врать не умеющего и не желающего, но вынуждаемого к этому обстоятельствами:

— Он… болеет. Простуда, и жар… Доктор прописал ему покой, и он… ну, решил отлежаться, чтобы, значит… А потом у него начались… эти, как их… осложнения — нет-нет, ничего серьезного! просто… затянулась болезнь. Ну, вы же понимаете, какой может быть покой в общаге!

— Вы все еще живете в общежитии? — спросил Феликс. Ему было больно видеть, как изворачивается Патрик, и он предпочел сменить тему разговора, сделав себе зарубку на память: о Себастьяне надо будет навести справки.

«Знаем мы эту простуду, — ворчливо подумал он. — И колющую простуду знаем, и режущую, и сквозную, и проникающую… Во что он еще вляпался?! Только бы обошлось без трупов, Себастьян слишком хорошо фехтует! — испугался вдруг он. — Хотя нет… После моего рассказа о кодексе героев?.. А, Хтон вас возьми!..»

— …даже весело, — продолжал увлеченно рассказывать Патрик о быте студенческого общежития. — В Мадриде Бальтазар снимал для нас квартиру, а что это за студент, который не жил в общаге? И потом, вы же понимаете, приезжать по утрам в Школу в карете вместе с драконоубийцей и живой легендой…

— А что, Бальтазар уже стал живой легендой? — обрадовался Феликс, усилием воли отгоняя мысли о таинственной болезни Себастьяна.

— А как же! Последний из драконоубийц! Да о нем такие слухи ходят! Драконов убивал, девиц спасал, магов истреблял, самому Хтону чуть голову не отрубил! Ха!

Феликс поглядел по сторонам, убедился в том, что они одни в коридоре, и сказал, понизив голос:

— Видишь ли, Патрик… Бальтазар действительно герой, драконоубийца и, быть может, легенда для студентов… Но еще он — пожилой и очень одинокий человек. И то, что вы отказываетесь жить с ним в одном доме, его по-настоящему обижает. Он никогда этого не проявит, но… Ты понял, что я хочу сказать?

Понял ли его Патрик, так и осталось невыясненным. Сам же Феликс в очередной раз убедился, что, будучи хорошим преподавателем, можно быть еще и посредственным педагогом, забывая элементарные истины вроде той, что в двадцатилетнем возрасте из всех нравоучений наиболее болезненно воспринимаются нравоучения справедливые… После попытки вразумления заблудшей молодости, последняя в лице Патрика то ли смутилась, то ли обиделась, скомкано попрощалась, и оставила умудренную старость в одиночестве на лестничной клетке. Феликс вздохнул, мысленно обругал себя за неуклюжесть в малопочтенном стремлении сунуть нос в чужие дела, поправил под мышкой рулон карты, чуть не рассыпав при этом пачку контрольных, и начал подниматься по лестнице.

Лестница была пуста, и это было прекрасно. Всего десять минут назад, во время массового исхода студентов, Феликса непременно толкнул бы под локоть какой-нибудь бесцеремонный торопыга, утративший не только благоговейный трепет, но и элементарное уважение к благородной профессии героя — подобная метаморфоза происходила со многими студентами как раз к концу первого семестра, когда они решали раз и навсегда поставить крест на своей детской мечте о борьбе со Злом, и забросить нудную и бесполезную учебу, подыскав себе другое, более взрослое занятие. После зимних каникул первый курс редел практически вдвое, и Феликс обычно терпеливо сносил дерзости от разочаровавшихся юнцов, но сегодня, после трех контрольных работ, которые еще только предстояло проверить, его миролюбие могло и не перенести дополнительной проверки…

Да, лестница была пуста и безмолвна. Но не успел Феликс обрадоваться возможности остаться, пусть ненадолго, наедине с тишиной и своими мыслями, как где-то на третьем этаже скрипнула дверь и раздались голоса, причем голоса громкие, насыщенные эмоциями и смутно знакомые. Феликс замедлил шаг и прислушался.

Первый голос он узнал сразу, да и мудрено было бы его не узнать — ведь это был голос Сигизмунда, причем с той слегка высокомерной и надменной интонацией, которой старик не пользовался уже лет двадцать, с тех самых пор, как оставил преподавание и посвятил себя административной работе. Слов было не разобрать, но если уж Сигизмунд снова прибег к надменно-холодному тону, то это означало, что он в высшей степени разгневан. Феликс поежился, припомнив далекие годы своего ученичества и неповторимые разносы от старого педанта, и посочувствовал его теперешним собеседникам, заодно попробовав угадать, кто же эти несчастные жертвы, и почему их голоса тоже звучат очень знакомо?

Жертвы избавили его от необходимости напрягать память, появившись на лестнице собственной персоной. Первым страдальцем оказался господин префект жандармерии, одетый в парадный мундир с аксельбантами, эполетами и прочей мишурой; а вторым был глава Цеха механиков в угольно-черной мантии, на которой посверкивали маленькие золотые пуговки-шестеренки — эмблема Цеха. И надобно заметить, что вид у обоих был самый что ни на есть жалкий, несмотря на всю торжественность их убранств.

Грубое и пористое, как пемза, лицо господина префекта, обрамленное густыми курчавыми бакенбардами, в данный момент исходило багровыми пятнами, которые медленно расползались от картофелеобразного носа на вислые бульдожьи щеки и приземистый лоб; господин же главный механик, напротив, был крайне бледен, и цветом кожи напоминал вяленую рыбу. Маленький, скошенный подбородок цеховика предательски дрожал, а глазки растерянно помаргивали, и из этого можно было сделать вывод, что за минувшие двадцать лет Сигизмунд не только не утратил, но и довел до совершенства свое умение повергать людей в трепет силой одного своего слова.

Поглощенные своими заботами, обе жертвы словесной порки прошагали мимо Феликса, не удостоив его даже взглядом, на что он, собственно, и не очень-то рассчитывал, понимая, в каком состоянии они сейчас находятся: господин префект маскировал свою оторопь при помощи грузной и тяжелой походки, призванной создать видимость утраченного самоуважения, а цеховому главе было уже не до таких тонкостей, и потому он мелко семенил рядом с коренастым жандармом, временами пытаясь что-то заискивающе промямлить, и совершенно не заботясь о том, как это будет выглядеть со стороны.

А выглядело все это очень и очень странно. Менее всего на свете Феликс ожидал увидеть этих двух людей в Школе в день, отличный от Дня Героя, и уж совсем немыслимо было представить себе, каким образом им удалось навлечь на себя гнев Сигизмунда. Оставался только один, и очень простой способ это выяснить…

— Опять?! — проскрежетал Неумолимый Пилигрим, когда Феликс отворил дверь деканата. — Ох, Феликс, голубчик, извини, — быстро смягчился он. — Я было подумал, что эти скудоумцы решили вернуться… Чтоб их Хтон побрал! — снова повысил голос он.

«Ого! — мысленно присвистнул Феликс, украдкой разглядывая лицо Сигизмунда. — Поминать Хтона всуе старик ой как не любит… Как же это они умудрились-то? — Он постарался вспомнить заученные со студенческой скамьи приметы: — Правое веко не дергается, жилка на виске пульсирует, но не сильно, поясницу он не потирает… пожалуй, можно рискнуть!»

— А чего им было надо? — спросил Феликс и тут же пожалел, что спросил: жилка на виске Сигизмунда снова затрепыхалась, и веко опасно прищурилось, а хуже всего было то, что старик оскалил желтые зубы и заговорил саркастическим тоном.

— Надо? Ты спрашиваешь, что им от меня было надо?! — Годы взяли свое: рецидива приступа ярости не вышло, и Сигизмунд, вздохнув, сбавил обороты: — Ладно. Я тебе расскажу. Ты мне, конечно, не поверишь, я и сам до конца поверить не могу, но я тебе расскажу. Ты готов? Тогда слушай. Эти… эти… эти безмозглые, пустоголовые, самоуверенные, напыщенные… — со вкусом начал перечислять он, — зазнавшиеся и окончательно обнаглевшие кретины явились ко мне за помощью!

— Ну и?..

— Не нукай, я тебе не лошадь! — окрысился старик.

— Извините…

— Кгхм, — прочистил горло Сигизмунд. — А, чего уж! Это ты меня, старика, извини. Кричу тут на тебя, злость срываю… — Он пригладил рукой растрепавшиеся волосы и сказал совсем уже спокойно: — Давно меня так никто не выводил… В общем, слушай. Минут эдак десять назад, сюда, в деканат Школы героев, заявляются префект жандармерии и глава Цеха механиков. Без, разумеется, предварительной договоренности. Они отрывают меня от работы и доводят до моего сведения, что сегодня, в семь часов вечера, в Городе состоится некое массовое мероприятие. Причем настолько массовое, что жандармерия не в состоянии обеспечить порядок на улицах…

— Какое еще мероприятие? — нахмурился Феликс.

— Феликс, мальчик мой, ну откуда мне знать? То ли демонстрация, то ли народные гуляния… Да и какая разница?! Ты меня не перебивай, пожалуйста, а то я еще раз сорвусь… Словом, господину префекту пришло в голову обратиться за помощью ко мне. Не могу ли я, в виду особых обстоятельств, поспособствовать силам охраны правопорядка? Каким же образом, вопрошаю я? О, от вас потребуется сущая малость, отвечают они мне. Я, всего-навсего, должен приказать студентам Школы (желательно всем) при оружии и в полной боевой готовности поступить в распоряжение самого господина префекта.

Феликс так и сел.

— В качестве… э… как же он назвал… вот: добровольных дружинников! А уж за префектом дело не станет, он ими распорядится по своему усмотрению и на благо общества. Тут в разговор вступил этот заморыш из Цеха механиков, и пообещал утроить финансирование Школы, если я соглашусь на предложение господина префекта. Вот и все. Остальное тебе известно.

Феликс почесал бровь и попытался осмыслить услышанное. Получалось плохо.

— Они что… совсем? — сказал он с недоумением и покрутил пальцем у виска. — Или наполовину? Они нас за наемников держат?!

Сигизмунд благосклонно покивал.

— Я и сам удивляюсь, — сказал он, — как я их с лестницы не спустил?

— Погодите… — проговорил Феликс. — А что за гуляния-то? В смысле, массовое мероприятие? Я первый раз слышу…

— А, — махнул рукой Сигизмунд. — Декабрь! — изрек он таким тоном, словно это все объясняло.

— Что — декабрь?

Сигизмунд раздраженно крякнул и снизошел до пояснений:

— Конец года. Начало холодов. Лучшее время для массовых психозов: зима уже началась, а конца-края ей не видать, и неизвестно даже, будет ли он, этот конец. Вспомни историю: в декабре друиды отмечали зимнее солнцестояние, римляне устраивали сатурналии, у иудеев была ханука, у мусульман — рамадан, а христиане праздновали рождество своего мессии. Тенденция налицо. И то, что мы считаем себя цивилизованными людьми, вовсе не мешает устраивать декабрьские гуляния с факелами, плясками и песнопениями… А впрочем, это все мои домыслы, но выяснять, насколько они далеки от истины, я не намерен!

— Вы все еще изучаете древние формы мракобесия?

— Не такие уж они и древние… Все названные секты существуют до сих пор, и хотя не обладают таким влиянием, как прежде, но сдается мне, они просто ждут своего часа… Прямо как я — ты же знаешь, заговаривать со мной о религиях, это все равно что спрашивать Бальтазара о драконах. Потом будешь жалеть, что связался, — усмехнулся Сигизмунд.

— Да, — вдруг вспомнил Феликс, — а Бальтазар еще не ушел?

Вытянув шею и проведя длинным желтым пальцем по строчкам, Сигизмунд изучил расписание, лежавшее под стеклом на столе, и сказал:

— У него сегодня четвертая пара. Фехтование. — Он пошамкал губами и добавил, насупившись: — И если ты намерен с ним встретиться, окажи мне услугу, напомни ему, пожалуйста, что книги в библиотеку надо возвращать вовремя! — В конце фразы его голос опять поднялся до скрежета.

— Сделаю, — кивнул Феликс, пряча улыбку. Среди многих привычек старого педанта, успевших войти в фольклор Школы, именно строгая требовательность по части библиотечного фонда пользовалась наименьшей популярностью среди студентов; и если Бальтазар по наивности полагал, что звание героя и драконоубийцы дает ему какие-либо привилегии в пользовании библиотекой, то в самом скором времени ему предстояло жестоко разочароваться. И Феликс втайне обрадовался, что именно ему выпала возможность поставить на место зазнавшегося испанца.

«А нечего лезть в живые легенды!» — мысленно ухмыльнулся Феликс.


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава