home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


6

Пока Феликс с Агнешкой обходили дом, дергая за цепочки и укручивая краники газовых рожков, Бальтазар и Огюстен совершили экспедицию в погреб, где долго гремели впотьмах, добыв в результате два разлапистых чугунных шандала и затянутый паутиной канделябр. Испанец также прихватил с собой бутылочку бургундского, на случай, если бдение при свечах затянется, а Огюстен не только умудрился ничего не разбить, но и откопал где-то старую керосиновую лампу с закопченным стеклом. Керосина, правда, в доме не нашлось, зато свечи у Освальда всегда водились в избытке.

Когда Феликс уложил спать внезапно уставшую внучку и спустился в столовую, он увидел, как Бальтазар и Огюстен, забыв на время о взаимной антипатии, дружно нанизывали жирные на ощупь стеариновые свечи на ржавые иглы шандалов. Последний огарок Бальтазар воткнул в горлышко опустевшей бутылки из-под «Гленливета», и комната преобразилась в мерцающем свете двух дюжин крошечных огоньков. Потолок сразу стал выше, углы утонули в полумраке, и через весь ковер протянулась ажурная тень от каминной решетки, за которой по-прежнему жарко потрескивали сосновые поленья. Даже слишком жарко: не привыкшего к физическому труду Огюстена поход в подвал вымотал совершенно, и он, взмокнув в своем сюртуке, устало рухнул в кресло и вяло взмахнул рукой в сторону закупоренной сургучом бутылки коньяка:

— Бальтазар, окажите любезность…

То ли опыта у испанца было побольше, то ли перемена освещения сыграла с ним шутку, напомнив о задымленных тавернах и кабаках, где с сосудами живительной влаги особенно не церемонились, но бутылку Бальтазар открыл моментально, отбив сургуч об декоративный лепесток шандала и вытащив пробку зубами, после чего разлил коньяк по бокалам, подхватил один из них под округлое брюшко и сказал меланхолично:

— Подонки…

Огюстен свой бокал взял двумя пальчиками за тонкую ножку, слегка взболтал, полюбовался отблесками пламени сквозь маслянистые разводы на хрустале, пригубил коньяк и точно так же, двумя пальчиками, отправил в рот кусочек ветчины. Старательно прожевал, облизнул губы и согласился:

— Мерзавцы! Негодяи! О чем они вообще думают?!

Феликс, растрогавшись от столь идиллической картины, подошел к окну и посмотрел на улицу. Фонари, как и следовало ожидать, не горели, а окна дома напротив разглядеть было невозможно из-за серой мглы, взбитой порывами ветра в мутную круговерть. «И охота же им в такую погоду ходить на демонстрации», — подумал Феликс и задернул шторы. Боммм! — сказали часы в передней, начиная отбивать семь.

— Подумать страшно, сколько людей может задохнуться, когда эти сволочи включат газ! — возмущался Огюстен. — А сколько вспыхнет пожаров! Кошмар!

— Вы мне лучше скажите, чего им неймется? — лениво спросил Бальтазар.

— Чего им неймется?! — воскликнул Огюстен, и Феликс понял, что перемирие окончено. — Вы спрашиваете, чего им неймется? А вы хотя бы представляете себе, сеньор мелкопоместный дворянин, каковы условия жизни заводских рабочих?! Что это такое — вкалывать по шестнадцать часов в день, зарабатывать десять цехинов в месяц и даже не иметь возможности их потратить, так как по сути эти рабочие есть самые обыкновенные рабы, они даже живут на территории фабрик, по двести человек в одном бараке, и не отапливаемом, прошу заметить, бараке!!!

— Ну и что? — пожал плечами Бальтазар. — В феодах им было бы хуже…

— Конечно же! «В феодах им было бы хуже»! И это, по-вашему, повод, чтобы обращаться с людьми, как со скотом?! — взвыл Огюстен.

— Огюстен, — мягко сказал Феликс. — Если ты не заметил, то моя внучка только что легла спать. Она неважно себя чувствует, и если ты своим криком ее разбудишь…

— Понял, — просипел Огюстен. — И так уже голос сорвал… — Он отправил в рот кружок лимона и покачал перекошенной физиономией. — Уф! Кислятина…

Бальтазар снова наполнил бокалы и степенно сказал:

— Я не припоминаю, чтобы крестьян кто-то силком тащил в города или заставлял идти на фабрики. Это их решение, они его приняли, чего уж теперь кулаками махать? Хотя, — миролюбиво заметил он, — в чем-то вы правы… — От неожиданности Феликс поперхнулся сыром. — Меня самого раздражают эти фабрики, мануфактуры и прочие вонючие постройки в окрестностях Столицы. Неужели нельзя обойтись Цехами и надо возводить эти циклопические сооружения?

— Ха-ха! — сказал Огюстен и расстегнул жилет. На лбу француза сверкали крупные бисерины пота. — А вы знаете, дорогой мой сеньор Бальтазар, что одна текстильная мануфактура производит за месяц больше сукна, чем все столичные мастерские Цеха ткачей — за год?

— Но раньше мы как-то обходились без мануфактур… — заметил испанец.

— Ра-аньше, — насмешливо протянул Огюстен, — раньше и девушки были моложе, и трава зеленее… Раньше были чудовища, которые контролировали прирост населения, и были маги, которые не позволяли крестьянам высовывать нос за пределы родных деревень. Потом чудовищ и магов объявили Злом и истребили, результаты чего мы и пожинаем сегодня. Раньше Злом были маги, скоро Злом окрестят фабрикантов. И тоже истребят. Если смогут. Начало этого увлекательного процесса мы имеем возможность наблюдать воочию…

— При всем моем уважении к вашим несравненным аналитическим способностям, — сказал Бальтазар, тщательно выговаривая слова, — должен напомнить, что в вопросах природы Зла вы разбираетесь столь же хорошо, как я — в китайской опере…

В голосе Бальтазара появилась опасная вкрадчивость, которая заставила Феликса вмешаться:

— А если вы спросите меня, то я считаю, что во всем виновата погода…

— Это еще почему? — нахмурился Огюстен.

— Посуди сам: во время метели фабрики не работали, так? И вместо того, чтобы вкалывать по шестнадцать часов в сутки, угнетенные труженики бездельничали и слушали смутьянов, подосланных цеховиками. Началось… э… брожение умов, и в итоге сегодня ночью у жандармов будет много работы. Хотя Сигизмунд полагает… — И Феликс слегка заплетающимся языком изложил вкратце мысли Сигизмунда о сакральной природе декабря.

Какое-то время оба гостя смотрели на него уничижительным взглядом, как на ребенка, влезшего в разговор взрослых, а Феликс с невинным видом пил коньяк и жевал сыр. Потом Огюстен, смекнув, что его и Бальтазара опять развели по углам, заявил беспечно:

— Старый добрый Сигизмунд! Все на свете готов объяснить мистикой! А хотите, я сейчас докажу, что во всем виноваты герои?

— Докажи, — милостиво разрешил Феликс.

— С удовольствием. Итак, ты говоришь, что… э… брожение умов было вызвано кучкой проходимцев, нанятых цеховиками. Замечательно! Теперь объясни мне, с какой стати рабочие после шестнадцатичасовой смены станут вдруг прислушиваться к призывам наемных смутьянов? Да у них же на морде написано — жулье! Ан нет. Прислушались. На площадь вышли. Это в такую-то погоду, когда собаку на улицу выгонять жалко! Представь себе: жили себе тихо-мирно, пахали как проклятые, и утешали друг дружку тем, что в феодах было хуже. Потом пришел смутьян, залез на бочку, толкнул речь и толпа отупевших от каторжного труда рабов моментально превратилась в грозное политическое оружие — настолько грозное, что даже его создатели, цеховики, оказались не в состоянии его контролировать. Фантастика!

— Я же не говорю, что все было именно так… — лениво возразил Феликс.

— А именно так все и было! — с жаром воскликнул Огюстен. — Я не оспариваю твою версию, напротив, мне она представляется наиболее вероятной, но я хочу понять — почему это произошло? С какой стати тысячи изнуренных людей пошли следом за проходимцем, который никогда не держал в руках инструмента тяжелее вилки? Кем он стал для них?

— И кем же?

— Героем! — торжественно возвестил Огюстен. — Они долгие годы жили в рабстве. Они свыклись с мыслью, что люди бывают маленькие, как они, и большие — как маги, которые их порабощают, и герои, которые их освобождают. А сами они — никто, толпа, их дело сидеть и ждать, пока их поработят или освободят. А кто их приучил к такой мысли? Вы! Вы, господа герои, профессиональные победители чудовищ и убийцы магов. Зачем им, маленьким слабым человечкам, напрягаться и вспоминать о чувстве собственного достоинства и элементарном инстинкте самосохранения, когда на то есть герои? Такие славные парни, что защищают справедливость, борются со Злом и постоянно суют свой нос в чужие дела! Кикимора в болоте завелась, детишек таскает? Пиши жалобу в ближайшую командорию, приедет герой и всех спасет. Маг распоясался, вампиром обернулся и кровь из людей пьет? Пиши жалобу, герои разберутся! Фабриканты обнаглели, детей к станкам ставят?.. Терпи. Фабрикантами герои не занимаются. Брезгуют мелочевкой. Им троллей да гоблинов подавай, а уж с фабрикантами вы, ребята, сами… А что они сами могут? Они люди маленькие, их дело — героя ждать. А проходимец он, или настоящий драконоубийца — дело десятое…

Бальтазар хмыкнул, а Феликс спросил:

— Ты действительно не видишь разницы между проходимцем и героем?

— Я — вижу. А толпа — нет. Толпе нужен герой. Точка. Когда настоящего, дипломированного героя под рукой не оказывается, толпа выбрасывает наверх первого попавшегося жулика…

— А зачем? — перебил Феликс.

— Что — зачем?

— Зачем толпе нужен герой?

— Чтобы вести ее за собой, разумеется! — удивился Огюстен.

— Бальтазар, — обратился Феликс к драконоубийце, — скажи мне, как другу… За всю твою долгую и трудную карьеру героя тебе приходилось водить за собой толпу? Ну хоть один разочек?

— Было дело, — кивнул испанец, изучая бутылку бургундского. — Как сейчас помню: я впереди, на белом коне, а они за мной, с дрекольем… Чуть не догнали, сукины дети… Куда ты штопор задевал?

— Я же в фигуральном смысле! — возмутился Огюстен.

— Ах, в фигуральном… — усмехнулся в усы Бальтазар, вкручивая штопор в пробку.

— В фигуральном смысле, милый мой Огюстен, — сказал Феликс, — мы, герои, тоже люди маленькие. Вон у меня неделю назад кран на кухне сорвало. Вода — фонтаном! А пришлось сидеть и ждать, пока придет слесарь и починит…

— При чем здесь это?! — кричал Огюстен, но Феликс его уже не слушал. Вечер, начатый с глотка шнапса, продолженный хересом за обедом, виски — после обеда и коньяком перед ужином, было бы крайне неразумно завершать легким вином, и от бургундского Феликс отказался: он и так уже осовел от выпитого и начинал клевать носом, соскальзывая в полудрему. К тому же, Бальтазар сегодня был на удивление миролюбив, и на наскоки Огюстена отвечал рассеянно и невпопад, тем самым совершенно дезориентируя задиристого француза, и Феликс позволил себе расслабиться.

Он уснул, и впервые за последние тридцать лет увидел сон. Он не запомнил его — видение изгладилось из памяти в момент пробуждения, и он долго потом пытался вспомнить, что ему снилось, но все усилия были тщетны, и в душе осталось только смутное, неуверенное ощущение, что он забыл что-то такое, что могло изменить его жизнь…

Он проснулся с металлическим привкусом во рту. В комнате было темно. Свечи укоротились почти вдвое, и бутылка из-под виски покрылась бугристыми и похожими на кораллы наростами расплавленного стеарина. Камин едва тлел; Бальтазар и Огюстен перебрались за обеденный стол и, отодвинув пустые тарелки, продолжали заниматься каждый своим делом: Огюстен рассуждал о том, зачем на самом деле нужны герои, а Бальтазар приканчивал бургундское. В торце стола Феликса дожидался его ужин: салат с тресковой печенью и холодная телятина.

— А, проснулся! — обрадовался Огюстен. Его уже порядком развезло от выпитого, и он чересчур размашисто жестикулировал. — Что это за хозяин такой, что напивается раньше гостей? Непор-рядок!

Бальтазар был еще более-менее трезв (сказывалась многолетняя практика), но уже достаточно угрюм, чтобы даже у Огюстена пропала охота его провоцировать. Феликс потер глаза, встал с кушетки и с хрустом расправил плечи.

— Прислугу мы отправили спать, — доложил Огюстен. — Ты не против? Вон твой ужин!

— Спасибо… — сказал Феликс и не узнал собственного голоса. — Кгхм! Бальтазар, плесни мне вина, будь добр…

В комнате чего-то не доставало. Что-то было не так, как раньше, но Феликс не мог понять, что? Он подошел к камину и поворошил кочергой серебристую коросту пепла, взметнув в дымоход сноп искр. Потом подбросил в огонь дров, и камин снова весело запылал. Но чего-то по-прежнему не хватало…

«Часы, — сообразил он. — Часы в прихожей остановились. Раньше тикали, как метроном, а теперь стало тихо. Надо завести!»

Часы купила Ильза, которой периодически изменял ее вкус к дорогим и некрасивым вещам, и она, пускай и по ошибке, приобретала предметы, на которые можно было смотреть без содрогания. Большие напольные часы с боем были как раз таким случаем: из темного полированного дерева, с матово поблескивающими гирями, римскими цифрами на циферблате и похожим на гитарный гриф маятником, часы выглядели солидно и уверенно, не бросаясь в глаза показной роскошью.

Сейчас оба бронзовых цилиндрика опустились только до середины положенной им дистанции, но маятник висел неподвижно. Феликс толкнул его, и механизм принялся размеренно клацать. Тут Феликс понял, что не имеет ни малейшего представления о том, сколько сейчас времени, и вернулся в столовую.

— Огюстен, ты не подскажешь, который час?

— Понятия не имею! Мои остановились в четверть одиннадцатого… — пожаловался француз, выудив из жилетного кармана часики в дешевом стальном корпусе.

«Странно», — подумал Феликс. То же самое время показывали и стрелки часов в прихожей. Можно было подняться за брегетом в свою комнату, но шляться по дому со свечкой в руке ему расхотелось, и он, усевшись за стол, принялся без всякого аппетита ковырять салат.

Только сейчас он понял, что Бальтазар не просто угрюм, но мрачен, как грозовая туча, и причина этого лежит отнюдь не в алкоголе. Даже если сейчас было только одиннадцать, а на самом деле, наверное, больше, то Себастьяну давно пора было объявиться. «Так, — подумал Феликс. — Что-то случилось. В лучшем случае парня забрали в участок. В худшем…» О худшем Феликс предпочитал не думать.

Огюстен же тем временем продолжал как ни в чем не бывало жонглировать словами и упражняться в софистике, доказывая, что именно герои всему виной. Не встречая ровным счетом никаких возражений со стороны Бальтазара, Огюстен разошелся вовсю и чесал языком без остановки.

— Прогресс, — рассуждал он, — это вам не какой-то кадавр, которого можно легко одолеть путем усекновения головы и прочих выступающих частей тела. Прогресс нельзя победить мечом! Его вообще нельзя победить или хотя бы остановить! Прогресс — это снежный ком, два столетия пролежавший на вершине горы и теперь наконец-то сорвавшийся вниз чудовищной лавиной, сметающей все на своем пути. А кто сдерживал эту лавину? Маги, слуги Хтона и воплощения мирового Зла… Вот и выходит, что джинна из бутылки выпустили герои, столь прилежно истребившие магов, а теперь, когда этот джинн бушует по всей Ойкумене, герои делают вид, что им нет до этого никакого дела. Вы знаете, Бальтазар, я всегда был невысокого мнения об умственных способностях героев, но что меня действительно поражает, так это ваша нынешняя щепетильность и страх во что-либо вмешаться. Герои самоустранились от общественной жизни, и общество быстренько подыскало им замену, но какую! Ужас!.. Право слово, я никак не ожидал от вас такой… безответственности, чтобы не сказать — трусости. Набедокурили — и в кусты, тоже мне, герои!

И тут чаша терпения Бальтазара переполнилась. Он привстал, перегнулся через стол и ухватил Огюстена за грудки, наматывая его манишку на кулак.

— Послушайте, вы! — прошипел Бальтазар. — Господин теоретик! Сотни парней, мизинца которых вы не стоите, отдали свои жизни, чтобы такие уроды как вы могли рассуждать о роли героев в жизни общества. Потрудитесь уважать память этих парней, мсье Огюстен, а иначе мне придется выбить из вас всю спесь!

— Что за манеры, сеньор драконоубийца? — хрипел полузадушено Огюстен. — За неимением аргументов переходим к рукоприкладству?

— Я жду извинений, — угрожающе сказал Бальтазар, приподнимая и слегка встряхивая француза. — Извинений передо мной и Феликсом лично, и перед всеми героями, которых вы только что оскорбили!

— Я? Оскорбил? — удивился Огюстен, медленно багровея лицом и с трудом сохраняя самообладание. — Да что вы в самом деле, я и в мыслях-х-х…

— Ну?! — прорычал Бальтазар. На его висках вздулись узловатые веревки вен, а на лбу выступил пот. — Ну?!!

— Хватит! — Ладонь Феликса с треском врезалась в столешницу. — Прекратить! Отпусти его! Немедленно!

Секунду-другую Бальтазар продолжал смотреть в налитые кровью глаза Огюстена, а потом отшвырнул пухлого француза и, тяжело дыша, опустился на стул.

— Какой вы, однако, агрессивный… — выдавил с кривой полуулыбкой Огюстен, потирая шею. — В вашем возрасте это вредно…

— Еще один такой инцидент, — внушительно сказал Феликс, — и я вас выгоню. Обоих. Учтите на будущее.

— Учтем, — уже почти весело сказал Огюстен. — Непременно учтем, правда, сеньор Бальтазар?

Испанец в два жадных глотка осушил бокал с вином и буркнул:

— Извини, Феликс. Я погорячился…

— Папа? — раздался у Феликса за спиной чуть испуганный голос Йозефа.

Феликс обернулся. Йозеф стоял в одной ночной рубашке и смешном колпаке с помпоном. Он был бледен, и рука, сжимавшая подсвечник, слегка дрожала.

— Да? — удивленно спросил Феликс. — В чем дело, сынок? Мы вас разбудили, да? Ты прости, мы тут слегка развоевались…

— Папа, — сказал Йозеф. — У Агнешки жар. Надо сходить за доктором.


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава