home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

У самой двери он помедлил. Медлить уже вошло у него в привычку: он завтракал медленно, и газету листал неспешно, и по лестнице поднимался размеренно и не торопясь — и дело было вовсе не в одышке, как можно было подумать; одышка — пустяк, мелочи жизни, а главным его врагом, невидимыми путами спеленавшим ноги и заставляющим все делать медленно, стало само время.

Привыкнув к стремительному мельканию дней в юности, он ожидал, что с возрастом, как это следовало из рассказов старших, время еще сильнее ускорит свой бег. А вышло все в точности, да наоборот: дни, исполненные тягучего, муторного ничегонеделания, удлинялись до тех пор, пока каждый прожитый час не превращался в изнурительную битву со временем. Убивать свободное время Феликс наловчился не хуже, чем чудовищ, и главным его оружием в этой бесконечной битве была новая привычка все делать медленно. «Неправильный я старик, — подумал он. — Все у меня не как у людей. И память вместо склероза крепчает, и время отказывается лететь вольной птицей, и на пенсии мне тошно… И кряхтеть толком не умею. Неправильный я старик!»

Он постучал и осторожно отворил дверь в агнешкину комнату. В носу засвербило от резкого аптечного запаха.

— Ты спишь?

— Сплю, — тихо сказала Агнешка, не открывая глаз.

— Это хорошо, что ты спишь. — Удерживая поднос на вытянутых пальцах одной руки, Феликс по-балетному выгнул спину и грациозным движением ноги захлопнул за собой дверь. — Кушать подано, сударыня, — сказал он с французским прононсом.

Агнешка захихикала. Феликс, заложив левую руку за спину и неся поднос высоко над головой, важно прошествовал к кровати.

— Изволите выпить бульон сейчас или пускай остынет?

— Пускай остынет.

— Как вам будет угодно, — Феликс низко поклонился. Позвоночник треснул, как сухая ветка. Потешно выкатив глаза, Феликс взял, оттопырив мизинец, чашку с бульоном и бережно поставил ее на столик у кровати. — Какие еще будут пожелания? — не разгибаясь спросил он, двумя руками держа поднос перед грудью и подобострастно глядя на внучку.

— Никаких.

— Вот и славно! — Он отложил поднос, завел руки за спину, уперся кулаками в поясницу и с громким хрустом выпрямился. — Что-то твой дедушка совсем заржавел… А где стул?

— У окна.

— Ага… Слушай, а может, его открыть? Окно? Свежий воздух и все такое прочее… Весна на дворе! А? Ты как, не против?

— Не получится, — покачала головой Агнешка.

— Это еще почему?

— Заколочено. Этот новый доктор думал, что у меня пьет кровь вампир.

Феликс оторопел. Он машинально подергал оконную раму и пощупал пальцами гирлянду цветов, укрепленную на карнизе для штор. «Чеснок, — определил он. — Самый настоящий чеснок!»

— Бывают же на свете такие кретины, — с чувством произнес он.

Агнешка опять хихикнула.

— Мама его уже выгнала, — поделилась она.

— И правильно сделала… Вампир! Это ж додуматься надо! — все еще не мог прийти в себя Феликс. — Сегодня же попрошу Освальда выкинуть эту дрянь и открыть окно. Чеснок! Что за идиот!

Переставив стул от окна поближе к кровати, Феликс тяжело опустился на него, вздохнул и провозгласил:

— Откуда такие только берутся?

— Да ладно, деда, — вступилась Агнешка. — Он хотел как лучше. Он же доктор!

— Болван он, а не доктор. Знаешь, почему вампиры так долго живут? В смысле, не умирают?

— Почему?

— Да потому что от героев держатся как можно дальше! А в Столице вампир и пяти минут бы не прожил! Ему бы тут мигом осиновый кол в грудину забили… Я бы и забил, объявись он возле моего дома. Нет, все это бред. Просто доктор твой — дурак, вот и выдумывает невесть что… Хоть бы у меня спросил, тоже мне, специалист по вампирам. Чеснок он развесил!

— А что, про чеснок — это выдумка, да?

— Почему выдумка? Носферату он отпугнет. Инкуба — вряд ли, разве что молодого. Ну еще бруксу там, лугата какого-нибудь, альпа или мурони — запросто. А вот асанбосам, или экимму, или утукку — плевать они хотели на чеснок. Упыри, Агнешка, они ведь разные бывают. И к каждому нужен свой подход. Я в них не очень разбираюсь, а вот, скажем, Сигизмунд…

— Деда… А ты мне книжку почитаешь?

— А ты бульон выпьешь?

— Ох… Куда я денусь? — вздохнула Агнешка.

— Вот и умница, — похвалил внучку Феликс и поднял чашку. На поверхности остывающего бульона подрагивали золотистые колечки жира.

С отвращением отхлебнув густую жидкость, Агнешка затравленно посмотрела на дедушку.

— Надо, солнышко, — сказал Феликс виновато. — Знаю, что не хочется. Но — надо. Давай потихонечку… Молодчина! А теперь можно и книжку почитать. Где наша книжка? Что, вот эта? — с ужасом уточнил он, взвешивая на ладони Абердинский бестиарий. — О-хо-хо. И про кого же ты хочешь почитать?

— Про феникса.

— Ладно, будет тебе про феникса… — пробормотал он, листая громоздкий манускрипт. — Вот, нашел. — Он набрал воздуху в грудь и с выражением начал читать вслух: — Fenix Arabie avis dicta quot colorem feniceum habeat…

— Деда! Нехорошо издеваться над больной внучкой!

— А над старым дедушкой издеваться хорошо? Я латынь последний раз в гимназии учил! Давай я тебе лучше своими словами расскажу…

— Давай… — сказала Агнешка и зевнула.

— Как феникс возрождается из пепла — не знаю, не видел, и врать не буду. И без меня наврали уже с три короба, про яйцо из мирры да про целебные свойства снадобий из гнезда и пепла феникса. Собственно, я и самого феникса никогда не видел, не довелось, а вот Гектор, которому эта птаха однажды чуть глаз не выклевала, потом рассказывал, что феникс — птица злобная и уродливая, вроде грифа, хотя если смотреть издалека, то можно подумать, что и красивая. Это потому, что перья у нее красные с золотом, и вообще она пестрая очень. И глупая, кстати. Размерами она чуть поменьше орла, зато когти… Эй, внучка! — позвал он шепотом. — А ты часом не уснула?

Тихое сопение свидетельствовало, что не слишком связный дедушкин рассказ о фениксе убаюкал девочку не хуже колыбельной. Феликс нахмурил брови и подозрительно принюхался к пустой чашке из-под бульона. Ильзе достало бы ума подмешать туда опиумной настойки… «Да нет, вроде чисто… — с облегчением подумал он. — Да и зачем? Она так ослабела, что никакого опиума уже не надо…»

Теперь, когда внучка уснула, можно было расслабиться. Феликс бессильно уронил плечи, прикрыл глаза и ссутулился, разом постарев лет на десять. Ладони слепо поглаживали шероховатый пергамент манускрипта. По затылку разлилась свинцовая тяжесть, а на лбу, у самых корней волос, проступила испарина. Изображать бодрый оптимизм становилось все труднее и труднее… «Будь оно все проклято! — подумал он. — Будь оно все трижды проклято!!!»

Агнешка спала чутко и нервно, еле слышно постанывая во сне. Ее бледное, изможденное личико, окруженное разбросанными по подушке длинными прядями когда-то золотистых, а теперь потемневших от пота волос, казалось таким же белым, как и подушка, и только на щечках пылал нездоровый румянец — будто внутри этого маленькой тельца горело жаркое пламя, и пламя это сжигало ребенка изнутри… Агнешка таяла, как воск.

«Вампир… — с горечью подумал Феликс. — Версия не бредовее прочих. Сколько их уже было — докторов и версий? Десятки? Сотни? За пять месяцев здесь успели побывать все столичные лекари и знахари. А толку? Кроме самого первого, ни у кого из них не хватило смелости признаться в своей беспомощности. Солидные и представительные эскулапы, светила медицинской науки; согбенные бабки, шепчущие себе под нос какие-то липовые заклинания, почерпнутые из кладезя народной мудрости; пожилые фельдшеры, по части опыта способные дать сто очков вперед любому светилу; бородатые и вечно пьяные целители, за милю разящие водкой и шарлатанством; молоденькие медики, вчерашние студенты с университетскими дипломами, самонадеянные и глупые; и прочие, прочие, прочие… А в результате — гирлянда чеснока на окне да теория о вампире. Будь оно все проклято!»

Кощунством — нет, хуже! — трусостью было бы сидя у постели Агнешки убегать от реальности в зыбучие пески памяти, но Феликс просто ничего не мог с собой поделать…

…Все это началось зимой. В январе Ойкумену обожгло, как кнутом, страшным словом — Чума! Слово это, полузабытое и оттого во сто крат более страшное, появилось в газетах в самом конце января, вместе со старинными гравюрами, на которых доктора в плотных балахонах и странных, похожих на клювы фламинго, масках, окуривали дымом горы обезображенных трупов. Черная Смерть пришла в Европу из Китая, принесенная в Англию на борту одного из баснословно быстроходных клиперов. Неслыханной удачей можно было считать то, что первая вспышка эпидемии произошла в островной Британии. Ла-Манш перекрыли. Извлеченные из музеев Лувра баллисты и онагры топили любое суденышко, дерзнувшее нарушить карантин и покинуть берега туманного Альбиона — и таким варварским способом Чума была остановлена. Потом был пожар в Лондоне, и вся Метрополия вздохнула с облегчением, услыхав о гибели одного из крупнейших своих городов. Феликс хорошо запомнил по-детски радостные улыбки на бледных от испуга лицах докторов при известии о том, что двести тысяч человек за одну ночь погибли в бушующем пламени. Метрополия, оцепеневшая от ужаса перед древним врагом, ликовала, когда враг пожрал самое себя; Агнешке становилось все хуже.

Весной, с первой оттепелью на традиционные ярмарки вместе с изрядно поредевшими караванами полупустых крестьянских повозок пришел, скромно и без фанфар, тощий убийца по имени Голод. Его появление не вызвало такого ажиотажа, как скоропостижный приход и кончина Чумы; Метрополия, несмотря на все внутренние встряски и реформы, оставалось богатой и процветающей, и могла себе позволить закупать продовольствие по любым ценам, хотя, конечно же, определенные проблемы возникли, как, например, длинные очереди за продуктами и стихийные приступы паники, когда еды попросту не хватало — но ничего такого, с чем не смогли бы справиться доблестные уланы. Феоды пострадали сильнее. Регулярных известий из глубинки не было, но были слухи, и слухи внушали трепет. Пустые, вымершие до единого человека деревни и участившиеся до обыденности случаи людоедства стали на время одной из самых популярных тем для беседы горожан в очередях. Во всем винили отупевших за века духовного рабства крестьян, попросту не способных работать без повеления мага; к этому времени даже самые упрямые доктора отказались от теории о затянувшейся на два месяца простуде Агнешки.

Истинных причин Голода так никто и не разузнал; вскорости с берегов Волги и Днепра докатились отзвуки событий настолько невероятных, что их поначалу приняли за сплетни. О Войне отказывались говорить всерьез, предпочитая отделываться анекдотами об ордах оголодавших крестьян и каких-то непонятных «казаков», которые вот-вот повторят маршрут Чингисхана и сметут все и вся на своем пути. В газетах впервые за последние двести лет появились сводки с полей сражений, и сводки эти были неутешительные. Регулярные войска Ойкумены проигрывали одно сражение за другим, и захват Киева бандой разбойников заставил Палату Представителей заикнуться о созыве добровольного ополчения. К счастью, крестьянские бунты, переросшие в полномасштабную Войну, вскоре выдохлись, и уланы Метрополии получили возможность вздернуть на фонарных столбах перепившихся бунтовщиков; Йозеф впервые завел разговор о частной клинике, где Агнешка будет окружена любовью и заботой профессиональных врачей и медсестер.

Вслед за Чумой, Голодом и Войной в Ойкумену пришла Смерть. В апреле стали умирать дети. Симптомы были в точности те же, что и у Агнешки: жар, слабость, иногда — кровавый кашель. Но Агнешка заболела в конце декабря, и то, что она дожила до апреля, все без исключения доктора называли чудом. Дети заболевали и умирали в течение недели. Тысячи родителей в одной только Столице повредились рассудком. Это не было эпидемией; это не было даже инфекционной болезнью. Дети просто умирали. Уличный беспризорник и наследник богатого семейства сгорали в лихорадке за одинаковый срок. Все лекарства и процедуры оказывались бессильными против неумолимой Смерти; в апреле Агнешке было худо, как никогда.

Но сейчас стоял май, и Агнешка все еще была жива. Или честнее было бы сказать — все еще умирала? Феликс чувствовал, что вот уже несколько месяцев балансирует на грани безумия. Собственное бессилие доводило его до изнеможения.

«Я так больше не могу», — подумал он. Его взгляд упал на богато разукрашенную страницу бестиария. С трудом разбирая средневековую латынь, он попытался перевести одну из напыщенно-витиеватых фраз: что-то об Иисусе Христе, который, как феникс, умер и потом снова воскрес, после чего похвастался, что ему дана власть над жизнью и смертью… «Как все просто, — подумал Феликс. — До чего же все было просто и ясно для того абердинского монаха, который переписывал Плиния и Геродота, сопровождая свой труд восхвалениями в адрес своего небесного патрона. Есть добрый, хотя и слегка юродивый бог, который обладает властью давать и отнимать жизнь. Богу надо молиться, и тогда все будет хорошо. А если будет плохо, то это все равно хорошо. Потому что бог — он добрый. Даже когда злой. Эх, встретить бы этого Иисуса, да поговорить с ним о жизни и смерти…»

Феликс с трудом удержался, чтобы не захлопнуть бестиарий. Накипевшая в душе ярость требовала выхода, но он заставил душу сжаться в кулак. Он встал, аккуратно и бесшумно закрыл толстый фолиант, и положил его на столик у кровати. Потом нагнулся и поцеловал горячий и сухой лоб Агнешки. К горлу подкатил комок. Он медленно выпрямился и повернулся. Когда он уже взялся за дверную ручку, в спину ему арбалетным болтом ударил вопрос:

— Деда?

— Что, внучка?

— Я умру?

— Нет.

— Деда, — укоризненно сказала Агнешка. — Как тебе не стыдно! А еще говорил, что никогда не врешь…


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава