home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Феликсу всегда было трудно представить себе человека менее предрасположенного к геройству, нежели добродушный толстяк Готлиб. Даже во внешности его не было ничего героического, а свою первую лекцию в Школе он начал с того, что грузно опустился на шаткий стул, облокотился об жалобно скрипнувший стол, подпер щеку могучим кулаком и мечтательно сказал:

— Вот уйду на пенсию и открою кабак…

Мечте Готлиба было суждено осуществиться несколько раньше, чем он предполагал. Причиной его преждевременного ухода на пенсию стала встреча Готлиба с бандой озверевших разбойников где-то в Карпатских горах. Результат короткой, но жестокой стычки одного героя с дюжиной грабителей с большой дороги имел как положительные, так и отрицательные стороны; к первым относилось то, что Готлиб остался в живых, а ко вторым — тот прискорбный факт, что того же нельзя было сказать о грабителях. Поначалу, как признавался потом Готлиб, сам факт отнятия дюжины зловонных, обильно пропитанных кровью и чужими слезами и совершенно никчемных жизней не произвел на него особого впечатления. И обличьем своим, и манерами, и даже стайным методом нападения исподтишка разбойники напомнили Готлибу заурядных вервольфов, которые в изобилии водились в его родной Баварии, и поэтому карпатскую стычку Готлиб отнес к разряду обыденных и вполне рутинных событий в биографии героя. Свою ошибку он понял месяц спустя, когда в глупой кабацкой драке, на миг потеряв надо собой контроль, легко и даже как-то небрежно раскроил череп пьяному дебоширу, жаждавшему померяться силой с героем. Этот постыдный эпизод заставил Готлиба насторожиться, но… Но было уже поздно. Где, когда и по какой причине Готлибу снова пришлось убивать, он не рассказывал никогда и никому, вместо этого молча положив на стол Сигизмунда просьбу об отставке. Просьба была удовлетворена, и на прощальной лекции Готлиб сказал:

— Запомните: начать убивать — легко. Остановиться — труднее…

Напутствовав таким образом подрастающее поколение героев, он купил уютный полуподвальчик в Нижнем Городе, и переоборудовал его согласно своим вкусам и представлениям о том, каким полагается быть настоящему кабаку. Пол в кабаке был усеян соломой, столы и лавки — сколочены из толстых, грубо обструганных досок, а за стойкой бара из стены торчали дубовые рыла огромных, намертво вмурованных в кирпичную кладку бочек. Под потолком на ржавых цепях висели люстры из тележных колес, а воздухе витали винные пары и аромат здорового мужского пота. Над сложенным из нетесаного песчаника камином висела голова тролля; аналогичные трофеи были развешаны и на всех стенах. Это был беспроигрышный ход — оформить кабак в стиле тех дешевых провинциальных таверн, где привыкли коротать свой досуг герои во время командировок. В периоды «творческого застоя», которые в последние годы случались все чаще, герои, изнывая от безделья, шли к Готлибу, чтобы окунуться в до боли знакомую атмосферу придорожного трактира — вот только пиво у Готлиба, в отличие от провинциальных трактиров, всегда было свежее и неразбавленное, а официантки — симпатичные и отзывчивые (из-за пресловутой отзывчивости экс-горняшек Бальтазара Готлиб рвал и метал, не желая превращаться из кабатчика в содержателя борделя, но отказать своему любимому ученику, выбившемуся в драконоубийцы, просто не мог).

Феликс редко сюда захаживал, предпочитая заведения более спокойные и — в его понимании — уютные, куда, например, можно было бы без боязни привести Агнешку, и сейчас, переступив вслед за Патриком порог кабака «У Готлиба», он был до глубины души удивлен переменами, произошедшими там со времени его последнего визита. Удивление его носило, впрочем, скорее одобрительный характер. Гнилую солому из кабака вымели ко всем чертям, и надраенные половицы были ослепительно чисты; разливные краны за стойкой сияли, как пуговицы жандарма; сама стойка была заново облицована красным деревом, а круглые высокие табуреты обзавелись кожаными подушками; зубасто-шипасто-чешуйчатые морды со стен исчезли, дабы не портить аппетит посетителям; оный аппетит теперь стал еще одной статьей дохода Готлиба, о чем свидетельствовали звуки и запахи, доносившиеся из кухни, оборудованной в бывшем подсобном помещении — теперь в кабаке «У Готлиба» не только поили, но и кормили, что, собственно говоря, означало превращение кабака «У Готлиба» в одноименную корчму; превращение, по всей видимости, оказалось коммерчески выгодным, так как на стойке горбатился механический арифмометр для подсчета выручки, а в углу примостился дорогой музыкальный автомат; и в завершение всех этих трансмутаций знаменитые, многажды залитые пивом и изрезанные ножами, массивные и несокрушимые столы были кокетливо прикрыты скатерками в крупную красную клетку. На столах стояли вазочки, а в вазочках торчали букетики свежих цветов.

Оценив увиденное, Феликс рассудил, что столь разительные нововведения могли быть вызваны только полной сменой клиентуры. После закрытия Школы количество проживающих в Столице героев резко сократилось, и к Готлибу должны были зачастить клерки, цеховики и лавочники, работавшие по соседству. А клиент, как известно, всегда прав…

Единственным неизменным элементом клиентуры — или интерьера, тут как посмотреть — оставался Бертольд Черный, герой легендарный и спившийся. Похожий на кобольда сморщенный старичок сидел на своем привычном месте и был уже (или еще) пьян. Причем пьян мертвецки, что, однако, не мешало ему посасывать пиво и бормотать себе под нос что-то рифмованное. Больше в кабаке не было ни души.

— Ну и где твоя Марта? — спросил Феликс, усаживаясь за стол.

— Сейчас придет…

Официантка и в самом деле не заставила себя ждать, но, насколько мог припомнить Феликс, Марта была стройная и рыженькая, а эта симпатяшка оказалась темноволосой и пышнотелой.

— Что будем заказывать, мальчики?

— Давно меня мальчиком не называли… — усмехнулся Феликс.

— Ой! — широко раскрыла глаза брюнетка. — Извините, сударь, привычка!

— А где Марта?

— Марта сегодня будет не раньше одиннадцати.

— Ч-черт… — процедил Патрик.

— Тогда принеси мне пива, — сказал Феликс. — Темного, если можно. Ты что будешь?

— Эль. И пожрать чего-нибудь горячего! — грубо сказал Патрик.

— Кухня откроется только через час, — в тон ему ответила официантка. — Пока могу предложить бутерброд с ветчиной на ржаном хлебе. Или холодные сосиски.

— Опять всухомятку… — скривился Патрик. — Ладно, неси! И поживей! — добавил он. — Ну почему все бабы такие необязательные? — спросил он у Феликса.

Феликс пожал плечами и подтянул к себе блюдечко с арахисом.

— Ты куда-то торопишься? Вот и я нет. Обождем до одиннадцати.

Одновременно с заказанным пивом в кабаке появились первые посетители: трое кряжистых цеховиков, очевидно — с ночной смены, привычно оккупировали угловой столик, и сразу после них в кабак ввалились пятеро молодчиков с повязками добровольной дружины. Официантка грохнула на стол кружки с пивом и тарелки с бутербродами и сосисками и поспешила к новым клиентам, но Феликс удержал ее за локоток.

— А где Готлиб?

— Хозяин в конторе, — сказала брюнетка, легко освобождаясь от захвата и устремляясь навстречу жаждущим пива молодчикам. Дружинники тоже, по всей видимости, только что сменились с ночного патрулирования, но в отличие от цеховиков, не проявляли никаких признаков усталости: гоготали, стучали по столу и громогласно требовали подать «всего и побольше!»

— Ишь ты, — задумчиво сказал Феликс, глядя, как ловко управляется официантка с пытающимися облапать ее молодчиками. — В конторе… Ты можешь себе представить Готлиба — и в конторе?!

— Могу, — сказал Патрик с набитым ртом. — Я все теперь могу представить.

Феликс отхлебнул бархатное пиво и отправил в рот пару маленьких сухариков из черного хлеба, какими было заполнено другое блюдечко. Сухарики оказались солеными, и с пивом пошли просто замечательно. А ведь на столе было еще и третье блюдце, с соленой же соломкой! «Положительно, новый уровень обслуживания у Готлиба достоин всяческих похвал!» — подумал Феликс, смакуя холодное пиво.

Официантка тем временем приняла и выполнила заказы дружинников и цеховиков, и мимоходом заменила опустевшую кружку Бертольда на полную. Сделала она это напрасно, так как тем самым привлекла к старику совершенно излишнее внимание со стороны веселых молодцев с повязками на рукавах. Молодцы притихли, окунув носы в пивную пену, а потом принялись с загадочным видом перешептываться и перепихиваться локтями, бросая многозначительные взгляды в сторону вечно пьяного героя.

Покончив с сосисками, Патрик исподлобья посмотрел на дружинников и вонзил крепкие зубы в бутерброд с ветчиной.

— Расслабься, — сказал ему Феликс. — Мальчики просто никогда не видели живого героя. А Бертольда здесь никто в обиду не даст, как-никак постоянный клиент…

— А вы, — сказал Патрик, ковыряя в зубах зубочисткой в форме миниатюрной рапиры, — вы могли бы себе представить… ну, скажем, год назад, что героя придется не давать в обиду каким-то мордоворотам?

— Не мог, — честно сказал Феликс. — Но что поделаешь? Времена меняются… — от лицемерной напыщенности этих слов его самого перекосило. А Патрик, так тот вообще скривился до неузнаваемости.

— Времена меняются… — повторил он кисло. — Странно они как-то меняются. В странном направлении. Я недавно листал книжонку одного новоявленного оккультиста. Интересную теорию вычитал. Оказывается, кроме нашего мира есть и другие — невидимые сферы, наполненные Злом. Сферы эти соприкасаются с нашим миром. А маги, будто атланты, держали эти самые сферы на своих плечах. Как эти… как же их… громоотводы.

— Как что?

— Ну знаете — такие железные штыри, которые притягивают молнии. Недавно в газетах писали про опыты с молниями… Ну так вот. Маги принимали на себя все Зло из невидимых сфер, и не выпускали его в наш мир. А герои уничтожили магов и выпустили Хтона на волю. Ничего себе теория, а? Во всем, оказывается, виноваты герои…

Феликс допил пиво и задумчиво сказал:

— В этом что-то есть…

— Да ну?

— Оккультист этот, конечно, дурак дураком, но общую тенденцию он уловил. Если Зло действительно приходит в мир извне, то именно герои сдерживали его. Но… Мы затыкали дыры в плотине, иногда — своими телами, и не замечали, что стоим уже по пояс в трясине. Потом напор с той стороны иссяк, а трясина превратилась в зыбучую топь. Вот нас и засосало в эту мерзость…

— Мерзость, — повторил Патрик. — Хорошее слово. Меткое. Но мерзость не терпит инородных предметов. Смотрите!

Пока Феликс и Патрик искали причины внезапно зародившейся неприязни обывателей к героям, неприязнь сия проявила себя на практике. Молодчики, подхватив кружки с пивом, все вместе пересели за стол Бертольда, окружив согбенного старика с обеих сторон и фамильярно обняв его за плечи. Бертольд обвел новоявленных соседей осоловелым взглядом и вернулся к своему пиву.

— А скажи-ка нам, дедушка, как тебя зовут? — начал один из молодчиков, судя по всему — заводила.

Старик поставил кружку, вытер трясущейся ладонью рот и сказал сиплым, насквозь испитым голосом:

— Бертольд.

— Бертольд! — восхитился заводила. — Ну надо же! А поведай нам, уважаемый Бертольд, как твоя фамилия?

— Черный. Бертольд по прозванию Черный! — мрачно ответил старик. Его вечно грустные темные глаза под косматыми бровями грозно сверкнули, и заводила, натолкнувшись на этот взгляд, подавился следующим вопросом.

Инициативу подхватил один из его соратников по патрулю — тот, к которому Бертольд повернулся затылком.

— По прозва-анию, — передразнил он старика. — Мы тебя про фамилию спрашиваем. А? Чего молчишь, старик? — начал заводиться он. — Нет фамилии? Ну конечно, ты же герой, герои фамилий не носят. А скажи нам, герой Бертольд по прозванию Черный, откуда ты родом? Родина у тебя есть, герой? Или тоже нет?! А может, ты просто выродок? Ни родины, ни фамилии у тебя нет… Точно, ребята, он выродок!

Дожидаться окончания столь занимательной беседы Феликс и Патрик не стали. Из-за стола они поднялись одновременно. Молодчики встретили их радостными ухмылками.

— Ну? — сказал заводила, предвкушая традиционный обмен любезностями вроде «шли бы вы отсюда подобру-поздорову» — «а вы кто такие, чтобы нам указывать?», и так далее по шаблону «мы драться не хотим, но если вы настаиваете…» Но подобные диалоги всегда напоминали Феликсу о петушиных боях, перед началом которых петухи обязательно распускали как следует свои хвосты — а Феликсу никогда не нравились петушиные бои.

Заводилу он ударил ногой в челюсть, и этот удар оборвал что-то в нем самом. Что-то очень тонкое и очень туго натянутое — до того туго, что когда оно наконец оборвалось, Феликс почувствовал облегчение.

Патрик дрался молча. Бертольд ограничился тем, что ткнул пальцами в глаза молодчику, распространявшемуся о выродках, и молодчик упал на пол и взвыл, а Бертольд принялся выковыривать зубочисткой кровь из-под ногтей. Феликсу пришлось несколько тяжелее, чем он предполагал: заводила оправился от нокаута быстрее, чем следовало, а оставшийся на долю Феликса дружинник стоически перенес удары по печени, в подвздошную кость и в висок, чем вынудил Феликса взяться за дубинку. Заводилу окончательно утихомирил Патрик, споро уложивший на чисто вымытый пол двух своих оппонентов, а Феликс в тщетной попытке не отставать от молодежи подсечкой уронил ударопрочного дружинника мордой в стол, вытянул его гибкой дубинкой по почкам и занес утяжеленное свинцом оружие высоко над головой, чтобы опустить его на коротко стриженный затылок — но удара не получилось: рука словно угодила в капкан.

— Совсем озверел? — Хватка и голос у Готлиба остались старые, как у медведя, а вот пузо и лысина увеличились вдвое против прежнего.

— Озвереешь тут… — выдохнул Феликс и позволил бесчувственному телу дружинника соскользнуть со стола. Все трое подопечных Патрика, включая заводилу, лежали не шевелясь. У любителя потрепаться о выродках из глаз текла кровь.

— Янис! Где тебя черти носят! — заорал Готлиб на явившегося к шапочному разбору вышибалу, в котором Феликс с удивлением узнал раздобревшего сверх всякой меры одного из троих близнецов, учившихся в одной группе с Патриком и Себастьяном. — Позаботься об этих… Кого надо — в больницу, остальных просто вышвырни на улицу. И в темпе!

— Здрасьте, Феликс, — вежливо сказал Янис. — Привет, Патрик, — кивнул он, взваливая на плечо первое тело.

— Он что, из твоих? — нахмурился Готлиб.

— Ага. Янис, а где твои братья? — спросил Феликс, когда вышибала вернулся за вторым грузом.

— Домой поехали. А я остался, — прокряхтел Янис, сгибаясь под весом едва не прибитого Феликсом здоровяка. — Вот, работаю тут…

— Бездельничаешь ты, а не работаешь! — прикрикнул на него Готлиб. — Пошли, Феликс, он и без нас управится. Ну-ка, покажи свою дубинку…

Они втроем вернулись за свой столик и Готлиб распорядился подать еще пива, за счет заведения.

— Да, вот это вещь! — одобрительно прищелкнул языком Готлиб, сворачивая гибкую дубинку в бараний рог. — Из сьямбока сделал? — уточнил он, разумея длинный хлыст из слоновьей (или, как в данном случае, носорожьей) шкуры, каким жандармы Йоханнесбурга пользуются вместо дубинок.

— Угу, — кивнул Феликс. — Укоротил слегка, ну и грузик вложил.

— Соображаешь… — оценил Готлиб, похлопав дубинкой по ладони, и неожиданно попросил: — Подари, а?

— Зачем?! — искренне изумился Феликс.

— Да Янис этот, дуболом деревенский, каждую неделю деньги на новую палку клянчит. Об кого он их только ломает? А эта гибкая, ее надолго хватит…

— Даже так? А я было подумал, что к тебе теперь ходят приличные люди. Скатерки, цветочки…

— Днем-то оно да. В обеденный перерыв особенно. А вот под вечер такая шваль набегает… — горестно вздохнул Готлиб. — Приличные люди ко мне раньше ходили. Герои, слыхал про таких? А теперь, видать, брезгуют, вот и тебя я уже сто лет не видел… Короче, — грозно нахмурился он. — Дубинку даришь или нет?

— Дарю, конечно, что за вопрос? — пожал плечами Феликс. — Тебе же для дела надо…

— Тогда сиди здесь и никуда не уходи. Я скоро вернусь, — сказал Готлиб, извлекая свой объемистый живот из-за стола.

Патрик проводил его взглядом, глотнул пива и сказал задумчиво:

— Интересную вещь я подметил. Вроде бы герои всю жизнь учатся сдерживаться, не убивать, так? Так почему же, когда их… прорывает, они не могут остановиться?

Феликс помрачнел. Неприятный осадок от эпизода с дружинником только начинал ложиться на душу, а слова Патрика его уже взбаламутили.

— Понимаешь, Патрик… Если мистер Дарвин прав, и все мы произошли от обезьян, тогда в каждом человеке обязательно живет зверь. Обычные люди делают вид, что никакого зверя внутри нет; подонки так часто выпускают его на волю, что он давно пожрал их самих; а герои своего зверя дрессируют. Дрессированный зверь много опаснее дикого — как волкодав опаснее волка; но если уж волкодав взбесится…

— Выходит, исконное, истинное состояние человека — зверь? А мораль и нравственный закон — всего лишь тонкие ниточки, которые заставляют зверя ходить на задних лапах? Тогда подонки, покоряясь зверю, поступают честнее прочих…

— Нет, Патрик. Любому человеку можно сломать хребет. Но это еще не повод, чтобы завидовать червякам.

По лицу Патрика было заметно, что он бы еще поспорил, но тут вернулся Готлиб.

— Вот, — сказал он и неуклюже сунул в руки Феликсу узкий трехгранный стилет. — В твою коллекцию…

— Миланский? — не поверил своим глазам Феликс. — Откуда?

— Ха! Один сопляк меня подрезать решил. Шпана!

— А что, шпана теперь с антиквариатом ходит?

— Да он краденым приторговывал. Устроил, понимаешь ли, в моем кабаке перевалочный пункт, гаденыш этакий! — фыркнул Готлиб негодующе. — Да Хтон с ним, с сопляком этим! Вам еще чего-нибудь принести? Вы не стесняйтесь, заведение угощает!

— Да нет, спасибо, — покачал головой Феликс. — Мы вообще-то Марту ждем…

— Марту? — удивился Готлиб. — От Бальтазара которую? Так она давно пришла! На кухне околачивается…

— Тьфу ты! — в сердцах сплюнул Патрик. — А мы тут сидим!..

Марта — все такая же стройная и рыжая — поджидала их в самом темном уголке пустой пока еще кухни. В руках у Марты были два свертка: один, маленький и квадратный, был завернут в вощеную бумагу, а другой — длинный и тяжелый на вид — замотан в грубую мешковину и стянут бечевкой. Марта успела только кивнуть им, а Патрик уже бросился к ней и буквально вырвал из рук длинный сверток. Схватив с кухонного стола огромный хлебный нож, он разрезал бечевку и размотал мешковину. В кухне было темно, и когда Феликс смог рассмотреть предмет, оказавшийся в руках Патрика, у него перехватило дыхание.

Это был прямой и длинный палаш толедской стали. Клинок его от гарды и до самого острия покрывала короста черной, заскорузлой крови.

— Расскажи ему все, — хрипло потребовал Патрик.


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава