home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


5

В то утро никто из них не вышел из дома. Никто, даже доктор. Собственно, доктору пришлось хуже других: имея на руках трех пациентов разной степени тяжести, он буквально разрывался между комнатой Агнешки, которой после кровопускания стало настолько худо, что Феликс пинками погнал доктора наверх делать переливание, столовой, где Патрик, умудрившись в бреду свалиться с кушетки, рассадил едва закрывшийся шрам, да так неудачно, что срочно потребовалось наложить швы, и кухней, куда умчался, едва очухавшись, Огюстен и тут же начал плаксиво выпрашивать у Тельмы лед, а завладев живительным пузырем, принялся театрально стонать, вертеться перед зеркалом, рассматривая наливающийся желтизной синяк, и громогласно страдать, не столько, впрочем, от боли телесной, сколько от боли душевной, а точнее, той ее разновидности, что в специальной литературе именуется классическим комплексом Кассандры.

При деле оказались все: Йозеф, как ближайший родственник Агнешки мужского пола, чья кровь к тому же не была разбавлена алкоголем в последние восемь часов, вызвался на роль донора; Ильза истерично колола лед на кухне; Тельма обихаживала капризничающего Огюстена; Освальд привычно, как когда-то Феликсу, менял повязку Патрику; а сам Феликс… Феликс пребывал в прострации. Его душевных сил едва хватало на то, чтобы завидовать окружающим его людям. Все они что-то делали; все они были заняты; все они к чему-то стремились.

Феликс скользил по течению. Зависть вскоре осталась позади, равно как и все прочие эмоции и переживания, уступив место пустоте и усталости. Обычной блеклой усталости. Его клонило ко сну. Странная летаргия накатила на него, и даже когда Йозеф, белый как стена, решил все-таки отправиться после обеда в ратушу, Феликс смог только вяло подумать о том, что надо пойти с ним, надо попробовать разыскать, остановить, сделать что-нибудь… Но он знал, что опоздал.

Он так никуда и не пошел в тот день.

События последующей недели изгладились из его памяти. Он спал, он ел, он даже что-то кому-то говорил. Он не мог вспомнить что и кому, но это было и неважно. Больше всего ему нравилось спать.

Ему ничего не снилось.

Если бы не Патрик, Феликс имел бы все шансы тихо сойти с ума. Патрик вытянул его из дома, и это спасло его. Клин выбило клином. Столица, даже спустя неделю после беспорядков, являла собой зрелище, способное ввергнуть в депрессию человека вполне жизнерадостного; с Феликсом же все произошло наоборот. Трудно сказать, что именно послужило той пощечиной, что привела его в чувство — слишком много было таких пощечин в тот ясный морозный день.

И первой из них стало пепелище на месте дома Бальтазара. Чумазый мальчонка-беспризорник, замотанный в невероятное количество лохмотьев и оттого смахивающий на кочан капусты, всего за пару медяков рассказал, шмыгая носом и утираясь рукавом, что «именно здесь жил знаменитый Мясник, который неделю назад устроил чудовищную резню на Рыночной площади — ну это всем известно, а вот чего вы, господа, не знали, так это того, что Мясник был еще и героем, и не просто героем, а драконоубийцей, но не очень-то это ему помогло, когда толпа спалила его дом, и пламя было — аж до неба!» А вот что стало с самим Мясником — этого захлебывающийся восторгом и соплями мальчонка не знал, но скорее всего «вздернули его, господа хорошие, прямо на фонаре и вздернули — а может и зарубили к едреней фене, тогда за мостом такая драка была — ух!!! А вы, господа, приезжие, верно? — возбужденно уточнял беспризорник. — Экскурсию не желаете?» Они не желали. Патрик молча смотрел, как пушистые белые снежинки мягко ложились на черную копоть, а Феликс смотрел на Патрика. Именно тогда лицо юноши впервые исказила уродливая гримаса с трудом сдерживаемой ненависти…

Потом был мост. Баррикады на Цепном мосту так никто и не разобрал за прошедшую неделю: их только слегка разворошили, освободив узкую лазейку, куда с трудом протискивался кэб, и это причиняло долгие, по часу и более, заторы, в один из которых и угодили Феликс и Патрик. Их кэб оттеснили к самым перилам моста, и Феликс выглянул в окошко. Хтон его дернул, не иначе… Сначала он даже не понял, что увидел. Потом догадался. Страшная догадка его нашла себе подтверждение несколько дней спустя, когда снова стали выходить газеты и в них появились первые описания минувшей трагедии. В ту ночь около тысячи людей с факелами в руках, отчаявшись пробиться сквозь жандармские заставы на Цепном и Троллином мостах, вышли на лед реки. Там их встретили пять сотен конных уланов. Лед проломился. Тела никто не вылавливал, а мороз всю неделю после мятежа стоял лютый, и реку снова сковало льдом… Лед этот был малинового оттенка, а в толще его были видны полторы тысячи скрюченных человеческих тел. С высоты Цепного моста это напоминало гигантское полотнище Босха.

А за мостом был ад. Там полчища облезлых псов рвали на куски промороженные тела убитых, а стаи ворон, столь многочисленные, что затмевали собой солнце, сражались с псами за лакомые кусочки, с торжествующим карканьем выклевывая остекленевшие глаза; на фонарях покачивались висельники — дворники взбирались на стремянки и срезали их, тела гулко ударялись о мостовую, их поддевали крючьями и забрасывали на сани, а ветер шевелил излохмаченные обрывки веревок, пеньковой бахромой свисающие с фонарных столбов; под ногами звенело стекло разбитых витрин, и в воздухе все еще держался запах гари… И во всем этом аду не было ничего ирреального или мистического: напротив, происходящее в Нижнем Городе выглядело настолько обыденно и буднично, что Феликс, ужаснувшись увиденному с моста, воспринимал дальнейшие картины ада как нечто вполне привычное и хорошо знакомое. В конце концов, в феодах ему доводилось видеть вещи и похуже… Именно этот будничный ад окончательно выдернул его из пучин депрессии и настроил на деловой манер.

Тела убитых свозили в Анатомический Театр. У ворот его уже который день подряд стояла очередь длиной в два квартала, но Патрик, проходивший здесь некогда практику и хорошо знакомый с кулисами Театра, провел Феликса через служебный вход. Сунув в лапу бородатого сторожа несколько скомканных купюр, они купили себе право спуститься в подвал, где и отыскали, спустя полтора часа, четырежды пробитый стрелами труп Себастьяна. Нанять сани и отвезти тело в Верхний Город обошлось им в тридцать цехинов. Бальтазара в подвалах Анатомического Театра найти не удалось.

Только через три дня Йозеф по свои каналам смог разузнать, что Мясник арестован, содержится под стражей и будет предан суду. Это и стало началом той длинной юридической одиссеи, конец которой был положен в кухне кабака «У Готлиба» миловидной девицей по имени Марта.

Вернее, не только на кухне. Рассказ Марты, и без того сбивчивый и путаный, из-за постоянных замечаний и поторапливаний Патрика несколько затянулся — как раз настолько, чтобы кухня успела пробудиться, загромыхать кастрюлями и котлами, загудеть жарким пламенем духовок, зашкворчать чадящим маслом на сковородках — словом, всецело приготовиться к обеденному перерыву в окрестных учреждениях, вследствие коей готовности места для праздно болтающей официантки и двух ее слушателей на кухне не осталось, и огромный, не меньше Готлиба объемом, шеф-повар вытурил непрошеных гостей в общий зал, где проголодавшиеся клерки уже заняли все столики. Троица присоединилась к Бертольду, обществом которого новая клиентура Готлиба откровенно гнушалась, и именно там, под мутным взглядом опустившегося пьянчужки и под приторные до тошноты звуки «Милого Августина», исторгаемые музыкальным автоматом из перфорированного жестяного диска, Марта смогла наконец рассказать свою историю, в корне противоречащую официальной версии зимних событий.

Официальная версия гласила: Бальтазар был схвачен на месте преступления в момент совершения оного. Из рассказа Марты можно было сделать выводы не только прямо противоположные, но и гораздо более правдоподобные, ибо Феликс с трудом представлял себе то невероятное количество жандармов, которое потребовалось бы для того, чтобы схватить Бальтазара. В то же время, выводы из слов Марты могли послужить основой для последующих умозаключений, куда более зловещих и в чем-то даже опасных… Впрочем, прежде чем делать какие-либо выводы и умозаключения, Феликсу пришлось вычленить подходящие для этой цели факты из длинного и не всегда последовательного рассказа Марты, по-женски щедро сдобренного деталями, имеющими весьма косвенное отношение к событиям того утра.

Так, например, Феликс был вынужден узнать, что Марта была родом из Ганновера, и в Столицу приехала менее года назад с целью покорить сцену бурлеска; отказавшись от первоначального намерения после краткого, но обескураживающе скоротечного (особенно для провинциалки) знакомства с богемными нравами в целом и порядками, царящими на театральных подмостках — в частности, она устроилась и проработала около месяца швеей в одном из фешенебельных ателье Цеха ткачей, где и была очарована, замечена и, наконец, приглашена на службу горничной (именно в таком порядке) одним из клиентов этого ателье, которым, как нетрудно догадаться, оказался испанский идальго и герой-драконоубийца по имени Бальтазар. Все эти интересные, но не слишком ценные факты Марта сообщила Феликсу исключительно для того, чтобы объяснить, почему она не отправилась домой, когда Бальтазар в тот вечер накануне мятежа исполнил последнюю и воистину провидческую просьбу Себастьяна и отпустил прислугу по домам. Дом Марты находился в Ганновере, в цеховое общежитие ткачих ее бы не пустили, и поэтому Марта в ту страшную ночь смогла найти приют только в одном из роскошных особняков Верхнего Города, что было серьезной уступкой со стороны ее принципов, так как порог этого особняка она поклялась больше никогда не переступать после одного позорного случая, ставшего концом ее театральной карьеры — но Марта не желала обременять господина Феликса подробностями того эпизода, и господин Феликс был ей за это от всей души благодарен…

Но так или иначе, а кровавую и безумную зимнюю ночь Марта провела в тепле и безопасности; более того, возвращаясь на следующее утро в дом Бальтазара по заснеженным и оттого неописуемо красивым улочкам Верхнего Города, Марта была избавлена от необходимости видеть последствия ночной резни (ибо вопреки официальной версии — и это Феликс уже слышал от других очевидцев — баррикады на обоих мостах и проломившийся речной лед сделали свое дело и не пропустили бунтовщиков в Верхний Город) и могла только недоумевать по поводу избытка весьма невежливо настроенных уланов в Верхнем Городе, каковой избыток становился все более и более очевиден по мере приближения к Цепному мосту, неподалеку от которого и находился дом Бальтазара.

Тут в голове Феликса прозвенел первый звоночек: согласно словам чумазого беспризорника и официальному заявлению префекта жандармерии, опубликованному незадолго до отставки последнего, дом Бальтазара никак не мог находиться там в то утро, так как он был сожжен бунтовщиками перед самым рассветом, когда ряды доблестных жандармов и уланов на Цепном мосту дрогнули и пропустили малочисленный отряд мятежников в Верхний Город, где этот отряд вскорости был уничтожен, успев на прощание подпалить дом Мясника. Только сейчас Феликс заметил всю несуразность такой картины: фабричная голытьба, прорвавшаяся с боем в Верхний Город, вместо того, чтобы предаться безудержному грабежу, начинает рассматривать указатели с названиями улиц и искать дом Бальтазара, дабы отомстить за своих павших товарищей с Рыночной площади… «Какой же я был слепец!» — воскликнул мысленно Феликс и вернулся к рассказу Марты.

Итак, Марта, несколько напуганная общим возбуждением, витавшим в морозном утреннем воздухе, прибыла к месту своего постоянного проживания и поспешила юркнуть за толстую дубовую дверь, от которой у нее имелись свои ключи. За дверью она обнаружила совершенно пустой (и не носящий никаких следов поджога) дом — прочая прислуга не водила знакомств в Верхнем Городе и добраться к месту работы в то утро просто не смогла. Марту это слегка насторожило, но общее чувство защищенности, охватившее девушку в ставшем родным для нее доме, с успехом эту настороженность подавило. А потом тревоги и волнения и вовсе рассеялись, как дым — ведь спустя всего несколько минут в дверь своего дома вошел, пошатываясь, сам сеньор Бальтазар!

(В этом месте у Феликса свело кожу на затылке, а под черепной коробкой зазвенели уже колокола — но он не позволил себе отвлекаться).

В облике сеньора Бальтазара была некая странность, рассмотреть которую Марта, к сожалению, не успела, так как Бальтазар, в упор не заметив горничной, сразу направился в сторону кухни, где отворил люк, ведущий в винный погреб, спустился в его сырую утробу и запер люк изнутри, после чего, если судить по доносившимся из погреба звукам, принялся молча и планомерно уничтожать запасы драгоценного токайского вина. Делал он это, насколько могла судить Марта, в два этапа: сперва вышибал пробку и выпивал содержимое, а потом разбивал бутылку об стену. Иногда пробка отказывалась вышибаться, и тогда из подвала доносились отборные ругательства на восьми языках и звуки, сопровождающие процесс декапитации винной бутылки путем усекновения горлышка палашом — проще говоря, свист рассекаемого воздуха и звон стекла.

Все это Марта успела расслышать в таких подробностях потому, что неравной борьбой с ордами винных бутылок Бальтазар занимался вплоть до самого вечера, игнорируя мольбы заботливой девушки покинуть стылое подземелье или хотя бы позволить принести ему плед, или плащ, или шубу, или, на худой конец, что-нибудь из еды…

Так и прошел этот день.

А с наступлением темноты в дверь постучали. Жандармы предъявили Марте оформленный по всем правилам ордер на арест героя Бальтазара и были проведены ею в кухню, где бравый констебль попытался предъявить этот ордер самому Бальтазару. В тот же миг в погребе раздался страшный грохот, а в люке и в груди бравого констебля появились отверстия значительных размеров. Из первого отверстия (в люке) поднимался вонючий дым, а из второго (в констебле) — лилась кровь.

Марта упала в обморок, и это было очень кстати: услышав о грохоте, дыме и отверстиях, Бертольд, до сих пор бубнивший что-то себе под нос и, казалось, не обращавший особого внимания на соседей, вдруг грохнул кружкой об стол и заорал свою любимую песню о Дне Святого Никогда.

— В этот день берут за глотку Зло!.. — взревел он своим хриплым голосом, и Феликсу, Патрику и Марте пришлось пересесть за другой столик (хорошо хоть, что обеденный перерыв уже успел благополучно завершиться, и столики освободились почти все), где Марта и закончила свой рассказ.

Собственно, рассказывать оставалось самую малость: очнувшись, девушка увидела, что число отверстий в люке погреба выросло до полудюжины, а тело констебля уже прибрали его коллеги, и один из них, что посообразительнее, подойдя к люку со стороны, представился Бальтазару как его лучший друг Феликс и попросил его выходить. Люк распахнулся, и оттуда показался пьяный вдрызг Бальтазар. Голова его покачивалась, и при ходьбе он опирался на палаш. Палаш тут же отобрали, а на голову испанцу набросили мешок, и хорошенько связали руки и ноги толстой веревкой. Потом жандармы взвалили на плечи вяло брыкающийся сверток, а тот, что посообразительнее, посоветовал Марте взять самое необходимое и убираться из этого дома как можно скорее, что Марта и сделала.

Уходя, жандармы подожгли дом…

— Донос, — сказал Патрик, листая страницы черновика монографии о драконах. — Его арестовали по доносу. — Он подтянул к себе палаш, ни на секунду не желая расставаться с этими двумя предметами, и поскреб ногтем клинок. — Они заплатят, — сказал он, стиснув рукоятку палаша. — Они заплатят.

— Да, — сказал Феликс. — Они заплатят. Но меч здесь не помощник. Есть оружие и пострашнее.

— Да? — вскинул брови Патрик.

— Марта, — просительно сказал Феликс, — голубушка…

— Что вам, сударь?

— Бумагу, перо и чернила.


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава