home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

День обещал быть солнечным и ярким. Солнце, разметав последние ошметки облаков и раскалившись до положенной белизны, деловито начало взбираться к зениту, отогревая продрогшую за ночь Столицу лучами нежного, ласкового пока тепла. Это к полудню станет припекать так, что запросто можно будет схлопотать солнечный удар; пока же — а было, как прикинул Феликс, что-то около девяти — погода стояла во всех отношениях замечательная.

Вот только насладиться ею в полной мере тут было трудно: узкие, стиснутые с двух сторон когда-то белыми, а теперь пятнистыми от копоти стенами фахверковых домов, улицы Нижнего Города напоминали собой каньоны горных речек. Сами стены, расчерченные жирными полосами наружных каркасов и покрытые бурыми разводами на отсыревшей штукатурке, вполне могли сойти за срезы геологических пород, по которым можно было узнать историю каждого отдельно взятого дома, включая кривую роста благосостояния его хозяев; над головой горными утесами выпирали из стен эркеры и балконы вторых этажей, бросая на улицу обширные тени и открывая взору пешехода лишь узкую полоску выцветшего неба; а на булыжных мостовых уже вовсю бурлили, кипели и пенились мутные потоки людей.

Кого здесь только не было! Бойкие и голосистые уличные торговки наперебой расхваливали свой товар; миловидные служанки, помахивая корзинками на сгибе локтя и озорно постреливая глазками, останавливались у лотков и принимались весело, а порой и визгливо торговаться; неповоротливые возы, груженые разнообразным товаром, спешили доставить оный товар из цеховых мастерских в лавки — один такой воз ухитрился развернуться поперек дороги, чем на добрых четверть часа прекратил всякое движение по улице Горшечников; из окон вторых этажей то и дело выплескивали помои на головы нищих, занимавших свои рабочие места в тупиковых закоулках между домами, чем вызывали потоки ответной брани, а иногда и камней, отправленных в окна, откуда только что плеснули нечистотами; подобные инциденты, однако, не слишком волновали откормленных констеблей и хамоватых патрульных, так как были здесь делом вполне обычным; констебли вообще предпочитали высокомерно и равнодушно взирать на окружающий хаос с высоты лошадиной спины, а дружинники из патруля, которых в ремесленных кварталах недолюбливали (если не сказать — ненавидели), активно задирали каждого встречного, щипали служанок, раскачивали подводы, орали похабные куплеты и причиняли прохожим беспокойства куда больше, чем те же карманники, которых они, по идее, должны были отлавливать; воришки тихо и без лишний суеты освобождали горожан от излишков наличных денег, и внимания к себе старались не привлекать — в отличие от заступивших на дневную смену девиц из заведения мадам Изольды, которые так далеко высунулись из окон вышеупомянутого заведения и так призывно покачивали открывшимися в глубоких декольте прелестями, что даже расхлябанные дружинники, проходя мимо дома терпимости, по-военному четко выполняли команду «равнение направо»…

А посреди всего этого жизнерадостно грохочущего, грязно ругающегося, азартно спорящего и насквозь пропахшего жареной рыбой уличного беспорядка играли дети. Те, что помладше, возились в лужах, лепя куличики из грязи; детишки же постарше — здоровенные лбы в форме учеников реальных училищ — предпочитали более жестокие игры. Прихрамывающий старик показался им легкой добычей, и они окружили его, собираясь как следует потолкаться, но Феликс сбил одного недоросля прямо в лужу, после чего все прочие «реалисты» спешно ретировались, и Феликс смог спокойно, хотя и не очень быстро, добраться до своего нового места проживания, став по пути свидетелем одной прелюбопытнейшей сценки.

Фабула сценки сводилась к обыденному дележу места под солнцем, в роли которого выступал крохотный пятачок на перекрестке улицы Горшечников и улицы Лудильщиков. На место претендовали: с одной стороны — пожилой шарманщик на липовом (в обоих смыслах) протезе, занимавший пятачок возле афишной тумбы с незапамятных времен и считавший его своей законной вотчиной; и с другой стороны — обритый наголо и облаченный в камзол с картонной чешуей проповедник Слова Дракона. Феликс поспел к самому концу конфликта: шарманщик, прихватив свой инструмент и ощипанную ворону, заменявшую ему попугая, понуро брел в неизвестном направлении, в то время как проповедник забрался на принесенный с собой ящик и громогласно воззвал:

— Внемлите, братья! Истинно реку вам Слово, данное мне господом нашим Драконом, крылатым защитником и повелителем рода людского…

У проповедника смердело изо рта, да так сильно, что это ощущалось даже на расстоянии в несколько ярдов. Зеваки, привлеченные сварой между шарманщиком и фанатиком, паствой становиться не пожелали и быстро разошлись. Феликс, брезгливо морщась, все же постоял немного, внимая истории о добром и мудром Драконе, сошедшим с небес на землю, дабы наставить людей на путь истинный и каленым железом выжечь скверну безбожия… К середине истории у фанатика случился припадок религиозного экстаза, с обязательными в таких случаях выкриками, брызгами слюны и хлопаньем в ладоши, и Феликс плюнул и пошел дальше. Идти ему оставалось всего ничего…

Огюстен снимал четырехкомнатную квартиру в бельэтаже сильно обветшалого особняка на углу улиц Лудильщиков и Шорников. Не так давно первый этаж особняка занимала аптека, где наряду с обычными медикаментами можно было купить лекарственные травы, поддельный корень женьшеня или мандрагоры, обереги от дурного глаза и, в особых случаях, морфий без рецепта. Такие «особые случаи» позволяли аптекарю содержать весьма роскошную квартиру прямо над аптекой, где он проживал вместе со своей престарелой матушкой, и где его и арестовали жандармы полгода тому назад во время одного из ночных рейдов, так часто имевших место минувшей весной. Матушка аптекаря, оставшись в одиночестве, забросила аптечные дела и стала сдавать квартиру в наем. Сейчас застекленная дверь аптеки была намертво заколочена досками, а витрину изнутри покрывал слой белой краски, и попасть в квартиру можно было только со двора.

Во дворе страшно воняло. У стен громоздились отвратительные на вид бурты земли, перемешанной с навозом, известью, золой и еще Хтон знает чем; некоторые из куч носили следы недавнего выщелачивания. Домохозяйка терпела это безобразие, сотворенное новым жильцом для своих химических опытов, исключительно благодаря щедрости мсье Огюстена, к которой недавно присовокупился авторитет господина Феликса. Хозяйка была старая женщина, и героев уважала по-настоящему, чем иногда злоупотреблял Огюстен, задерживая выплаты квартирной ренты — доходы предприимчивого француза при всей своей величине страдали нерегулярностью…

Убравшись с улицы, где воздух уже начинал обретать температуру и вязкость, более присталую горячему киселю, и быстро миновав с зажатым носом провонявший химикалиями двор, Феликс поднялся по темной лестнице и очутился в гостиной их общей с Огюстеном квартиры. Интерьер гостиной, с мещанской пошлостью задрапированный безумным количеством бархатных чехлов для мебели, обтянутых сафьяном подушек и белых вязаных салфеток с непременной бахромой, тонул в полумраке. Тяжелые портьеры были задернуты до половины, препятствуя всякому движению воздуха сквозь слегка приотворенное окно, и в комнате ощущался застоявшийся запах дыма (но не свечного — этот горчил сильнее, и вызывал в памяти невнятные ассоциации), дешевых духов и давно не стиранных носков. Духами в этом доме могли пользоваться только те уличные девки, которых Огюстен без зазрения совести приводил на квартиру, нимало не смущаясь наличием там Феликса — но сейчас запах был достаточно слаб, и Феликс мог с уверенностью предположить, что последний раз Огюстен поддался зову плоти не ранее, чем два-три дня назад. С носками тоже загадки не возникало: сегодня была уже суббота, а в прачечную Феликс ходил по четвергам, и так как этот четверг он провел в мансарде «Меблированных комнат Матильды Розекнопс», то груде грязной одежды на полу ванной комнаты суждено было пролежать там еще полторы недели. Что же до горького дыма, то причину его появления Феликс выяснил, пройдя из гостиной в рабочий кабинет Огюстена, превращенный французом в подобие алхимической лаборатории.

Огюстен, облачившись в толстый фартук из сыромятной кожи, толстые кожаные рукавицы и маску, скроенную на манер венецианской бауты, только из более крепкого материала (а именно — из шагреневой кожи), стоял возле стола и бережно крутил рукоятку маленькой ручной мельницы для кофе, периодически подливая на нижний чашеобразный жернов воды из укрепленной на кронштейне садовой лейки. Занятие это поглотило его настолько сильно, что он даже не заметил, как Феликс плюхнулся на диван и с наслаждением потянулся, положив ноги на низкий журнальный столик.

— Ты уже вернулся? — удивленно проронил наконец Огюстен, отрываясь от небезопасного помола, чтобы добавить в мельницу ингредиенты из фарфоровых чашек. — Что так рано? Ты же говорил…

— Патрик приехал. Его подстрелили.

— Серьезно?

— Пустяки.

— А как Бальтазар? В петлю больше не лез?

Последнюю попытку самоубийства Бальтазар совершил еще в июне, но с тех пор, ночуя в мансарде, Феликс всегда спал вполглаза, и теперь, чувствуя тяжелую истому во всем теле, он совершенно не желал обсуждать настроение Бальтазара, ограничившись односложным ответом:

— Нет.

— Все-таки удивительно! — заявил Огюстен, снова принимаясь шуршать кофемолкой, и Феликс подумал, что француз настроен скорее на философский, чем на язвительный лад. — Насколько прочнее, крепче и сильнее оказываются столь презираемые героями маленькие люди в столкновении с бытовыми неурядицами, когда сами господа герои, мужественные и неустрашимые в бою с чудовищами, демонстрируют свою полную беспомощность в повседневной жизни… — добавил он, и Феликс понял, что ошибался.

Он многое мог бы сказать Огюстену по поводу только что прозвучавшей сентенции, где вымысла было втрое больше, чем правды, но любое возражение повлекло бы за собой жаркий спор, а спорить Феликсу не хотелось, и он предпочел согласиться:

— Мужество опасно. Когда человек приносит в мир мужество, мир должен убить его, чтобы сломить. Мир всегда ломает людей. Слабые гнутся, утешая себя несбыточной, но такой сладкой надеждой когда-нибудь спружинить, а сильных мир сразу берет на излом…

— Удивляюсь я тебе, Феликс, — сказал Огюстен. — Откуда такая расплывчатость формулировок? Раньше ты был гораздо увереннее в образе Главного Врага. Ведь не мир для героев был сосредоточием Зла, но драконы, живущие в этом мире. Драконов убили, Зло осталось. Что теперь? Уничтожите мир?

— Кстати, о драконах, — сказал Феликс, радуясь поводу сменить тему. — Тут неподалеку завелся один драконий последыш…

— Кто-кто?

— Лысый такой. С чешуйками. Проповедует у афишной тумбы.

— Драколит?! — с неподдельным ужасом вскричал Огюстен.

— Угу. Хорошее словечко, надо запомнить…

— Ну, все… — упавшим голосом сказал Огюстен. — Пропал квартал. Воображаю, что он там будет орать, горлопан чертов… И ведь не заткнешь его никак, это вам не шарманщик, этот за идею глотку драть будет… Одна надежда, что пырнет его кто-нибудь ножиком — да кто?! Их теперь все боятся, даже уголовники!

— Драколитов? — не поверил Феликс. — Они же все того… психи. На голову больные. Чего их бояться?

— Психи — это само собой. Ты что, газет не читаешь?

— Не читаю, — подтвердил Феликс. — Аппетит берегу.

— Эти психи уже успели поделиться на буйных и не очень. Те, что не очень, образуют монашеский орден драколитов. А все буйные вступают в рыцарский орден драконьеров, и со следующего месяца начинают патрулировать улицы Столицы вместо дружинников.

— Ой, — сказал Феликс.

— Именно что ой! Славные рыцари Дракона берегут покой горожан!

Феликс ошеломленно помотал головой. «Что же это выходит? — подумал он. — Теперь фанатики будут нас защищать от бандитов? А кто тогда защитит нас от фанатиков? Сыновья Дракона, тьфу ты, ну и бред…» И тут ему в голову пришел недавний разговор с Патриком.

— Огюстен, вот ты умный…

— Да уж не дурак! — надулся француз.

— Нет, я серьезно: ты умный, склонный к аналитическому мышлению, способный к смелым прогнозам…

— Не язви, у тебя плохо получается.

— Да-а? — обиженно протянул Феликс. — А я старался… Ну ладно, спрошу напрямик. Объясни мне, пожалуйста, Огюстен, каким образом дракон вдруг стал лучшим другом человека? Когда этот гад успел окраску сменить?

— Тоже мне, проблема, — фыркнул Огюстен. — Не он первый — не он последний.

— Ты о чем? — не понял Феликс.

— Да взять тех же саламандр! С тех пор, как Алонсо и Гектор убили последнюю, все вокруг прямо-таки поголовно убеждены, что саламандра есть дух стихии огня, и способна причинять пожары, когда на самом деле бедная ящерица была настолько хладнокровна, что могла только гасить огонь, пожирая его пламя. Вот тебе пример диаметрально противоположной трактовки образа вымершего животного, причиной которой служит обычное невежество…

— Ты не отвлекайся, — посоветовал Феликс. — Я тебя про дракона спрашиваю. Ладно бы его вовсе забыли. Из невежества, как динозавров. Но ему ведь поклоняются!

Огюстен снова наполнил мельницу смесью пахучих порошков, смочил жернов водой из лейки и вернулся к прерванному разговору.

— С драконом тоже все ясно, — заявил он. — Во-первых, по-древнееврейски дракон, или великий змий, называется словом «нахаш», что в переводе означает также «мудрость», «тайное знание» и «колдовство» — симптоматично, что в древности «колдун» и «мудрец» были словами-синонимами… Впрочем, сильно умных не любили уже тогда, из-за чего иудеи отвели змию роль главного мерзавца. Во-вторых, драконы явно состоят в родстве с упомянутыми тобой динозаврами, и если наследственная память все-таки существует, то страх перед рептилиями заложен в потомках обезьян на клеточном уровне, восходя к первым млекопитающим, вынужденным бороться за выживание с огромными ящерами. Ну а в-третьих, сами драконы тоже изрядно подпортили себе реноме, охотясь за сокровищами и девственницами. Слишком уж это человеческие мотивы — жадность и похоть! Пока прочие монстры убивали ради пропитания, драконы то и дело напоминали людям гипертрофированное подобие их собственных людских пороков, за что и были названы самыми страшными, отвратительными и опасными из всех магических тварей…

— Обожди, — недовольно сказал Феликс, отрываясь от созерцания собственных ботинок. — Куда тебя занесло? Я спросил, почему дракона вдруг стали считать богом и поклоняться ему. А почему его раньше считали дьяволом — это мне рассказывать не надо, это я и так знаю…

— А ты не перебивай! Я как раз собирался перейти к обожествлению символа мирового Зла… О чем я говорил? Ах да, о человеческих пороках и мотивах… Если помнишь, в юности я был худой и стройный. Так?

— Так, — нахмурившись, кивнул Феликс. — А причем тут…

— А потом я начал толстеть.

— Ну и что дальше?

— А когда я начал толстеть, я заметил за собой одну интересную склонность. Всякий раз, увидев себя в зеркале, я втягивал живот. Машинально, не задумываясь. Мне хотелось, чтобы мое отражение в зеркале соответствовало моим представлениям о моей фигуре!

— И? — недоумевал Феликс.

— И только повзрослев, я понял, что гораздо мудрее один раз поправить зеркало, чем каждый раз напрягать живот.

— Что-то я не улавливаю…

— Гораздо проще изменить свои представления о собственной фигуре, чем саму фигуру! — патетично провозгласил Огюстен и с новой силой приналег на жалобно заскрежетавшую кофемолку.

— Нет, — сказал Феликс, поразмыслив. — Все равно не понимаю. В чем суть твоей аналогии?

— Какой же ты все-таки недалекий! — не стерпел Огюстен.

— Мы, герои, все такие… — миролюбиво заметил Феликс.

— Люди видели в драконе исчадье мирового Зла потому, что видели в нем себя. Свою жадность, свое коварство, свою похоть, свою подлость. Все это считалось Злом. А со Злом было принято бороться, даже профессию для этого специальную завели — герой. И вот когда герои драконов изничтожили, и начали почивать на лаврах, люди — те самые маленькие люди — остались один на один со своими страстишками и пороками. Конечно, до драконовых масштабов дело не доходило, но кто, скажите на милость, хоть раз в жизни не испытывал желание украсть вот тот красивый бриллиант, обмануть того дурака или совратить вон ту целочку… Но поддаваясь подобным порокам, люди уподобляются драконам, которые есть Зло по определению. А люди не хотят уподобляться Злу. Это противоречит их представлениям о собственной фигуре, то бишь о порядочности и доброте. Вот они и пересмотрели определение, данное дракону вами, героями. И вывернули его наизнанку. Для удобства. И собственного душевного спокойствия…

— А что, — сказал Феликс. — Красивая теория. Сам выдумал?

— Нет, — нехотя сознался Огюстен. — Это не я выдумал. Это один умный человек выдумал. Звали его Пауль, а фамилия его была… — Тут в кофемолке что-то зашипело, звонко хлопнуло и пыхнуло пламенем. Огюстен проворно нырнул под стол, на ходу сбивая огонь с фартука, а Феликс оцепенел от неожиданности.

— Ложись! — заорал Огюстен, но мельница раздумала взрываться, пшикнув напоследок и выпустив из себя облако белого, едко и горько пахнущего дыма.

— Ничего себе… — потрясенно пробормотал Феликс.

Огюстен медленно выбрался из-под стола, обтряхнул в очередной раз подпаленный фартук, стянул рукавицы и зажал их под мышкой.

— Значит так! — угрожающе сказал он и снял маску. Лицо его было бледным и испуганным. На лбу серебрились капельки пота. — Когда тебе в следующий раз захочется побеседовать о драконах, обратись к Сигизмунду! — еле сдерживаясь, поцедил он.

— Ладно, — кротко сказал Феликс.

— А меня во время работы отвлекать не смей!!! — сорвался на крик Огюстен. — Ты нас обоих чуть не угробил! Понимаешь?! Обоих! Болтун чертов, драконов ему разъясни!

— Я же не знал, что…

— А ты и не должен был знать! Не положено тебе знать, понял?! Все вопросы — к Сигизмунду, а меня оставь в покое! У меня работы по горло!

От пережитого испуга у Огюстена, похоже, начиналась истерика. Феликс же, напротив, начинал злиться на собственную нерасторопность.

— Ладно, — сказал он. — Остынь. К Сигизмунду — так к Сигизмунду. Только не ори. И так в ушах звенит… — Феликс снял ноги со столика и встал с дивана. — Я как раз собирался его повидать.

— Кого его? — наморщил лоб Огюстен.

— Сигизмунда. У меня к нему дело. Ты не знаешь, где его можно найти? — спросил Феликс, в глубине души надеясь, что Огюстен ответит «нет» и с делом к Сигизмунду можно будет еще повременить.

— В Школе, где ж еще! — фыркнул Огюстен. — Он там днюет и ночует. В библиотеке сидит, знаний набирается…

— В Школе? — удивленно переспросил Феликс. — Тогда я лучше после обеда зайду. А то в полдень у меня встреча назначена, а Сигизмунд как зацепит…

— Обожди, — сказал Огюстен.

Он опустился на корточки, откинул ковер и разобрал три половицы. Под ними оказался тайник, откуда Огюстен извлек холщовую сумку и вручил ее Феликсу.

— Передашь это Сигизмунду.

К обратной стороне гостеприимства Огюстена, а точнее, к его возмутительной привычке использовать соседа как мальчика на посылках, Феликс привыкнуть так и не смог. Вот и сейчас он сделал попытку возразить:

— А что, до завтра это подождать не может?

— Завтра — воскресенье, — внушительно сказал Огюстен таким тоном, как будто сразу после воскресенья наступит конец света. — В воскресенье Школа закрыта.

— Тоже верно, — обреченно вздохнул Феликс, принимая увесистую сумку. — Таскать ее теперь с собой…

— Ничего, не надорвешься. Главное, от огня ее держи подальше…


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава