home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Еще одной приметой нового времени Феликс был склонен считать загадочное исчезновение уличных чистильщиков обуви. Шустрые мальчишки, прежде бойко помахивающие щетками чуть ли не на каждом углу и готовые всего за пару медяков навести глянец на обувь любой степени замызганности, как-то очень быстро и незаметно с улиц пропали, прихватив с собой свои ящики, щетки, тряпки и баночки с ваксой и гуталином. Почистить обувь теперь стало настоящей проблемой, ведь гуталин и вакса как волшебству испарились и с полок магазинов, а когда Феликс рискнул по старинке натереть ботинки дегтем, привередливый Огюстен взвыл от негодования — хотя если по справедливости, то уж что-что, а его химические опыты отравляли атмосферу в квартире куда сильнее…

Новые ботинки, если честно, были дрянь: Феликс не проносил их и двух месяцев, и левая подметка уже подозрительно ослабла, собираясь вот-вот запросить каши; ко всему прочему, погоды все лето стояли ненастные, то и дело приходилось шлепать по лужам, а отсыревшие башмаки Феликс ставил на ночь к вечно пылающему атанору, и дешевая кожа успела потрескаться, всем своим видом вопия о необходимости срочной смазки…

Феликс не знал, из чего делают гуталин, но исходя из ассоциативных цепочек на слова «черное» и «пахучее», предполагал, что и здесь не обошлось без проклятой нефти. Мелкие неурядицы с добычей «черной крови земли», как высокопарно называли эту гадость газетчики, начались еще весной, и особых опасений ни у кого не вызвали, но к лету они обострились до того, что впору было бить тревогу. И дело было даже не политической важности такого события, как образование независимого Аравийского эмирата — дело было в том, что без черной и вонючей крови земли обывателям приходилось терпеть массу мелких, но очень досадных неудобств. К примеру, мелькнули и моментально исчезли из продажи новые, не дающие нагара парафиновые свечи (вещь крайне полезная при частых отключениях газа); керосин для ламп подорожал втрое; смешно сказать, но даже нафталиновых шариков было не достать ни за какие деньги, из-за чего любимый замшевый пиджак Феликса здорово пострадал от моли.

Всякий раз, когда Феликс думал о зависимости всей современной цивилизации от нефти, ему на ум приходило сравнение технического прогресса с закоренелым морфинистом — вроде того типа, что поскребся однажды ночью в дверь аптекарской квартиры и упорно отказывался уходить, на коленях умоляя ссудить ему в долг хотя бы одну ампулу желанного препарата; Феликс спустил этого типа с лестницы, а потом, передернувшись от омерзения, сказал, что никогда раньше не представлял себе насколько сильно способен опуститься человек по собственному желанию — на что Огюстен ответил даже резче, чем обычно; на себя посмотри, буркнул сердитый со сна француз, и отправился досыпать, оставив Феликса в несколько пришибленном состоянии.

Он действительно сильно поизносился за это лето. И касалось это не только плохой обуви и поеденного молью пиджака; все эти месяцы после освобождения Бальтазара в душе Феликса накапливалась свинцовая усталость от постоянного напряжения, а когда причин для напряжения не стало, надсада от туго, до скрипа натянутых нервов сменилась прогорклым привкусом человеческой подлости. Он ведь соврал Освальду: он так и не смог к этому привыкнуть… Да, в первый месяц им пришлось тяжко: Патрик порывался бежать из Столицы, но Бальтазар едва перенес поездку из тюрьмы к доктору; тот сказал, что испанца нельзя перевозить, что ему нужен покой хотя бы на месяц, и Феликс с Патриком обеспечили ему этот покой — ему, но не себе… Они каждую минуту готовы были услышать, как жандармы ломятся в дверь. Это изматывало. Феликс так до сих пор и не знал, почему дело Мясника замяли, а побег спустили на тормозах… Было ли это продиктовано желанием Нестора оставить беспрецедентный случай нападения на канцлера в его собственном доме беспрецедентным и впредь? Или же, как теперь мог предположить Феликс, Нестор уже тогда был озабочен сменой мирской власти на духовную (ну не в один же день был построен этот дурацкий Храм!) и ему было не до погонь? Или он просто счел себя в должной мере отмщенным, вручив Феликсу тот злополучный конверт с доносом на Бальтазара, написанным рукой Йозефа и заверенным его же подписью…

Так оно было или иначе, Феликс не знал. А знал он лишь то, что из достопочтенного героя на пенсии он по собственной доброй воле превратился сначала в беглеца от правосудия, а потом — в одинокого старика без семьи, без дома и почти без друзей. Морфинист отдал все ради удовольствия; Феликс пожертвовал всем ради идеалов. И тогда, на лестнице, спровадив надоедливого типа, он впервые спросил себя: оно того стоило? Спросил и устыдился. Так стыдно ему не было еще ни разу в жизни. Да, сказал он себе, оно того стоило. Потому что если нет — тогда ничто на свете того не стоит… Он поклялся больше никогда не думать об этом, но выбитая из колеи жизнь порой ныла куда сильнее выбитого колена. И мысли Феликса, легко перепрыгивая от чистильщиков обуви к Аравийскому эмирату и от прогресса — к морфинистам, с пугающей неизбежностью возвращались к той наполненной жгучим стыдом секунде слабости, когда он едва не перечеркнул всю свою жизнь одним-единственным вопросом.

«Наверное, это и есть стариковская рассеянность, — подумал Феликс. — Когда трудно сосредоточиться на чем-то одном и все время тянет поковыряться в старых гнойниках совести…»

В животе у него заурчало. Из-за пьяных откровений Бертольда он не успел даже толком перекусить, и теперь купил с лотка два пирожка с мясом и поел на ходу. Голод, однако, не унимался, и Феликс, выгребя из карманов последнюю мелочь, купил еще пончик с повидлом.

Путь до Школы предстоял неблизкий, если идти пешком, а на извозчике Феликс уже сегодня раз прокатился, серьезно подорвав свой бюджет на этот день. Он терпеть не мог занимать денег у Огюстена, а пенсию Сигизмунд вот уже месяц обещал выплатить «не сегодня-завтра». С финансовым обеспечением Школы дела обстояли не очень хорошо; Феликс не вникал в подробности, но тот факт, что Школу этим летом не ремонтировали, говорил о многом. Конечно, можно было не сомневаться, что в сентябре Школа, как и прежде, распахнет свои двери для всех желающих — Сигизмунд в лепешку расшибется, чтобы возобновить учебу в Школе героев, «я ее открывал, и я не дам ее закрыть!» — но вопрос ведь еще и в том, будут ли желающие?..

Мысли о грядущем (вот уже совсем скоро!) Дне Героя усилили чувство дежа-вю, преследовавшее Феликса с того самого момента, как он вышел из дому с сумкой Огюстена на плече. Теперь к сумке добавился футляр, который Феликс нес под мышкой — как чуть меньше года назад нес в Школу фальшивый фолиант, таивший в себе оружие несравнимо более грозное, чем меч, и безвозвратно утерянное, о чем ему предстояло каким-то образом сообщить Сигизмунду. Каким именно — Феликс еще не решил…

«Да, тогда народу на улицах было побольше, — припомнил Феликс прошлогодний праздник. — И шум стоял не в пример громче теперешнего! От жары они, что ли, такие квелые?»

Он как раз пересекал Рыночную площадь, которой полагалось быть шумной просто по определению, однако сегодня обычный базарный гвалт звучал как-то приглушенно, вполголоса, и Феликс, внутренне собравшийся перед прорывом сквозь торговые ряды, даже опешил, когда никто не стал хватать его за рукав, приглашая отведать товар, орать в ухо «самую низкую» цену и клянчить милостыню. Даже самые наглые торговцы вели себя на удивление пристойно, а нищих, как неожиданно осознал Феликс, здесь вообще не было!

«Или дело не в жаре, а в этих парнях? — подумал Феликс, заметив, как неспешно прогуливаются между лотков трое бритоголовых типов в камзолах вроде того, что был на горластом проповеднике — только у этих чешуя была не из картона, а из стали, что превращало камзолы в подобия бригандинов, а висящие за плечами типов мечи указывали на то, что подобное сходство неслучайно. — Как их Огюстен назвал? Драконьеры? Да, эти проповеди читать не станут. Эти сразу рубанут. По глазам видно. Нехорошие у них глаза: глупые и злые. Теперь я понимаю, почему их все боятся…»

Драконьеры тем временем обнаружили, что являются объектом пристального изучения, и прореагировали вполне предсказуемо: обратив на Феликса три пары злых и глупых глаз, они уставились на него по-рыбьи немигающими взглядами, а потом синхронно поправили перевязи мечей. Эффект этого жеста был подобен камню, брошенному в спокойное озеро: словно круги по воде прокатились по торговым рядам невидимые волны страха, и всяческий шум после столкновения с подобной волной угасал, будто костер, залитый водой: с шипением раскаленных углей и тихим шелестом остывающей золы.

— Ой, мамочка… — воскликнула за спиной у Феликса какая-то женщина и запричитала: — Зарубят! Как пить дать, зарубят! Что же это делается, люди добрые, живого человека среди бела дня…

— Цыц, дура! — прикрикнул мужской голос, и причитания стихли.

И стихло все. Лишь далеко-далеко, на самом пределе слышимости раздавались реплики, фиксируемые Феликсом четко, ясно и равнодушно.

— А чего он, дурак старый, зенки выкатил?! Сам напросился…

— Нет, мужики, не простой это старик… Ты глянь, какой у него чемоданчик! Знаешь, что в таких носют?

— Мам, ну пусти! Пусти, я уже большой, мне стыдно на руках… Мам!

— Тише, маленький, тише, тише, тише…

— А чтоб не носили, я все равно скажу: порядок эти парни мигом навели. За весь день у меня с лотка ни единого яблока не свистнули! Попрошайкам ногой под зад — и правильно! Теперь вот этого маразматика… Ишь, пялится!.. А бельма-то, бельма!..

— Да как же это, люди добрые?! Как же это так?!! За что?..

— Ниче, ему и так уже недолго осталось…

— Мам! Ну мам!

— Как начнут — сигай под прилавок, а то под горячую руку могут…

— Что могут?! Да как вам не стыдно! Могут! Это же драконьеры, паладины веры в Дракона, отца нашего небесного и покровителя земного, они ж ради вас сражаются, а вы… Эх, вы…

— Нет, не простой это старик. Нутром чую, будет драка. Это им не попрошайка. Этот так не дастся. Ты, главное, за товаром гляди, как бы они нам лоток не опрокинули…

— Какая драка? Да он уже в штаны наложил! Ща как рубанут…

Драконьеры, построившись клином, двигались к Феликсу нарочито дальней дорогой, обходя каждый лоток и упиваясь сознанием собственной силы. Их сторонились: кто испуганно, кто уважительно, а кто и брезгливо…

«Убью, — очень спокойно подумал Феликс. — Сунутся — убью». Логика подсказывала ему, что в такую минуту он должен — обязан! — был испытывать хоть какие-то эмоции, но в душе было пусто. Нет, не пусто: спокойно. Умиротворенно.

«Убью. Сунутся — убью».

Не сунулись. Драконьеры прошли мимо, надменно глядя поверх голов и с демонстративной вежливостью огибая стоящего у них на пути старика. Рынок вздохнул…

Феликс так потом и не смог вспомнить, как пересек площадь и свернул на проспект Свободы. Не смог, и все. В памяти появилась маленькая, минут в двадцать размером, лакуна, и не было в ней ни тумана, ни даже смутных очертаний забытых мыслей; не было в ней ничего. И только минуя величественную колоннаду оперного театра, он осознал, что позади осталась уже не только Рыночная площадь, но и площадь Героев, а значит — до Школы оставалось идти двадцать минут через парк или тридцать — по улицам. В парке после обеда людей было значительно больше, чем на пропеченных летним солнцем улицах, и Феликс решил пройтись до Школы окольным путем. Ему надо было побыть в одиночестве.

«Я ведь их чуть не зарубил, — подумал он с запоздалым ужасом. — Они бы валялись там, будто свиные туши, а я стоял бы над ними с мечом в руке и пытался бы разобраться в собственных чувствах…» Чувств теперь было в избытке, они обуревали Феликса со всех сторон, и разобраться в них было не так-то просто. Хотя бы потому, что пришли они все только сейчас… Не было стыда; не было сожаления; не было раскаяния. Были: злость, растерянность, страх. Леденящий страх перед самим собой. И было недоумение. «Что со мной стало?»

…Улицы, как и предвидел Феликс, были пусты; прошедший дождик окропил мостовую и прибил к земле пыль, оставив после себя много мелких лужиц, ртутно поблескивающих в ярких лучах солнца; прохожих почти не было, и здесь, практически в самом центре Столицы и уже в двух шагах от Школы, Феликс мог бы в полном одиночестве копаться в собственных мыслях вплоть до конца света, если бы не одно обстоятельство.

Обстоятельство повстречалось Феликсу на подходе к парадному крыльцу Школы; оно ослепило его жизнерадостной ухмылкой, сгребло в объятия, подняло в воздух, покружило и бережно поставило обратно; придя в себя и покопавшись в памяти, Феликс вспомнил его имя.

Обстоятельство звали Дугал.

— Поздравь меня, я уезжаю! — проревел нисколько не изменившийся здоровяк и хлопнул Феликса по плечу.

— Поздра…

— И пожелай мне удачи! — восторженно перебил Дугал.

— Желаю удачи… — автоматически повторил Феликс и спохватился: — Погоди! Ты откуда? В смысле, куда? Зачем?

Но Дугал его уже не слушал. Навинтив на палец пшеничный ус, он подмигнул Феликсу, снова хлопнул его по плечу (плечо заныло), и бодрой походкой зашагал вниз по улице. Его пышная золотистая грива, кое-где заплетенная в косицы, покачивалась в такт ходьбе, и казалось, что Дугал вот-вот сорвется с шага на бег — столько сдерживаемой силы и энтузиазма было в его движениях. Одет он был, как с изумлением понял Феликс, в начищенную до блеска кольчугу, лиловых оттенков клетчатый кильт и кожаные сандалии со шнуровкой до колен. За спиной у Дугала болтался огромный баул, а на левом плече возлежала длинная клеймора без ножен, которую Дугал небрежно, будто весло, придерживал левой рукой за набалдашник рукояти, сжимая в кулаке правой руки лиловый берет с помпоном и приветственно помахивая этим предметом каждому встречному. Немногочисленные встречные от Дугала испуганно шарахались в разные стороны, а Феликс, глядя ему вслед, пытался понять сразу три вещи: во-первых, почему сей старый знакомец Бальтазара столь весел и бодр, если от него не пахнет спиртным; во-вторых, как он умудрился обнять и приподнять Феликса, если у него была свободна только одна рука; и в-третьих, сколько именно кованных бляшек было укреплено на кольчуге Дугала и сколько синяков они оставили после себя на груди Феликса?..

«Живут же люди, — с завистью покачал головой Феликс. — Да, этот в своих чувствах копаться не станет. Оттого и весел, как племенной бык после случки. Прав был Бальтазар: проще надо быть, проще! Да, глуповат Дугал маленько, ну и что? Зато кто скажет, что этот буйный горец старше меня!»

Усмехнувшись своим мыслям, Феликс проследил, как Дугал скрылся за поворотом, направляясь в сторону площади Героев. Феликс лицемерно посочувствовал тем несчастным драконьерам, что рискнут указать воинственному шотландцу на недопустимость ношения холодного оружия в обнаженном виде, и, не удержавшись, злорадно хмыкнул, после чего толкнул тяжелую дверь Школы и вошел внутрь.


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава