home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


7

Спасителем господина бургомистра, угодившего в классическую «вилку», до коих Огюстен был большой мастак, стал уже знакомый Феликсу кадыкастый блондинчик. Как и подобает вышколенному слуге, он приблизился совершенно бесшумно и вроде бы ниоткуда; привстав на цыпочки, блондин прошептал что-то на ухо бургомистру, и последний прямо-таки заурчал от удовольствия.

— Прошу покорнейше меня простить, — прогудел он, — но я вынужден вас покинуть. Спасибо за интересную лекцию и увлекательнейший спор…

— Куда это вы так торопитесь? — с ноткой досады спросил Огюстен.

— В оперу, господа, в оперу! На премьеру «Беовульфа», — сказал бургомистр чуточку нараспев. — Я обязан там быть, вы же понимаете!

— Так можете не спешить, потому что вы уже опоздали, — буркнул Огюстен, понимая, что рыбка сорвалась с крючка.

— Я думаю, что к началу третьего акта мы успеваем? — осведомился бургомистр у щуплого блондина. Тот кивнул. — Вот и славно… Честь имею, господа!

С этими словами бургомистр отвесил поклон, что при его комплекции было не так-то просто, и степенно удалился.

— Пф! — фыркнул Огюстен ему вслед. — Тоже мне, театрал!..

— Какой же ты все-таки склочник, — сказал Феликс.

Оскорбления Огюстен всегда пропускал мимо ушей. Вот и сейчас он как ни в чем не бывало повернулся к Феликсу и сказал:

— Ты заметил, как он попрощался? «Честь имею»! Между прочим, твоя лекция натолкнула меня на интересную аналогию… Ты, наверное, помнишь, что лет эдак сорок назад в моде была разнообразная божба: в разговорах то и дело проскальзывали всякие фразочки типа «боже мой» или «храни вас бог», или даже «какая божественная попка у этой крошки». При этом в богов уже никто не верил: говорили просто так, по привычке. Тоже самое сейчас происходит с вашей пресловутой «честью». Пройдет еще немного времени, и это слово забудут, как забыли всех богов… Да уже сейчас трудно найти человека, помнящего смысл этого слова!

— Неужели? — с каменным лицом сказал Феликс.

— Я имею в виду человека, а не героя… Да что с тобой спорить! — махнул рукой Огюстен и принялся пополнять запас еды на тарелке, готовясь к длительным поискам достойного оппонента.

«Нет, дружок, — подумал Феликс, следуя его примеру. — Теперь я от тебя не отстану. Я не дам тебе устроить свару с Бальтазаром. Не выйдет».

Но когда Огюстен, нагрузившись провиантом, отправился в дальнее плавание, на пути Феликса встало неожиданное препятствие. Тот самый костлявый блондинчик бесцеремонно заступил ему дорогу.

— Извините мою назойливость, — сказал он, — но если я не ошибаюсь, вы — Феликс?

— Совершенно верно, — озадаченно кивнул Феликс. — С кем имею честь?

— А ваш сын Йозеф служит при канцелярии магистрата?

— Еще раз верно. А вы?..

— А я так и подумал! Дело в том, что ваш сын очень на вас похож, и я сразу, как вас увидел… Да, как вы себя чувствуете?

— Просто замечательно, — сказал Феликс сквозь зубы, видя, что Огюстен уже растворился в толпе. — Но мы, кажется, незнакомы?

— Ох, простите великодушно, — смутился блондин. — Вы меня, конечно же, не помните… Меня зовут Нестор, и я тоже служу в ратуше. Можно сказать, непосредственный начальник вашего сына.

Рукопожатие у него было крепкое, но ладонь — неприятно скользкая.

— Нестор, а дальше?

— Просто Нестор. Я ведь учился в Школе! Правда, очень давно и очень недолго… Вы тогда как раз начинали преподавать.

«Ему должно быть под сорок, — прикинул Феликс, — а выглядит не старше тридцати… Он прав — я его совсем не помню».

— Знаете, а здесь мало что изменилось! — поделился Нестор. — И Сигизмунд все такой же строгий. Даже речь он читал, кажется, ту же самую! Эх, до чего приятно вспомнить молодость… Правда, для этого мне пришлось сделать карьеру, чтобы вместе с бургомистром быть приглашенным на прием по случаю Дня Героя! — натянуто рассмеялся он.

Феликс вежливо улыбнулся, прикидывая, как бы от него отделаться.

— Кстати, о карьере, — продолжал Нестор. — Вы не согласитесь меня немного просветить? Дело в том, что я очень смутно представляю себе иерархию героев и до сих пор не знаю, какую должность занимает, например, господин Сигизмунд. Он тут самый главный, да? — наивно спросил он.

— Сигизмунд? — машинально повторил Феликс. — Нет, ну что вы. Он кастелян, архивариус, декан, церемониймейстер… Проще говоря, он единственный из всего этого сборища господ героев, кому не лень заниматься административной деятельностью. Но называть его «самым главным героем», — Феликс саркастически хмыкнул, — я бы не стал. Иерархической лестницы как таковой у героев нет и быть не может — чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на данное хаотическое скопление крайне независимых и очень обидчивых людей, каждый из которых подчиняется исключительно своим представлениям о чести.

— Вот оно что… Постойте, а как же кодекс героя? Кодекс-то существует?

— Безусловно. Причем у каждого — свой собственный, — усмехнулся Феликс, с грустью понимая, что годы чтения лекций оставили неизгладимый след на его манере разговаривать. «Я становлюсь старым занудой, который на любой вопрос готов прочитать лекцию, — вынес себе вердикт он. — А пока я распинаюсь перед этим хлыщом, Огюстен щедро роняет семена раздора на благодатную почву ностальгических воспоминаний о прошлом».

— О, мне пора, — засуетился вдруг Нестор. — Их великолепие соизволили одеться и готовы внимать «Беовульфу». А я должен следить, чтобы толстяк не уснул в ложе!.. — Он развел руками: — Не обессудьте, но я побежал. Надеюсь, мы еще встретимся!

— Непременно, — учтиво кивнул Феликс.

«Скатертью дорога, — подумал он с облегчением, когда Нестор исчез так же незаметно, как и появился. — А теперь надо отыскать Огюстена… Или нет, лучше искать Бальтазара — он шумный, его найти легче. А найдя, увести куда подальше. Я думаю, соваться к незнакомым героям Огюстен поостережется — не дурак же он, в самом деле… Но куда Хтон понес Бальтазара?! Ведь только что здесь был!»

На памяти Феликса все предыдущие банкеты оканчивались почти сразу после ухода почетных гостей. Этот уход был чем-то вроде негласного сигнала к окончанию веселья: да и как, скажите на милость, могут веселиться три-четыре героя в окружении сотни студентов? Поэтому банкет обычно угасал к девяти часам вечера: герои расходились по домам, студенты устраивали для новичков ознакомительный тур по злачным местам Столицы (это называлось обрядом посвящения в студенческое братство и всегда заканчивалось нелицеприятным разговором Сигизмунда с префектом жандармерии на тему «О влиянии алкоголя на неокрепшие юношеские организмы»), потом прислуга убирала столы и палатки, Сигизмунд лично запирал Школу на ключ, и еще до полуночи День Героя можно было считать благополучно завершенным.

Но сегодня, когда господа герои после стольких лет манкирования своими почетными обязанностями решили, как выразился Сигизмунд, «взять реванш», уход бургомистра и его присных остался практически незамеченным. Банкет вовсю набирал обороты: герои, уже изрядно захмелевшие, рассредоточились по двору, оттеснив студентов куда-то на периферию, и, распавшись на отдельные группы старых друзей, предались смакованию вин, яств и подвигов многолетней давности, продолжая при этом шпынять нерасторопных официантов, оглушительно хохотать над бородатыми анекдотами, выкрикивать тосты и вполголоса перемывать кости окружающим. Все это вместе взятое образовывало шумовой фон настолько сильный, что даже громогласный испанец не смог бы на нем выделиться. К тому же, насколько Феликсу было известно, Бальтазар крайне щепетильно относился к понятию «дружба», а коллег по ремеслу вообще недолюбливал, но это нисколько не мешало ему иметь приятельские (не дружеские, а именно приятельские) отношения с большинством здесь присутствующих героев — а посему он мог с легкостью примкнуть к любой компании и поддерживать любую тему для разговора до тех пор, пока она ему не надоедала.

Отыскать в раздробленной толпе человека, склонного к частой перемене собеседников и собутыльников, можно было только последовав его примеру. Феликс где-то полчаса произвольно курсировал по двору в расчете на то, что рано или поздно их пути пересекутся, но Бальтазар как сквозь землю провалился. Тогда Феликс пошел на крайний шаг — он перекинулся парой слов с Дугалом, после чего небрежно, как бы невзначай, чтобы никто не догадался о порученной ему роли опекуна, проронил:

— А что, Бальтазар уже смылся?

— Да вон он, — скабрезно ухмыльнулся Дугал. — В своем репертуаре…

Феликс проследил за указующим перстом Дугала и тихо обомлел. Было бы верхом наивности ожидать от испанца, впервые явившегося на церемонию, точного соблюдения всех неписаных законов последней, но то, чем занимался идальго в данный момент, попросту выходило за рамки приличий. Да что там — приличий! Это противоречило здравому смыслу и инстинкту самосохранения. На подобные выходки не решался даже Огюстен с его тягой к эпатажу почтенной публики. Отколоть такой номер, да еще в присутствии Сигизмунда, мог только человек или не вполне трезвый, или склонный к суициду. Последнего Феликс за другом никогда не замечал…

Проще говоря, Бальтазар решил приударить за студенткой.

Чтобы понять мотивацию этого экстраординарного решения, надо было четко уяснить положение дел. Во дворе Школы находилось в общей сложности около двухсот человек. Это число включало в себя приблизительно равные количества господ героев и студентов — как новичков, так и старшекурсников. Плюс исчезающе малая доля официантов. Все вышеупомянутые личности относились к мужскому полу. Но среди всей этой массы мужчин было еще и две женщины. Да-да, те самые студентки в мужском платье. И если за первой из них, некрасивой курносой девахой, увивались только трое близнецов-провинциалов, то вторая, миниатюрная брюнетка с кукольным личиком и точеной фигуркой, была удостоена внимания блистательного драконоубийцы. Остальные же студенты, до глубины души задетые примером столь наглого браконьерства, честно пытались составить конкуренцию убеленному сединами герою — только куда им было соваться в своих суконных кафтанчиках супротив обольстительного столичного щеголя, на счету которого разбитых сердец было поболе, нежели зарубленных чудовищ — а чудовищ Бальтазар рубил без счету…

— Можно тебя на минуту? — спросил Феликс, приобнимая друга за плечи и пытаясь отвести его в сторонку для интимного разговора. Сделать это удалось не раньше, чем Бальтазар чмокнул ладошку румяной девицы, щелкнул каблуками и сказал:

— Я скоро вернусь!

— А вот этого я тебе как раз и не советую, — сказал Феликс строго, когда они уединились под плакучей ивой.

— Это еще почему? — развязно спросил испанец. — Ты посмотри, какая куколка!

— А еще она — студентка Школы героев. Понятно?

— Ну и? — качнулся Бальтазар. — Все равно через полгода ее и духу здесь не будет. А мне к тому времени понадобится новая горняшка… В чем проблема, я не пойму?

— В Сигизмунде.

— Да-а? И что наш старый добрый Сигизмунд?..

— Если ты не прекратишь подкатываться к студенткам, — сказал Феликс внушительно, — наш старый, но не очень добрый Сигизмунд отрежет тебе… догадайся, что.

— Яйца? — громче, чем следовало, высказал предположение Бальтазар.

— Вот-вот. Поэтому…

— Понял. Больше не повторится… — Он наигранно всхлипнул, стараясь казаться пьянее, чем на самом деле.

Феликс поморщился:

— Тебе что, скучно? Прекрати этот спектакль…

— Да, мне скучно! — с вызовом сказал Бальтазар. — А чем еще можно заниматься на поминках по героической молодости? Баб нет, музыки, считай, тоже нет, из выпивки — одно винишко… Тьфу. Ни тебе потанцевать, ни песню спеть… Подраться, что ли?

— Не стоит, — сказал Феликс, заботливо поправляя перевязь на груди Бальтазара. — Раз уж тебе неймется — шел бы ты в кабак. Там и спляшешь, и песню прогорланишь, и мебель поломаешь… И служаночку в углу потискаешь. Полный набор удовольствий для аристократа. А?

— Это мысль… — задумчиво протянул идальго. — Только одного кабака будет мало.

— А ты все обойди. Кучер, небось, твои пристрастия уже знает… Начни, например, у Готлиба — и по кругу.

— Типун тебе на язык! «У Готлиба»… Брр! — передернул плечами он. — Я уже как-то забрел туда с пьяных глаз. На Новый Год, что ли?.. Жуть. До сих пор вспоминать не хочется…

Заняв друга беседой, Феликс подвел его к каменным львам у лестницы и напутственно похлопал по плечу:

— Тогда скажи кучеру, чтобы к Готлибу — ни-ни!

— Постой… — помотал головой Бальтазар. — Ты же со мной приехал. А обратно как?

— Извозчика возьму.

— Ах да… Извозчика… А помнишь, как раньше? Мы, верхом, всю ночь напролет, галопом по улицам, да ни одного кабака, ни одного трактира, корчмы или таверны не пропускали!.. Да… И что интересно — пьяные были вусмерть; а с лошади не падали. А я уже забыл, когда последний раз верхом ездил… Все кареты, извозчики, кэбы… Эх… В седло бы, да галопом, бешеным, чтоб ветер в лицо!..

— Ты совсем раскис, — сказал Феликс с порицанием. — А ну, проваливай с моих глаз! Тоже мне, драконоубийца…

— Это все пагубное влияние окружающих. Нельзя мне со стариками. А к молодежи ты не пускаешь… — пригорюнился Бальтазар.

— Катись отсюда! — не выдержал Феликс, и Бальтазар хитро ухмыльнулся, ткнул его кулаком в бок, вихрем взлетел по лестнице и одним рывком распахнул массивную дверь.

— Салют! — махнул он рукой на прощанье, и в движении его не было и следа от пьяной расслабленности.

«Вот мерзавец, — одобрительно хмыкнул Феликс. — Никогда не разберешь: то ли вправду пьян, то ли прикидывается…»

Спровадив друга подальше от ехидного Огюстена, Феликс решил было спокойно и со вкусом поесть, выпить и отдохнуть от забот, но… Именно теперь, когда, казалось бы, ничто уже не предвещало проблем, и Сигизмунду незачем было переживать по поводу чреватого дебошем столкновения испанца и француза, и студенты могли без помех оказывать должные знаки внимания своим соученицам, а банкету больше не грозила опасность превратиться из добропорядочного празднества в арену потасовки — именно в этот момент случилось нечто настолько ужасное, немыслимое и чудовищное, что это попросту не укладывалось в голове; случилась катастрофа.

Спиртное кончилось.

Двор обезлюдел за считанные минуты. Подхваченный водоворотом разгневанных таким небрежением к своим нуждам героев, Феликс вдруг очутился в вестибюле и с удивлением принял из рук Алонсо плащ и берет. Кругом бурлила толпа недобравших героев. Исход с банкета напоминал бегство с тонущего корабля, и Сигизмунд, стоя у гардероба, даже не пытался задержать кого-либо из беглецов, понимая тщетность таких попыток. Герои, в кои-то веки посетившие родные пенаты, теперь покидали их с поспешностью в чем-то даже оскорбительной, но если Сигизмунд на кого и обижался — так это на свою недальновидность.

— Ай-яй-яй, — бормотал он, перекинув через локоть длинный сюртук верблюжьей шерсти и ища, куда бы прислонить меч. — Как неудобно получилось… Феликс, будь любезен, подержи эту железяку, пока я оденусь.

— Что же вы, — с укором и сочувствием произнес Феликс, принимая двуручник. — Надо было послать кого-нибудь за вином… Бочку-другую прикатили бы — и порядок. Им ведь уже все равно было, что пить…

— Да-да-да, — кряхтел Сигизмунд, не попадая в рукав сюртука. Феликс ему помог. — Как-то… не подумал. Не рассчитал. Старый стал, голова дырявая… А как все хорошо начиналось…

— Ну и ладно. Не переживайте. В следующий раз…

— Хороший ты все-таки мальчик, Феликс. Добрый… Только черта с два они тут соберутся в следующий раз. Я их знаю. Герои! Хотя… может, так оно и лучше будет. А то если бы они до утра здесь пили — то Хтон его знает, чем бы это кончилось… Э, да тебя, поди, дома заждались. Привет Агнешке!

— Обязательно! — улыбнулся Феликс.

Однако, чтобы попасть домой, надо было сначала выбраться из Школы, а это в данный было невозможно по целому ряду причин: во-первых, никто из героев не признавал живой очереди и каждый из них стремился покинуть вестибюль первым, отчего у дверей образовалось столпотворение; во-вторых, экипажей и пролеток у подъезда Школы скопилось столько, что отыскать свою карету мало кому удавалось; и в-третьих, как раз к этому времени в городском парке закончился фестиваль бродячих актеров, и жандармы изгоняли оттуда загулявших зрителей вслед за повозками лицедеев, которые не могли проехать в ворота парка из-за пробки, вызванной скоплением экипажей у крыльца Школы…

«Ну уж нет, — подумал Феликс. — Это без меня».

Он развернулся и пошел обратно — прочь из галдящего вестибюля, вверх по лестнице, через коридор с догоревшими факелами на стенах, пересекая истоптанную сотней ног арену амфитеатра, а потом опять во двор, мимо каменных львов к опустевшим столам, возле которых переводили дух официанты и флегматично кушал Огюстен, подчищая остатки ростбифа.

— А, это ты, — встрепенулся он при виде Феликса и сразу сник, заметив плащ и берет. — Уже уходишь?

— Ухожу.

— Какой конфуз с вином вышел, а? Сигизмунд, видно, не привык встречать столько гостей…

— Это точно.

— А теперь ему и привыкать незачем. Больше они сюда не придут. Это ж смертельное оскорбление — уйти с банкета трезвым… — хихикнул Огюстен и неожиданно спросил очень серьезно: — А почему все герои так много пьют?

— Не все.

— Но почти все! — настоял Огюстен. — Подавляющее большинство. А?

— Тебе лучше знать, — сказал Феликс, надевая берет. — Я ведь только варюсь в этом супе. А ты его дегустируешь…

Это была редкая удача — в разговоре с Огюстеном оставить последнее слово за собой. Поэтому Феликс не стал дожидаться, пока француз придумает достойный ответ, коротко кивнул и широким шагом преодолел расстояние, отделяющее его от калитки, ведущей в парк. Калитку Сигизмунд уже запер, но Феликс легко, как в молодости, уперся ногой в переплетение витых чугунных прутьев, ухватился за декоративный шип на верху забора и одним рывком перебросил себя на другую сторону. Приземлился он в общем благополучно, под насмешливые аплодисменты Огюстена, и ничего себе при этом не растянул — даже проклятое колено не подвело, вот только берет упал с головы…

Феликс подобрал его, отряхнул и расправил перо, а потом убрал берет в карман. Вечер стоял теплый, и воздух был как парное молоко. Легкий ветерок ощущался едва-едва; он мягко дотрагивался до лица, ворошил волосы и приносил с собой запахи ранней осени — еще держался в воздухе сухой и горький дым утренних костров, пряно пахли шуршащие под ногами листья, тянуло сыростью от вязов, и кружил голову аромат смолистых елей, а на плечи опускалась мягкая, бархатная темнота. Было очень тихо, и где-то в траве трещали сверчки. Феликс помедлил какое-то мгновение, блаженствуя от тишины, спокойствия и свежести ночного воздуха, а затем натянул перчатки, поправил плащ и двинулся вперед.

В этот момент его окликнули.


предыдущая глава | День Святого Никогда | cледующая глава