home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Исчезновение первое

Дверь с треском распахнулась и трижды грохнула железной ручкой о стену. В Знаменную Комнату СЮКа ворвались две подружки, Инка и Майя. Сюкорг Ваня Терочкин, изучавший подшивку протоколов за прошлый год, поднял голову и вопросительно взглянул на девочек. Инка раскрыла рот, чтобы сообщить потрясающую новость, но Майя опередила ее:

– Димка Баранов нашелся!!

Дима Баранов, крепкий четырнадцатилетний подросток, лежал в спортзале на черных лоснящихся матах под шведской стенкой. В другом углу спортзала шлепала по полу мокрой тряпкой уборщица тетя Хоня, которая весила, по общему мнению, никак не меньше двух центнеров и постоянно нарушала законы физики.

– Разлегся… – неодобрительно отнеслась к Диме тетя Хоня.

Дима простонал и забормотал что-то на непонятном языке.

– Чегось? – не разобрала тетя Хоня. – Вроде, не по-нашему… Довели ребенка своей учебой, ироды… – Она уронила швабру на пол и, обтирая руки о халат, подошла поближе. – Батюшки, что это на нем надето?

Дима был облачен в грубую полотняную рубаху до колен и кожаные шнурованные сапоги. На правом плече имелась рана. Вторая кровоточила за ухом.

– Подрался опять с кем? – вопросила бредившего Диму тетя Хоня и глубоко задумалась.

В спортзал поспешно вошли ребята – Инка, Майя, Иван Терочкин и зам по идеологии Артур Эйвадис.

– Здравствуйте, тетя Хоня, – сказал Ваня Терочкин. Тетя Хоня покосилась на вошедших и, кряхтя, взялась за швабру. Воспитанники столпились возле матов, ошеломленно вслушиваясь в невнятные речи Димы.

– Ребята, он бредит по-латыни, – уверенно определила Инка.

– Что ж, когда Баранов вспомнит родной язык, пусть объяснит свои прогулы, – холодно произнес Артур.

– Посмотрим, как он отработает все домашние задания, – добавила Майя.

Иван сгреб в охапку беспокойно метавшегося Диму и потащил его через длинные коридоры интерната вверх по лестнице в спальни воспитанников. Нарушая все правила и распорядки, Иван уложил Диму в кровать (прямо в обуви!.. днем!..) и принялся расшнуровывать его диковинные сапоги.

Воспитанники интерната были членами еще не сформированной межпланетной экспедиции. По достижении совершеннолетия им предстояло отправиться в космос, чтобы продолжить дело родителей. Для того и был создан Союз Юных Космопроходчиков, о котором по праву говорили:

В труде и учебе сознательным будь!

СЮК – это в космос единственный путь!

Поэтому в программу обучения заранее были заложены необходимые будущим астронавтам специальности. Ивану заранее была отведена роль командира. Диму Баранова как самого бесперспективного назначили медиком. На Земле вот уже сто лет никто не болел, но должность экспедиционного врача была сохранена – из традиционного почтения к инструкции по Технике Безопасности. Старые космолетчики говорили, что каждая строка в ТБ полита кровью.

Иван боком подсел на кровать. Бредивший Дима вдруг замолчал и уставился на него.

– Ты чего? – шепотом спросил Иван.

Дима вздохнул и успокоенно закрыл глаза.

– Ванька… – сказал он.


Дима Баранов исчез из интерната 186 дней назад. Когда директор объявил, что случилось ЧП, возмутительное для СЮКа, и что повинен в этом никто иной, как Вадим Баранов из предгалактического класса, все вдруг ощутили, что все время ждали от беспокойного и туповатого Димы чего-то именно в таком роде. Какой-то безобразной и необъяснимой выходки.

После собрания актив СЮКа заперся в Знаменной Комнате, чтобы еще раз вспомнить весь тот день в мельчайших деталях. Но ничем он не отличался от остальных.

Как обычно, услышав по радио внутренней связи бодрый голос диктора «Подъем!» – а затем записанный на пленку марш «Ты товарищ мой и друг, нас объединяет СЮК», ребята вскочили с коек и тут же начали обливаться холодной водой и выполнять гимнастические упражнения. И только Дима Баранов поудобнее устроился на жесткой койке и подсунул кулак под голову. Иван низринулся на плетеный коврик и с ходу приступил к своим обычным ежеутренним двадцати пяти отжиманиям.

– Физику приготовил? – спросил Диму Иван и прилег голым животом на жесткую солому.

Дима, сидя на койке, пошевелил пальцами ног.

– Ты же знаешь, – проговорил он, – наш Коркин слеп на правый глаз и глух на левое ухо…

Иван вздохнул и стал одеваться. Он один во всем интернате был в курсе, что Дима, не успев списать решение задачки, иногда предъявлял немощному физику фальшивое домашнее задание. Коркин был в состоянии разобрать только одно: написано что-то в тетрадке или не написано, и Дима, сделав это открытие из жизни Коркина, широко им пользовался.

Только дружба с сюкоргом спасала Диму от изгнания из рядов СЮКа и вообще из космической службы. Дима был ленив и крайне туп в вопросах физики. Любое электронно-вычислительное устройство в ужасе отказывало при одном только беглом взгляде на Баранова.

А однажды, уснув во время доклада об идеологической обстановке в глубоком космосе, он упал со стула. Иван сидел тогда в президиуме и не мог даже кольнуть подлеца Баранова значком «Отличник космоподготовки», дабы тот очнулся.

Вот и сейчас Вадим проигнорировал утреннюю гимнастику, наплевательски отнесся к получению заряда бодрости на весь день, оделся кое-как и без всякого энтузиазма встал в строй поближе к левому флангу.

По радио снова зазвучал марш. Отряд чеканным шагом направился в столовую. Навстречу им попалась библиотекарша Вера Сергеевна. Она всегда носила одни и те же вышедшие из моды брюки, была коротко подстрижена, на верхней губе имела усики и отличалась нескрываемой ненавистью к читателям. Когда в библиотеке появлялся неприятель, Вера немедленно занимала оборону за картотекой. «Чего надо?» – спрашивала она неприветливо. «Задачник по ядерной физике под редакцией академика Пипеткина…» – начинал перечислять сюковец, заглядывая в длинный список. «Давай сюда бумажку», – говорила Вера, закрывая собой вход к стеллажам. Она нехотя выдавала книги и уже в спину уносящему ноги сюковцу бросала: «Порвешь – башку отвинчу…»

И только Диму Баранова она привечала в своем святилище. Как ему удалось растопить сердце амазонки, не знал никто.

Баранов, нарушая строй, устремился к Вере, и кавалерист-девица вступила с ним в оживленную беседу. Иван подошел к ним.

– Доброе утро, Вера Сергеевна.

Вера, как обычно, пропустив мимо ушей приветствие, торопливо проговорила, обращаясь непосредственно к Диме:

– Купера я тебе отложила, вечером заходи.

И ушла.

– Вадим, – укоризненно сказал Терочкин, – ну что это за отвлекающие книги? Опять по алгебре запустил, физику не сделал…

– Да и пес-то с ними, – беспечно молвил Баранов.

Дежурный в столовой встретил друзей сурово:

– Почему опаздываете? Почему не в строю?

– Обсуждали новый гимнастический комплекс, – соврал Вадим. – Увлеклись. Прости, Герка, если можешь.

– Ладно, – смилостивился дежурный. – Сейчас принесу вам манную кашу.

Дима тоскливо посмотрел на длинные столы, за которыми сюковцы уже стучали серебряными ложками по саксонскому фарфору, и вздохнул. После завтрака Дима отнес обе тарелки – свою и Ивана – в мойку и куда-то ушел, не сказав ни слова. На самоподготовке его не было, и на обед он не явился.

Все!


– И пусть я трус, – бормотал Дима Баранов, – все равно не боюсь этой бандуры!..

Но он боялся.

«Бандура» была на самом деле древней машиной времени. Давно списанная за негодностью, она каким-то образом оказалась в подвале хозблока. Скорее всего, это произошло благодаря беспечности тети Хони, имевшей обыкновение устраивать в подвале свалку.

Машина представляла собою нечто вроде жестяного гроба с небольшим пультом управления. В подвал никто, кроме такого идиота, как Дима Баранов, не лазил, поэтому он без помех подвел к машине электричество и в один прекрасный день, сбежав с сампо, забрался в этот гроб.

Дима Баранов был трудновоспитуемым мальчиком. Администрация интерната проявляла понимание в вопросах, касающихся Баранова, ибо его родители героически погибли в космосе и стали легендой. А вот Баранов-младший вырос в ходячее недоразумение.

И вот теперь… Нашел эту жестяную коробку. Пока его товарищи сидели в уютном читальном зале над конспектами, Дима лихорадочно набирал на пульте шифр. Больше всего он боялся, что сюда заглянет старший воспитатель и обнаружит прогул. «Вперед», – шепнул себе Дима и нажал на красную кнопку.

Мгновенно вспыхнул яркий свет. Баранов зажмурился, но свет проникал под веки и слепил глаза. Он почувствовал толчок, а затем резкую боль, как будто его, Димы, телом разбили стекло в витрине и теперь протаскивают сквозь осколки. Он раскрыл было рот, чтобы закричать, но вспомнил: услышат, узнают о прогуле – и сдержался. Тянулось это долго. Целую вечность, может быть даже час. Руки сводила судорога. Слезы текли из-под зажмуренных век. Дима вслепую ткнул в пульт локтем. Его подбросило и вышвырнуло вон из машины. Перед глазами катастрофически потемнело, и в этой черноте свилась и ушла в бесконечность бледная спираль. А потом исчезло абсолютно все.

Однако и эта катастрофа длилась лишь некоторое время. Сознание постепенно возвращалось к распростертому на земле Баранову. Приоткрыв глаза, он обнаружил, что лежит лицом вниз в мутной луже посреди пересыхающего болотца.

– Ой, – сказал Дима и сел. И тут же взвыл от боли. Ломило все тело, как после хорошей драки. Низкое небо было мутным от жары. В ушах звенело. Баранов залез в карман форменных сюковских штанов, извлек оттуда ветхую таблетку пирамидона[1] и сжевал ее, морщась и страдая.

Занесло Диму на юг, как он сам определил, исходя из пейзажа. Машины времени поблизости не наблюдалось. Подумав, Баранов расшнуровал высокие тяжелые ботинки и снял их вместе с носками. Трава ласково прикоснулась к барановским ступням, и Дима зажмурился от удовольствия. Он закатал штаны до колен, связал ботинки шнурками, чтобы перебросить их через плечо, и затолкал носки поглубже в недра ботинок.

Боль в затылке проходила. Дима встал на ноги. Куда ни падал взор, всюду зеленела трава. Дима избрал направление строго на солнце в надежде добраться до какого-никакого поселка и там выяснить, где находится.

Баранов побрел, спотыкаясь о комья земли и коряги. Солнце пекло все сильнее, от земли поднимался одуряющий запах. Разнообразные насекомые почти моментально слетелись к потному Диме и облепили его, норовя цапнуть за шею. А жилья все не было видно. Обуваться в такую жару не хотелось, хотя ноги уже пострадали. Наконец, он распорол себе левую ногу и, чертыхаясь, сел и стал возиться с ботинками. А вокруг было тихо, и земля добродушно гудела и выдыхала влажное тепло.

Дима встал. Вытер лицо рукавом. Его электронные часы показывали 21.24, но это ровным счетом ничего не значило. Проклятую машину занесло не только во времени, но и в пространстве. Возможно, сейчас утро понедельника где-нибудь в Батуми. И если он доберется до интерната к среде, то, возможно, успеет на сампо, с которой сбежал.

Он побрел дальше. В левом ботинке противно хлюпала кровь. В глазах было черно, словно он смотрел через закрытый объектив «Зенита», и в этой раскаленной черноте плавали кусты, деревья, не дающие тени, и бесконечная трава, трава в человеческий рост.

Дима увидел лужицу – не лужицу даже, а влагу на земле – и не раздумывая, рухнул, распластавшись всем телом, на этот крошечный прохладный пятачок. Если бы было можно, он так и остался бы здесь лежать, впитывая влагу каждой клеткой. На мгновение Дима заснул, терзаемый отданным себе приказом ни в коем случае не спать, и тут же вскочил, широко раскрыв глаза.

– Хватит, – сказал он хриплым голосом. – Я пошел.

И он пошел. Он упал еще раз, с хрустом переломив подвернувшуюся под ноги сухую ветку, а потом поднялся и увидел впереди белую от пыли дорогу.


Дорога оказалась отлично укатанной грунтовкой. Дима зашагал по ней, произвольно избрав направление. Он уже плохо соображал. Когда его нагнали четыре всадника, он совсем не удивился. Всадники сверкали медью, их лошади фыркали, они казались огромными в клубах белой пыли. Дима остановился. «Конечно, Батуми, – тупо подумал он. – Или Сухуми?»

Смуглые лица скалились в вышине.

– Я по-грузински не говорю, – громко сказал Дима, выражая готовность вступить в контакт с властями.

Но они кричали на него не по-грузински. Дима, задрав голову, моргал, не понимая, чего они от него хотят. А они явно чего-то добивались, они требовали, разъяряясь все сильнее. Наконец, Дима увидел в волосатой лапе нечто вроде ножа – и к нему разом вернулась способность соображать. Он перестал отгонять от себя различные дикие предположения и вслушался. Они обращались к нему вроде как по-итальянски.

Назначенный в грядущей экспедиции медиком, Баранов в интернате изучал латынь. Он набрал в грудь воздуха и отчаянно закричал на этом языке:

– Заблудился! Я заблудился!

Они заржали.

– Вонючий варвар[2], – сказал один из них. – Куда же ты шел?

– Мне нужно в интернат, – пояснил Дима.

Неожиданно его огрели сзади по голове чем-то тяжелым. Дима шатнулся и, чтобы не упасть, вцепился в чью-то ногу. Его грубо пнули, и Дима рухнул на дорогу.

– Вы чего? – медленно спросил он, поднимаясь.

Бронзовое лицо, склонившееся к нему с коня, было ужасным.

– Не прикидывайся дурачком, варвар. Ты виноват ничуть не меньше, чем те, кто уже понес наказание.

Глаза Баранова широко раскрылись. Он быстро шмыгнул носом и почувствовал железный привкус крови. Разбили нос, гады… И это явно не Батуми…

Лошадь фыркала и толкала его мордой. Дима машинально отступил. И вдруг ему стало очень страшно. Эти четверо не шутили. Они собираются его убить.

– Товарищи, тут какая-то ошибка, – начал он.

Лицо ближайшего к нему всадника полыхнуло гневом, и Дима в ужасе сообразил: уж кому-кому, а этим людям он, Баранов, не товарищ. А как их называть? Господа офицеры? Граждане начальники?

Пока все эти бессвязные мысли носились по обезумевшим барановским извилинам, в вышине сверкнул меч. Дима увернулся, удар пришелся вскользь по левой руке. Стало горячо и сыро.

– Не надо! – заорал он. – Мужики, не бейте!

Они переглянулись. Потом один из них сказал:

– Ты пойдешь с нами в имение Варизидия, варвар, и горе тебе!

Дима перевел дыхание.

– Почему вы называете меня «варвар»? – спросил он. – Разве я что-нибудь разрушил?

– А что, для того, чтобы быть варваром, обязательно что-нибудь разрушить? – с неожиданным интересом спросил младший из четверых.

Дима ответил, боясь обидеть его своей образованностью:

– Это слово стало нарицательным для тех, кто ломает и уничтожает, в память о том, как ужасно варвары разрушили Рим…

Он не понял, что произошло. Младший из всадников соскочил с коня и, бледный, с перекошенным лицом, схватил его за волосы.

– Повтори!

Дима косил глазами и молчал.

– Повтори, свинья! Повтори, грязная собака! Что ты сказал? Варвары разрушили Рим?

– Разрушили, – прохрипел Дима, – до основанья. В четвертом веке…

Он ощутил несколько зверских ударов по лицу, после чего снова был брошен под копыта лошади. Сидя в пыли и размазывая слезы и кровь, Дима ошеломленно хватал ртом воздух. За кого они его принимают?

– Рим велик, могуч и непобедим, – вздрагивающим голосом произнес странный субъект. – И хвала Марсу Квирину[3], будет таким вечно.

Марс Квирин, смятенно подумал Дима. Это не Грузия. Это Рим. Древний. Почему-то вспомнилась чья-то шутка насчет того, что древние римляне не знали-не ведали, что им предстоит стать древними римлянами. Вот эти четверо, во всяком случае, не имеют о том никакого представления. Прибьют ведь сейчас.

Дима закрыл глаза. Хоть за прогул сампо ругать не станут. Почему-то от этой мысли стало легче на душе. Грубые руки схватили Баранова, поволокли, умело затянули веревку за его запястьях и потащили по дороге вдаль к имению какого-то Варизидия, да поглотит последнего ненасытное чрево космоса.

Вдоль дороги тянулись пастбища, а затем – виноградники. При виде винограда Дима мучительно ясно осознал, до какой же степени хочет пить.

И вдруг взвыл духовой оркестр. Всадники посторонились, уступая дорогу удивительной процессии. Судя по всему, это были похороны. Непосредственно за оркестром шли босые простоволосые женщины и громко переживали. Они все так искренне убивались по покойнику, что Дима так и не понял, которая из них вдова. Затем шествовали люди с восковыми масками на лицах – они изображали предков умершего. Дима содрогнулся и втихую осенил себя крестным знамением. Легионеры подозрительно покосились на него, но промолчали. Проплыло погребальное ложе, прошли друзья и родные покойного.[4]

– Кто это помер? – спросил Дима.

– Варизидий, – машинально ответил младший из легионеров. – Да ты, никак, продолжаешь делать вид, что тебе ничего не известно?

– Я не делаю вид, – пробормотал Дима.

– Может и так, – неожиданно согласился солдат. – Убили твоего господина. Так что молись своим богам, скоро ты их увидишь.

– Во-первых, – запальчиво начал Дима, – у меня нет никакого господина. А если кокнули какого-то Варизидия, то я тут не при чем.

– Хватит болтать, – сказал другой солдат и так сильно дернул веревку, что Баранов чуть не упал.

Они прошли еще несколько сот метров и оказались возле сарая. Навстречу им шел молодой человек с лицом приторным и лживым.

– Привет вам, квириты[5], – произнес он с некоторым пафосом.

– И тебе привет, – отозвались квириты. – Ты вилик?[6]

Молодой человек ответил утвердительно.

– Вот еще один раб этого дома, который пытался бежать.

– Я не раб! – закричал Баранов, но на него не обратили внимания.

– Я сверюсь с записями в кадастре[7], – спокойно ответил вилик. Он взял веревку, которой был связан сопротивляющийся Дима, и затолкал Баранова в сарай. За стеной непрерывно топотали и что-то бурно обсуждали. Дима прислушался, напряг свои познания в латыни – и похолодел. Из разговоров явствовало, что Варизидия зарезали в бане его собственные рабы. А здесь, в Древнем Риме, в подобных случаях не утруждали себя поисками виноватых и, если рабы позволяли себе такие выходки, убивали всех, не разбираясь.

Завертелся в голове слезливый куплет, напеваемый в иные минуты тетей Хоней: «За высокой кирпичной стеной молодой арестант умирал, он склонился на грудь головой и тихонько молитвы шептал…» Погибнуть в космосе, открывая новые миры или спасая товарищей, – это то, к чему должен стремиться каждый нормальный сюковец. Но сдохнуть при рабовладельческом строе? Из-за какого-то Варизидия?.. Дима яростно дергал руки, пытаясь освободиться от веревок, и так увлекся, что не заметил, как дверь сарая отворилась.

– Выходи, – сказал ему вилик.

Дима вылез, щурясь на солнце.

– Я не помню тебя, – сказал вилик. – Возможно, ты и не принадлежишь к этому дому. В кадастре тебя нет. Хотя все вы на одно лицо… Но я могу помочь тебе, – продолжал вилик, ощупывая Диму глазами. – Выбирай. Или я отдаю тебя в руки властей, чтобы ты разделил участь своих сообщников… Или ты во всем полагаешься на меня, и я передам тебя человеку, который сохранит твою жизнь.

Дима молчал. Сложная мысль вилика не доходила до его помраченного сознания.

– Дай мне воды, – сказал он.

Вилик пропустил эти слова мимо ушей.

– Выбирай, – повторил он. – У тебя мало времени.

– Второе, – наугад сказал Дима.

Вилик потащил его куда-то по дороге прочь от усадьбы. Дима уже почти терял сознание и только понял, что в конце этого затяжного кошмара его благодетель продал его какому-то типу в плаще с капюшоном, после чего стремительно удрал.


Баранов пришел в себя от того, что ему в физиономию плеснули водой. Он облизал губы и потянулся за флягой, но флягу ему не дали, а налили воды прямо в ладони. Дима глотнул и тихонько засопел. Попутно выяснилось, что до сих пор он жил неправильно. До сих пор он полагал, что для счастья необходимо поколотить Эйвадиса и открыть для человечества новую цивилизацию. Квириты быстро убедили его в том, что он заблуждается. Пить воду, склоняясь лицом к связанным рукам, – вот и все.

Дима оборвал бесплодные раздумья и осмотрелся. Для начала он отметил, что сидит под деревом, между могучих корней, и что неподалеку расположилось еще человек пять – судя по всему, тоже рабов. А этот, с бичом в руке, конечно, работорговец, вроде Негоро. И еще два вооруженных – Вадим назвал их про себя «солдатами».

– Иди сюда, – сказал Диме торговец.

– Я? – с сомнением переспросил Дима и потрогал языком разбитую губу. Торговец метнул на него раздраженный взгляд и несколько раз похлопал себя по высоким сапогам рукояткой длинного бича. Поразмыслив, Дима поднялся на ноги и, слегка прихрамывая, побрел к нему.

– Иди, иди, не прикидывайся хворым, – прикрикнул тот.

– Тебе бы так врезали, – огрызнулся Дима.

Торговец удовлетворенно окинул взглядом его высокую фигуру. Мальчика, правда, портила эта ужасная варварская одежда. Сморщив горбатый нос, торговец расположился на трехногом складном табурете и взял в руки дощечку. Дима угрюмо стоял перед ним. Однажды его оштрафовали за неправильный переход улицы, и тогда, как и сейчас, он торчал занозой в глазу перед человеком, который хладнокровно задавал вопросы и записывал ответы. И даже вопросы были точно такие же.

– Имя, – буркнул торговец.

– Баранов Вадим, – ответил Дима, глядя на закатное солнце. Он учился смотреть на солнце не мигая. Пока что результаты не утешали, но сюковец никогда не должен терять надежды.

– Возраст?

– Четырнадцать лет.

Торговец еще раз пристально осмотрел его.

– Неплохо для четырнадцати лет, совсем неплохо. Место рождения?

– Город Ленинград.

«Ленинград», – не моргнув глазом, вывел торговец на дощечке.

– Знания?

– Ну… я не отличник, конечно, – сказал Дима, краснея. – Но и позором отряда меня не назовешь.

Торговец смотрел мимо него стеклянными, ничего не выражающими глазами.

– Знания? – повторил он.

– Средние, – твердо ответил Дима. Он не мог позволить себе солгать. Торговец в третий раз задал тот же вопрос и слегка зевнул. Похоже, ему по дешевке всучили кретина.

– Вообще-то, меня обучали медицине, – сообразил, наконец, Дима. – Совершенно лишняя специальность. Ведь болезни-то давно ликвидированы. Но раз по ТБ положено и никем не отменено, то меня и обучают. – Он помолчал и честно добавил: – Как самого бесперспективного.

Торговец безмолвно встал с табурета и толкнул Диму кнутом в шею. Дима побрел назад, к остальным. Его место под деревом, конечно, было уже занято. Остальные оживленно переругивались, выясняя, кто виноват в том, что их бирему, промышлявшую черт знает чем, пустили ко дну, а их самих изловили и вот гонят теперь в рабство в город Гераклею.

Дима остановился перед пиратами-неудачниками.

– Мужики, подвиньтесь, а? – сказал он.

Спор на мгновение прекратился. На него посмотрели с искренним удивлением.

– Я попросил вас подвинуться, – напомнил Дима. – На солнце очень жарко.

Они захохотали. Это был откровенно пиратский хохот. Приоткрыв рот, Дима взирал на них с удивлением. Он ничего не понимал. Ведь эти люди – его товарищи по несчастью. А они нагло потешаются над ним. Удивление не спеша превращалось в гнев. Дима побагровел. Его светлые волосы встопорщились, как перья. И нарушая все правила международной солидарности трудящихся, рассвирепевший Дима врезал ногой в подбородок хохочущему пирату.

Смех замер. Они вскочили на ноги, все пятеро, и молча окружили его, явно намереваясь ловким ударом цепями по голове раскроить ему череп. Дима встал в боевую позицию. Сражаться без рук, одними ногами, ему еще не приходилось. Он провел прием с такой молниеносной быстротой, что двое из нападающих не успели даже закрыться. Оставались еще трое. Дима повернулся спиной к дереву. Его мог спасти только отточенный смертоносный флям левой ногой с поворотом. Спасибо, Ванька гонял его на тренировках, приговаривал: «Пригодится в жизни, вспомянешь меня». Вот и пригодилось. Пригодилось в нелепой его барановской жизни. Переглянувшись, бывшие пираты вдруг заискивающе заулыбались.

– Да ты чего, парень, – сказал один из них. – Садись в тенек, отдохни.

Дима недоверчиво пожал плечами.

– Садись, садись, – поддакнул второй.

Все еще настороженный, Дима устроился между корней, положив связанные руки себе на колени. Два поверженных им противника слабо шевелились на земле и хриплыми голосами проклинали богов.

– Завтра будем в Гераклее, – задумчиво сказал один из бывших пиратов. – И распродадут нас, братцы, задешево, как каких-нибудь сардов.

– Он действительно собирается всех нас продать? – спросил Дима.

– Конечно, – последовал ответ. – А что ты думал? Было время, мы и сами приторговывали людьми.

– У меня на родине такого нет, – гордо сказал Дима.

– Ты никак скиф?

– Нет, – ответил Дима.

– Значит, не скиф, – сказал пират и скучно почесался. – И не псесс, часом?

– Не псесс я, – уныло сказал Дима.

– И не хавк? – на всякий случай уточнил настырный пират.

– Да русский я, русский, – не выдержал Дима. – Отвяжитесь.

И они действительно отвязались, но сквозь сон Дима слышал их голоса, бубнившие то тише, то громче:

– Я же говорил, что он боруск. Боруски все такие…

– Да, странный он какой-то, – прошептал второй голос, и все провалилось в черноту сна.


Торговец поднял их рано, торопясь пройти дорогу до Гераклеи прежде, чем наступит нестерпимая жара, и вскоре уже небольшая процессия брела в сторону города.

– Я есть хочу, – сказал Дима одному из своих товарищей. – У нас в интернате в это время завтрак.

– Интернат – это где?

– На севере… – Дима вздохнул. – Тебя как зовут?

– Окрикул, – гордо сказал пират.

– Красивое имя, – вежливо отозвался Дима. – Ты не знаешь, Окрикул, почему он нас не кормит?

Бывший пират усмехнулся.

– А с какой стати? Он нас и голодными продаст, будь уверен.

Дима поежился, но промолчал. Торговец, проезжая на лошади, мимоходом стегнул обоих по плечам.

– Да удушит тебя Мефитида[8] в своих смрадных объятиях, – тихонько проворчал Окрикул ему в спину.

Дима споткнулся о камень, подняв облако пыли. Глупость какая-то. Почему его занесло в Древний Рим? Какие кнопки он там перепутал? Троечник несчастный, недостойный сострадания сюковец. Теперь надо каким-то образом не уронить своего достоинства, чтобы потом не было мучительно стыдно. Потом? А вдруг не будет никакого «потом»? Дима похолодел. Что, если он навсегда завязнет в этом Древнем Риме? О знамя СЮКа, о Великий Космос, что же он будет делать в этой стране? Хорошо еще, что его заставляли изучать латынь. Надо хотя бы узнать, в какой век его занесло.

Дима лихорадочно стал думать. Он только сейчас сообразил, что приключение затягивается. Итак, век. Нужны какие-то привязки. Что же там было, в этом Древнем Риме? Дима поднатужился и припомнил: в Риме был Карфаген. Карфаген должен быть разрушен.[9]

– Ну, как там Карфаген? – спросил он нарочито легким тоном, словно вел светскую беседу.

Окрикул посмотрел на него как-то странно.

– Разрушен Карфаген, – задумчиво ответил он.

– И давно?

Окрикул помолчал, не зная, как реагировать на подобные вопросы, но Дима со всей задушевностью, на какую был способен, произнес:

– Если бы ты знал, Окрикул, как это важно для меня.

Бывший пират с сомнением почесал ухо скованными руками.

– Да лет уж десять прошло, – сказал он наконец.

Дима прикрыл глаза. Он напрягал свою зрительную память, пытаясь выудить из нее карточку с исторической датой. Учитель истории заставлял их писать крупными цифрами на карточках наиболее важные даты, полагая, что таким образом будет легче запоминать их на всю жизнь. Даты действительно въедались в мозги, как ржавчина, но сейчас почему-то выскакивали совершенно не те карточки. «Франки завоевали Галлию», «Карл Великий провозгласил себя императором». Стоп. «Третья пуническая война». Дима изо всех сил зажмурился, и из красноватого мрака поплыли синие корявые цифры: «146». Теперь осталось выяснить, до нашей эры дело было или уже после. Но как? «Э-э… Скажи, Окрикул, как там эра? Уже наша?»

Внезапно Диму осенило. Вместо «до нашей эры» говорят еще «до Рождества Христова». Стало быть, если эра наша, то весь этот скандал с Понтием Пилатом уже был.

– Скажи, Окрикул, – вкрадчиво спросил Дима, – не слышал ли ты о таком – Иисусе Христе?

– Полководец, что ли? – с сомнением сказал Окрикул.

– Философ, – поправил Дима. – Он бунтовал против Рима… Ну, и поплатился.

– Бунтовать нехорошо, – осудил Христа Окрикул. – Нет, про такого не слышал. А странно. Я ведь из Гадеса[10], а Гадес, да будет тебе известно, это порт, и все сплетни нам доставляются прямо на дом, свеженькими…

«Значит, и эра не наша», – тоскливо подумал Дима. Он быстро посчитал в уме. 146 год до нашей эры. Минус лет эдак десять… 136-й год. Или 137-й. Словом, тридцатые годы. Что же там у них происходило-то, в их тридцатые годы? А что, если бежать?..

Они шли по пыльной дороге, по обочинам среди пыльной зелени стояли мраморные надгробия и жертвенники. От жары звенело в ушах. Солнце поднялось высоко и припекало весьма чувствительно.

– Почему он не дает нам воды? – хрипло спросил Дима.

– Если пить на жаре, быстрее устанешь, – отозвался Окрикул.

– У меня в глазах черно, – сообщил Баранов. – Я сейчас упаду.

– Дурак, – равнодушно сказал бывший пират. – Лучше этого не делай.

Дима заскрежетал зубами.

И в этот момент торговец крикнул:

– Привал!

Ни к кому Баранов еще не испытывал такой жгучей благодарности. Торговец остановил коня возле мраморной стелы, у подножия которой еле слышно журчала вода. Ледяная кристальная вода источника, бережно заключенного в мраморное кольцо. На барельефе надгробия склоняла голову закутанная в покрывало женщина. Торговец слез с лошади и, нагнувшись, зачерпнул воды. Два солдата поспешно наполняли свои фляги, а рабы переминались с ноги на ногу в ожидании, пока им позволят подойти и напиться.

Наконец, торговец отошел, и пятеро приятелей-пиратов беспрекословно расступились перед Димой. Он так хотел пить, что даже не заметил этого.

Он рухнул перед источником и начал жадно глотать воду. Утолить жажду ледяной водой не так-то просто, даже если не обращать внимания на пронзительно ноющие зубы. Дима поднял голову над ключом и замер, разглядывая печальный образ на барельефе.

– Послушай… – заискивающе произнес над его ухом Окрикул. Дима обернулся. – Ты уже напился, – деликатно напомнил пират, – так отойди, а?

Дима покраснел и быстро встал на ноги.

Тем временем торговец, сидевший в тени деревьев на своем складном табурете, подозвал его к себе. Дима поплелся. Он успел уже забыть, какую жгучую благодарность только что к нему испытывал. Торговец разложил на коленях баночки и кувшинчики с какими-то притираниями.

– Встань на колени и подними голову, – сказал он, не глядя на Диму.

Дима мрачно подчинился. Торговец со знанием дела замазал наиболее выдающиеся синяки и кровоподтеки на его физиономии и велел позвать тех двоих, которых Дима вчера вечером попортил во время драки.


Гераклея, небольшой сицилийский портовый город, ослепляла белыми стенами, сплошь исписанными углем и красной краской. Дома стояли к улицам спиной, окнами во дворы. Диму тошнило от голода, духоты и пыли. Как назло, торговец вел их портовыми кварталами, пропахшими рыбой и смолой. Они поднялись по крутой, извилистой улочке, и торговец постучал рукояткой бича в довольно грязную дверь.

Через несколько минут они стояли уже в прохладной полутемной комнате, освещенной через отверстие в потолке. Навстречу им шел человек средних лет, одетый в легкую тунику и легкие сандалии. Внешность его была совершенно стертой: серое лицо, маленькие глазки, чуть отвисшие щеки. Он напомнил Диме завуча их интерната.

– Милейший Канноний! – вскричал он.

– Милейший Воконий! – отозвался торговец.

Они перешли на диалект, которого Дима не понимал. Солдаты торчали у входа, припечатав сапогами мозаичную надпись на пороге, и глазели по сторонам. Приятели куда-то удалились. Дима уселся на холодный пол. После раскаленной пыли это было блаженством. В интернате в это время обед. Он гулко вздохнул, вспомнив родную столовую.

– Вадим Баранов, – услышал Дима свое имя.

Он вздрогнул и поднялся на ноги.

– Сюда, – позвал чей-то незнакомый голос. Он звучал из-за темного занавеса на противоположной стороне комнаты. Дима откинул занавес, и свет ударил его по глазам. Под ясным небом зеленели подстриженные в форме птиц и рыб низкие деревца и кусты, среди них голо белели скульптуры.

Его тронули за руку.

– Сюда. Господин ждет тебя.

– А вы кто? – спросил Дима своего провожатого.

– Я диспенсатор[11], – последовал исчерпывающий ответ.

Воконий и Канноний сидели в крытой галерее, потягивая винцо. Диспенсатор толкнул к ним Диму и, поклонившись, ушел. Воконий с интересом рассматривал павшего духом сюковца. Затем повернулся к Каннонию:

– Кто он по справке?[12]

– По справке он врач, но и боец недурной. Посмотри, как сложен! Несомненно, на родине его обучали владеть оружием.

Воконий покачал головой в раздумиях.

– Десять динариев, – сказал он.

– Дорогой мой Воконий!

– Хорошо. Сорок одна сестерция.

– Одиннадцать динариев, – сказал торговец. – Но учти, это грабеж.

– Северяне быстро дохнут, – отозвался хозяин дома, отсчитывая сорок четыре сестерции.[13]


Вадим проснулся от того, что в него тычут палкой. Тыкали в спину, не то чтобы больно, но назойливо и довольно нагло. Дима зашевелился и со стоном сказал:

– Встаю, встаю…

Под руками зашуршали сухие листья и солома. Было темно и тесно. Дима зевнул и закашлялся от пыли. Вчера он так устал, что не соображал уже, где свалился в объятия Морфея. Сейчас кто-то настойчиво его из этих объятий извлекал.

Дима обнаружил себя в темной каморке площадью не более четырех квадратных метров, как он определил на глаз. На полу ее было устроено лежбище. В проеме двери темнела фигура с палкой в руке. Вероятно, это древнеримский сумасшедший дом, подумал в смятении сюковец.

– Эй, ты, – сказал человек.

Дима выбрался из каморки и оказался с ним нос к носу. Это был невысокий худой черноволосый человек лет двадцати семи или чуть больше.

– Ведь это ты – тот варвар, которого вчера привел Воконий? – спросил он, щуря глаза и рассматривая Баранова, имевшего довольно жалкий вид в драном сюковском комбинезоне, со всклокоченными волосами и тем туповато-рассеянным выражением лица, которое выводило из себя самых терпеливых преподавателей интерната.

– Меня зовут Вадим, – сказал он. – Вадим Баранов. Сам ты варвар.

– Так ты говоришь по-латыни? – удивился тот.

– Со словарем, – огрызнулся Дима.

Черноволосый, видимо, не расслышал. Дима с любопытством озирался по сторонам. Они стояли во дворе, довольно просторном. Сооружение отчасти напоминало Гостиный Двор. На галерею второго этажа и в портик первого выходили многочисленные двери, за которыми, судя по всему, были комнатушки, вроде барановской.

– Где это мы? – спросил Дима.

– Это школа Спурия Вокония, – был ответ.

– Школа? – в ужасе переспросил троечник. – С каким уклоном?

– С гладиаторским, – ответил черноволосый. – Раскрой глаза пошире, варвар. Ты теперь просто мясо.

– Что ты несешь? – возмутился Дима.

Тот фыркнул:

– Надеюсь, тебя не отправят в мой отряд.

Дима пожал плечами. Разговор ему решительно не нравился. Черноволосый обозвал его как-то непонятно, плюнул под ноги и пошел прочь. Дима с завистью посмотрел ему вслед. Затем он принялся рассуждать логически. Сейчас утро, сказал он сам себе. Независимо от эпохи, по утрам люди завтракают. Логично? Логично. Умница, Баран…

Ведомый безошибочным детдомовским инстинктом, Дима нашел столовую сразу. В длинной комнате шумно ели человек шестьдесят. Вадим появился там как раз вслед за своим давешним собеседником, которого приветствовали криками могучие молодцы.

– А вот и Кашеед, как волк из басни! – заорал один.

Черноволосый недобро сощурился, пробираясь между скамьями на свое место. Дима остался стоять посреди столовой. Отчетливо пахло едой. Гремели плошки, шаркали ноги, гудели мужественные голоса гладиаторов. Помимо того, раздавались разнообразные другие звуки, и все это было музыкой столовой. Баранов едва не расплакался. Он был смертельно голоден.

– Заснул, новобранец? – сердито сказал неизвестно откуда возникший тип в грязном фартуке и ткнул Диму плошкой в живот. – Садись и ешь, пока предлагают.

Дима взял плошку и огляделся по сторонам в поисках свободного места. Поначалу такового не оказалось, и он сел прямо на пол посреди столовой, зажал плошку коленями и начал есть руками, давясь от жадности. Ему было наплевать, что остальные с любопытством смотрят. Раб в грязном фартуке стоял поодаль и насмешливо качал головой. Проглотив последнюю фасолину, Дима поднял голову и громко сказал:

– Добавки!

Повар в ответ фыркнул:

– Хватит с тебя, обжора-варвар.

Дима поднялся на ноги. Похоже, он действительно влип. Даже кухонный мужик ему хамит. Что предпринять сейчас, Дима решительно не знал. Врезать ему, что ли?

– Дай ему добавки, Мосхид, – сказал черноволосый негромко.

Мосхид сразу завял и поплелся на кухню, а черноволосый подвинулся, освобождая рядом с собой место на скамье, и кивком подозвал Баранова к столу. Дима перелез через лавку и плюхнулся рядом с ним.

Мосхид поставил перед Димой лошадиную порцию фасоли и обиженно исчез. Дима принялся за еду, тихо радуясь, что воспитатель их предгалактического класса не видит, как он тут ест прямо руками. Впрочем, ложек здесь ни у кого не было. И вилок тоже.

Черноволосый встретился с Димой глазами. Взгляд у него был тяжелый. Он дернул ртом, выбрался из-за стола и неторопливо вышел во двор. Дима обернулся к своему соседу – сирийцу, гибкому и тонкому, как ветка.

– Кто это?

– Север, – ответил сириец и добавил: – Гладиатор первого ранга.[14]

– Первого? – переспросил Дима. – А ты какого?

– Четвертого, – сказал сириец.

– Понятно, – заявил Дима с набитым ртом. – Почему он за меня заступился? Он местный альтруист?

Сириец пожал плечами:

– Блажь, значит, такая.

– А почему его назвали «кашеедом»? – не унимался Дима.

– Назвали и назвали. Он не всякому спустит, так что ты лучше забудь об этом навсегда. – Сириец подумал и добавил, чтобы Диме было понятнее: – На арене Север непобедим. И никогда не щадит побежденного.

Дима, черпавший основную информацию о жизни из книг Высокого Гуманизма, всю жизнь полагал, что гладиаторы всячески пытались друг друга спасать и выручать. Некоторое время он жевал молча. Потом продолжил распросы.

– Почему же у него такое мирное прозвище?

– Потому что каша – их национальная еда.

– Да ну! – сказал Дима. – Вот это совпадение! У нас в интернате тоже каждый день каша. И все рубают за милую душу, один я урод какой-то. От перловки у меня вообще судороги делаются.

– Ты разве тоже римлянин? – удивился сириец.

– Нет! – отрекся Дима.

Сириец снова пожал плечами.

– Но ведь Север – римлянин, – ответил он. – Разве ты не видишь?

Дима покачал головой:

– Как я могу что-то видеть, когда я на Сицилии-то второй день… – Он вдруг спохватился. – Как же это римлянин угодил в гладиаторы?

– Он осужден уголовным судом.[15]

– Ну и дела, – сказал Дима.

Когда Баранов вышел из столовой, солнышко уже припекало. Во дворе сражались на деревянных мечах четыре пары. Дима стоял посреди двора, засунув руки в карманы и ощущая себя кем-то вроде д'Артаньяна во время его первого визита к де Тревилю. Он машинально перебирал содержимое своих карманов: носовой платок, о котором достоверно знал, что он очень грязен; несколько желудей, завалявшихся с прошлой осени; половинка расчески… В другом кармане у него прижилась ампула пенициллина, большая, как огнетушитель. Дима стянул ее из методического кабинета врачевания со смутной мыслью использовать потом в каких-либо целях.

Баранов поковырял шарик на запаянном конце ампулы. «Что делать?» – как сказал Чернышевский.

Его окликнули. Он увидел невысокого, уже пожилого человека, лысого, с большими ушами.

– Я Арий Келад, – сказал он. – Врач этой школы. Ты Вадим?

– Да, – настороженно ответил Дима, ожидая подвоха.

Арий Келад привел его в тесную, но очень светлую комнату, и велел раздеваться. Дима принялся совлекать с себя изрядно пострадавший серебристый комбинезон. Келад внимательно смотрел, как он вытаскивает ноги из штанин, не снимая ботинок, а потом сказал:

– И ботинки сними.

Голый Дима сел на пол и начал путаться в шнурках.

– Встань, – терпеливо сказал Келад. – Стой ровно.

Он осмотрел барановские зубы, послушал сердце и легкие, потом надавил на живот так, словно хотел прощупать сквозь желудок ребра, и спросил, не больно ли. Дима, наученный опытом многочисленных медосмотров, сцепил зубы и стоически потряс головой.

– Вот и хорошо, – равнодушно сказал Арий Келад и отправил раздетого сюковца к препозиту.[16]

Препозит выдал ему кожаные сапоги, короткую тунику, доспехи, замечательные своей несообразностью, а также деревянный меч и щит, сплетенный из ивовых прутьев. Баранов взгромоздил себе на голову каску с гребнем, обмотал правую руку ремнями, пристроил на талии толстый кожаный пояс с металлическими полосами и почувствовал себя полным идиотом. Некоторое время он стоял, не решаясь показаться в таком виде на люди, но в конце концов ему пришлось это сделать.

«Черт с ним, – подумал Дима, – не глупее, чем писать контрольную по физике с противогазом на морде».

Его отправили к Гемеллину, одному из лучших докторов школы.[17] Старый гладиатор почти мгновенно уловил в новичке военную выправку. Спорт в интернате был настолько вездесущим, что настиг даже Диму Баранова, известного лентяя и прогульщика. Грубыми руками, умело и ловко, Гемеллин подтянул ремни и поправил на Диме доспехи. Дима молча подчинился, хотя дышать стало трудновато.

Гемеллин начал вводную лекцию. Баранов узнал из нее много поучительного. Например, что зрители платят за сражение как таковое и желают видеть не только хитроумные приемы боя и красивые комбинации, но и кровь, а также смерть. Доспехи, специально оставляющие незащищенными спину и грудь, созданы таковыми вовсе не для того, чтобы сохранить жизнь какому-то Баранову. «И это все происходит со мной, – внушал себе Дима тупо. – Это я должен уметь умирать в сражении как таковом…»

Гемеллин, заметив, что Дима отвлекается на посторонние мысли, сильно ударил его в грудь. Баранов закашлялся, поднял на него глаза, но промолчал.

– Тебя защитит только одно – твой щит, – сказал доктор. – Запомни, новобранец: раскрыться – значит, погибнуть.


Жизнь в казарме Спурия Вокония мало походила на роман «Спартак». В частности, в Баранова не влюблялись прекрасные аристократки, а сам он с верными соратниками не крушил отборных римских легионеров. С утра до ночи Гемеллин терзал его тренировками, устраивал учебные бои во дворе казармы или в гимнастическом зале. Баранов ходил в синяках по всему телу, неудержимо худел и жадно набрасывался на стряпню Мосхида, питавшего, как истинный грек, неприязнь к каше – национальному блюду римлян – и потому готовившего ее без всякой души.

У Вадима завелись медные деньги, которые он выигрывал в длинные кости[18] по вечерам в близлежащем кабаке.[19] Он уже знал, что азартные игры недавно в очередной раз запретили, но с чисто гераклейской беспечностью плевал на этот запрет. Среди местной публики новобранец-варвар прославился тем, что в игре никогда не выбрасывал «псов» и вообще был чудовищно удачлив. Благодаря этому встреча с ним почиталась в определенных кругах за хорошую примету.

Венцом этого разгула мракобесия стал визит некоей Гиспуллы Пандемос, которая явилась к нему после совершения ею обряда поклонения Мужской Фортуне[20] и застенчиво попросила изготовить для нее приворотное зелье, поскольку она задумала обольстить ланисту Вокония.[21] С собою прелестная дева предусмотрительно захватила довольно вместительный сосуд. Увидев сосуд, Баранов застонал.

– Мисс Пандемос, – сказал он, – вы принимаете меня за кого-то другого.

Гиспулла продолжала упрашивать. Кончилось тем, что Баранов, ругаясь на средневековой кухонной латыни медиков, выставил ее вон. Уходя, она пригрозила ему немилостями Мужской Фортуны, каковая немилость обрушилась на Диму вечером того же дня.

Солнце спускалось к невидимому морю, белые стены внутреннего двора казармы наливались синевой, каракули и надписи на них тускнели, растворяясь в сумерках.

Дима Баранов сидел в казарме, и ему было очень хорошо. Впервые в жизни у Димы была своя комната, а не койка в общей спальне. К имевшимся там надписям, вроде: «Астианакс – мясо!» Дима добавил свои: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Здесь был Баранов».

В раскрытые двери он видел вытоптанный двор с жалкими сухими клочьями травы по углам, шатающихся по двору гладиаторов – одни собирались идти спать, другие отправлялись в город.

Баранов посмотрел на свои ноги в шнурованных кожаных сапогах и пошевелил пальцами. Это были его собственные ноги, нет сомнений. Вадим Баранов, гладиатор, ха! Очень захотелось, чтобы его увидел кто-нибудь из интернатских.

Сейчас, наверное, там суета, готовятся встретить 1 Мая. В актовом зале по вечерам репетирует агитбригада. Дима закрыл глаза и от переполнявших его чувств негромко запел:

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами,

Грозитесь свирепой тюрьмой, кандалами!

Голос у Баранова глухой, ломкий, петь он никогда особенно не умел. Единственный раз он попал на сцену, когда девочки решили инсценировать песню «Как родная меня мать провожала, тут и вся моя родня набежала». По замыслу режиссера, на роль красноармейца требовался воспитанник, максимально приближенный к деревенскому типажу. «Мне нужен тупица!» – вдохновенно ерошил волосы режиссер. Среди сюковцев таковым был только Дима. Его обрядили в шинель с «разговорами» и велели пропеть только одну фразу: «Не скулите вы по мне, ради бога». Что он и сделал, от волнения забыл мотив и после концерта получил устный выговор.

Сейчас же, когда его никто не слышал, Дима расслабился и выводил по-приютски слезливо:

Кровавые слезы потоком струятся,

Враги беспощадно над слабым глумятся…

– Эй, – позвал кто-то со двора.

Дима открыл глаза и, увидев в дверном проеме две фигуры, покраснел.

– Иди-ка сюда, – велел голос.

Дима нехотя вылез из комнатушки. Оказалось, что его пением наслаждались двое: Север и сам Спурий Воконий.

– Что это ты тут распеваешь? – спросил Воконий.

– Так… родина вспомнилась, – уклончиво ответил Дима. – Разве петь нельзя? Многие поют…

– Что ты пел о «тиранах»?

Вот черт, мелькнула мысль. «Тиран» – греческое слово. Вслух же Дима произнес как можно небрежнее:

– Ничего особенного…

– Переведи, – приказал Воконий.

Запинаясь, Баранов честно перевел свою песнь, стараясь сохранить все особенности стиля. По мере того, как он углублялся в перевод, Воконий все больше темнел лицом.

– «Ничего особенного»? – спросил он зловеще. – И это ты называешь «ничего особенного»?

– А что? – удивился Дима.

Воконий ударил его по лицу.

– Поешь подстрекательские песни? Какие это «тираны»? О чем это, а?

– Да ни о чем, – ответил Дима, утираясь. – Это национальные песни моего народа. Мы их на праздниках поем, прямо на улицах…

– И как относятся к этому ваши правители? – спросил Воконий, словно не решаясь поверить столь чудовищной лжи.

– Положительно относятся, конечно. Они стоят на трибуне, когда мы проходим мимо с этими песнями, и машут нам рукой.

– Тираны одобряют подобные песни? – Воконий, видимо, желал дать завравшемуся новобранцу последний шанс оправдаться.

– Какие еще тираны? – в свою очередь переспросил Дима. – У нас давно нет никаких тиранов.

– Тогда зачем вам такие песни?

Дима пожал плечами. Он никогда не задавался подобными вопросами.

– Ты лгун и подстрекатель, – сказал Воконий. – И к тому же наглец. Иди за мной.

Дима повиновался, бросив через плечо взгляд на Севера, и ему показалось, что римлянина забавляет вся эта история.

Воконий привел Диму в маленький внутренний дворик за кухней и призвал Мосхида.

– В колодки[22] его на всю ночь, – распорядился Воконий, после чего удалился. Баранов остался стоять с полуоткрытым ртом. Мосхид толкнул его.

– Ты что, заснул? – спросил грек без всякого сострадания. – Не знаю уж, что ты там натворил, но спать тебе сегодня не придется.

Ночь действительно оказалась трудной для Баранова, но главное – слишком долгой. У него ломило кости, и с каждой минутой эти колодки становились все более и более невыносимыми. Соблазн заорать был очень велик, но что-то продолжало удерживать его.

Потом он почувствовал чье-то присутствие. Дима поднял голову, но никого не увидел. Стояли сзади.

– Кто здесь? – спросил он сипло.

– А ты ничего – крепкий, новобранец, – отозвался тихий голос. – Ничего, недолго осталось. Скоро рассвет.

– Север, это ты?

Невидимый собеседник негромко рассмеялся:

– Конечно.

Север обошел Баранова кругом, присел рядом на корточки и вытащил флягу.

– Пей, – сказал он, пристально поглядев на него в полумраке.

Дима, задыхаясь, выпил почти всю воду, вытер подбородок о плечо и с трудом перевел дыхание.

– Эти чертовы колодки… Я больше не могу.

– Послушай, варвар, если ты еще терпишь, значит, ты можешь еще терпеть, – назидательно произнес Север. – Наши испытания, как правило, соразмерны нашим возможностям.

Дима молчал, размышляя над этим афоризмом. Север добавил:

– Считай, что легко отделался. Через пять дней фламин Юпитера дает игры. Если бы не это, тебе бы не поздоровилось за такое наглое вранье.

– Я не врал, – угрюмо сказал Баранов.

Север опять рассмеялся.

– Это насчет тиранов-то? Так я и поверил! – Он поднялся на ноги и добавил: – Ты единственный из всех новобранцев не мучаешься от нашего режима… А я знал ребят, которых это убило за несколько дней.

Север повернулся и неторопливо пошел прочь.

Дима ошеломленно смотрел ему вслед. И тут до него вдруг дошел смысл сказанного: через пять дней игры. Если за то время в интернате не найдут способа вытащить его назад, в XXII век, то вполне возможно, что это уже не понадобится. Он будет убит на потеху гераклейской толпы.


Дима Баранов медленно снимал с себя мишурно-роскошное одеяние, предназначенное для торжественного шествия гладиаторов вокруг арены, и надевал боевые доспехи. Он затянул потуже пояс, провел руками в ремнях по коротко стриженым волосам, тронул пальцем острие меча – настоящего, не деревянного, который Дима получил только перед выходом на арену. Диме предстояло сражаться вне жребия с победителем первой пары, и он заранее знал, что это будет Север.

Устроитель торжеств что-то сказал сидевшему рядом с ним юноше, тот кивнул, встал и прокричал на весь амфитеатр какое-то сообщение, поднявшее бурю восторга. Дима не вслушивался, занятый своими мыслями, и потому удивился, когда Север и его противник, Сириец, бросили свои щиты.

– Чего это они? – спросил он у лорария.[23]

– Объявили сражение без щитов, – пояснил лорарий, – чтоб интересней было.

Вадим уселся на пол, скрестив ноги, и начал ждать. Перед выходом на арену Сириец замешкался. Дима понял это по негодующим воплям зрителей и крику боли: выгоняя Сирийца сражаться, служитель ткнул его в спину горящим факелом. Дима все еще не верил, что это происходит именно с ним и у него на глазах. Вокруг разговаривали, смеялись. С арены доносился лязг металла. Гудели голоса, как на футбольном матче. Потом все дружно заорали. И вдруг Дима снова увидел Сирийца. Лорарий, обвязав его веревкой под мышками, тащил его по песку, вялого, с болтающимися руками. Вадим вдруг ощутил, как пронзительная игла вошла в грудь, и от этой невидимой иглы, от груди к животу, пополз ужас. Баранова затошнило. Он склонился лбом к коленям, боясь, что его вырвет прямо здесь, на глазах у товарищей и служителей арены. Но тут в голову пришло спасительное воспоминание: он с утра ничего не ел, так что тошнить вроде как нечем. И эта дурацкая мысль вернула нормальное самочувствие.

Он поднялся на ноги. Север ждал, опустив руки, спокойный, чужой и страшный. Сверкнул меч, и Дима, приучавший себя смотреть на солнце, ни на миг не зажмурил глаз перед его блеском. Он не замечал лица своего противника и не думал о нем больше, как о живом человеке. Он вообще не думал. Был только меч Севера. Отразить удар, потом следующий. Он забыл о том, что на них смотрят, не слышал криков болельщиков. Дима не нападал, потому что это было бесполезно: он уже видел Сирийца. «Дыхание, варвар, дыхание!» – кричал у него в голове голос Гемеллина.

Меч Севера, скользнув, ударил его по пальцам правой руки, и Вадим разжал их. Он не успел ничего предпринять. Север обезоружил его. И тогда у Димы заложило уши от воплей со зрительских скамеек. Кто-то орал фальцетом: «Получил! Получил!»

Баранов на мгновение замер, прикрыв грудь рукой, обмотанной ремнями, и вдруг весь амфитеатр взревел от восторга: Дима подпрыгнул и нанес вооруженному противнику потрясающий удар ногами. Такого здесь еще не видели. Приемы, отработанные в интернате, раз за разом сокрушали Севера на песок. Теперь Дима видел его хорошо: зубы сжаты, глаза сужены.

От очередного барановского броска Север ловко уклонился, и пока Вадим выпрямлялся, ударил его мечом в незащищенную грудь. Песок накренился, встав на дыбы, а потом исчез, больно хлестнув по спине. На мгновение Вадим перестал видеть и слышать. Он пришел в себя от того, что у него сводит челюсти, так сильно он сжал зубы. Его снова затошнило. Потом он почувствовал, что его толкают в бок, и он тяжело перевалился на живот. Он понял, что Север собирается добить его ударом в затылок, и стоя над ним, ждет, когда публика потребует этого. Дима повернул голову набок и задышал ртом. Перед глазами был песок, взбитый ногами. Баранов вздрагивал спиной, ожидая удара. Но вместо этого Диму потащили куда-то прочь, еще живого.

Откуда-то возник Арий Келад и деловито, с полнейшим равнодушием к моральным и физическим мукам Баранова, принялся смазывать его рану гусиным жиром, который моментально растаял и начал стекать на живот неопрятной струйкой. Дима молчал, прикрыв глаза. Келад туго перевязал его чистым полотном, потом заговорил о чем-то с Воконием, но это все было уже совершенно неважно.


– Эй, Вадим!

Дима лениво открыл глаза. В дверном проеме показалась лохматая голова Мосхида, присевшего на корточки.

– Чего тебе?

– Пожрать принес, вот чего, – ответствовал грек.

– Принес так давай, – сказал Дима.

Мосхид заворчал и ушел, оставив плошку прямо на пороге. Дима сел, дотянулся и стал есть. Это была полбяная каша с медом и козьим молоком. Арий Келад уверял, что от этого блюда даже умирающий почувствует могучий прилив сил. А Дима не был умирающим. Он стремительно поправлялся.

А ведь каша действительно бодрящая, внезапно подумалось ему. И сразу захотелось пошататься по улицам Гераклеи, увидеть вновь белые дома, освещенные ярким солнцем и подкрашенные закатом, увидеть загорелые лица моряков, рыбаков и пиратов, услышать голоса и смех, вдохнуть воздух, пахнущий морской водой.

Он вышел через калитку, охраняемую пятью изнывающими от скуки легионерами, и, пыля босыми ногами по остывающей вечерней улице, отправился в харчевню «У Кота», к гречанке Эдоне, о которой поговаривали, что она развратница и ведьма.[24]

В нескольких шагах от харчевни он остановился, потому что заметил Севера. Тот стоял, прислонившись к стене, на которой была нарисована девушка верхом на огромном коте, обкусывал с виноградной кисти ягоды и плевал косточками себе под ноги. Вадим виделся с ним в последний раз на арене. Он взглянул исподлобья и весь подобрался.

Север без улыбки кивнул ему, сделал знак не шуметь и показал глазами куда-то в переулок, за угол харчевни. Дима осторожно высунулся за угол.

Там играли мальчишки – сражались на самодельных мечах, выструганных из веток. Они прыгали, что-то выкрикивали, задыхались, и вдруг Дима сообразил: они играют в гладиаторов.

Один мальчик крикнул:

– Чур, я Баран! – и нанес удар ногой, старательно задрав ее на уровень своего конопатого носа.

Второй взвыл от досады и протестующе завопил:

– Мы так не договаривались!

– Я Баран! – победно кричал мальчишка, размахивая руками и ногами.

Дима перевел взгляд на Севера. Тот с удовольствием поглощал виноград.

– Вот ты и знаменит, – сказал Север с еле заметной усмешкой.

Дима пожал плечами.

– Меня не этому учили, – сказал он, наконец. – Меня учили лечить людей, а не убивать их.

– Ты врач? – с любопытством спросил Север.

Дима кивнул.

Север вытащил динарий.

– Это из тех денег, что я получил на последних играх, – сказал он. – Пропьем?

Их встретила Эдоне, невысокая женщина лет двадцати пяти, с косой, уложенной на голове короной, с золотистыми веснушками на скулах и руках.

Гладиаторы уселись за стол. Север вложил несколько динариев в крепкую ладонь женщины и ласково провел рукой по ее обнаженному плечу. Эдоне усмехнулась.

– Цекубского нет, – сказала она таким тоном, что Диме захотелось добавить: «Не завезли с базы». – И фалернского нет…

– Тащи испанское, – сказал Север.

– На все?

Север фыркнул.

– Мы простые гладиаторы, Эдоне, а не растленные аристократы. Нам ни к чему алкогольные ванны.

Женщина облокотилась о стол и заглянула в сумрачное лицо Вадима.

– Накормлю, напою и не обижу, – сказала она Диме значительно.

Дима сердито отвернулся.

Потягивая скверное испанское вино, Север сказал ему:

– Эдоне настоящая ведьма. Не теряйся, варвар. Ты ей нравишься.

– Ведьмов не бывает, – ответил Вадим.

Север принялся грызть яблоки одно за другим и задумчиво складывать из огрызков схему манипулярного расположения римского легиона. За соседним столиком три оборванных типа обсуждали итоги выборов в горсовет. Один сказал:

– Этот Марцеллин пролез в декурионы[25] очень хитрым способом…

– Терпеть не могу всякий сброд, – проворчал Север, отмечая яблочным хвостиком позицию военного трибуна. – Выборы в горсовет – не их собачье дело. Вонючие варвары…

– Так ведь ты… – начал Дима и замолчал, побагровев от собственной бестактности.

– Продолжай, продолжай, – насмешливо сказал Север, испытывая удовольствие от замешательства Димы.

– Ты же лишен прав римского гражданства, – сказал Вадим, глядя на засаленные доски стола.

– Ну и что? – с вызовом отозвался Север. Он хотел еще что-то добавить, но махнул рукой. Дима мысленно проклял этот идиотский разговор.

Внезапно Север посмотрел прямо ему в лицо.

– Знаешь что, Вадим, – сказал он, – хватит о моем римском гражданстве. Тебе вот известно, что ты лучший боец из всех, что мне встречались?

– Я вонючий варвар, – сказал злопамятный Баранов.

Север сблизил ресницы.

– О Марс Градив,[26] – воззвал он, – откуда такие, как ты, берутся, хотел бы я знать…

«Хорошо, что ты этого не знаешь», – подумал Дима мрачно.

К ночи оба они изрядно набрались.

– Ты из камня и железа, – внушал Диме Север, зеленый от бледности. – У меня никогда еще не было такого противника. Где ты научился своему искусству? В храме?

– В интернате, – ответил Дима и икнул. – В Ленинграде.

– Это город?

– Да. Огромный город. – Дима разволновался. – Он погружен в туман, розовый от искусственного света… Изредка из тумана выходит солнце…

– А я слыхал, что ты из рабов Варизидия, – заметил Север.

Дима сморщился.

– Да удушит его Мефитида, – ответил он. – В своих смрадных объятиях. Я и рядом с этим Варизидием не стоял.

В разговор вступил еще один завсегдатай харчевни – Арий Келад. Когда он появился здесь, собутыльники как-то не заметили.

– Привет, ребята, – сказал грек и потянулся к сосуду.

– Хелло, док, – свойски отозвался Баранов.

Келад задумчиво налил себе испанского.

– Эдоне, между нами, скупердяйка, – сказал он. – Неужели у нее не нашлось ничего получше?

Каким-то чудом харчевница расслышала эти слова и, легко покрывая голосом расстояние от своей стойки до столика гладиаторов, выдвинула контраргумент. Большие уши медика налились краской. Север задумчиво поглядел в сторону женщины.

– А ведь она красивая, – сказал он.

– Север, – сказал пьяный Баранов. – Да здравствует мировая революция.

Келад продолжал бранить вино, одновременно поглощая его в изрядных количествах. Дима улегся на лавку, упираясь макушкой греку в бедро.

– Готов, – добродушно отметил Келад.

Потом все трое отправились бродить по ночному городу, то и дело натыкаясь на подобные же компании гуляк. Баранов был по-настоящему счастлив – и не потому, что пьян. Мир вокруг был молод и прекрасен. Ему захотелось петь и фальшивым голосом он заорал:

Для чего мы пишем кровью на песке?

Наши письма не нужны природе!

В узком переулке они налетели на очередную компанию. Это были молодые люди из сословия всадников, которые развлекались, посещая злачные места Гераклеи и нарушая все мыслимые и немыслимые уложения о нравственности. Луна ярко освещала их лица. Было очевидно, что единственное разумное решение состоит в благородной ретираде. Арий Келад и Дима уже приготовились отступить, как вдруг Север крикнул из темноты:

– А, это ты, Сенецион? Грязь к грязи, не так ли?

Дима удивленно посмотрел на него. Север некрасиво улыбался, в его темных глазах горела ярость.

Баранов шепнул Арию Келаду:

– Что это с ним?

Келад пожал плечами.

Гуляки тем временем переглядывались. Их было пятеро и, судя по всему, они решили, что справятся с зарвавшимся гладиатором своими силами.

– Эй, подонок! – крикнул один из них. – Откуда ты знаешь наши имена?

– В мире подонков, Децим Квиет, они хорошо известны, – ответил Север.

Вадим заметил блеск оружия и бросил косой взгляд на безоружного Севера, но тот шагнул на середину улицы – Север и не думал отступать.

Дима огляделся по сторонам. Как и следовало ожидать, улица была пустынна. А когда он снова повернулся к событиям лицом, он увидел, что Север ловко уклоняется от ударов. Все пятеро нападавших на него буянов кричали. Север молчал.

Не раздумывая больше, Вадим кинулся в драку. В каждом движении Димы, холодном и расчетливом, выплескивалось чувство нарастающего освобождения, словно кто-то, наконец, отпустил вечно сжатую в нем пружину.

В руке Севера уже мелькал чей-то меч – безделушка, не чаявшая попасть в руки бойца. Его одежда была изорвана, он тяжело дышал, стискивая зубы, сосредоточенный, молчаливый. Дима вспомнил вдруг эпитафию на могиле Сирийца: «За жизнь боремся».

Двое из пяти стремительно удирали. Еще двое бесформенной грудой лежали в темной луже. Север стоял, опираясь спиной о стену и прижав к себе пятого. Под подбородком римлянина светлой полосой лежал клинок.

Север заговорил, впервые за все это время:

– Извинись, Децим Марцеллин.

– Подлый гладиатор, – хрипло отозвался Марцеллин.

Клинок шевельнулся.

– Север! – закричал Дима, хватая его за руку, но Север оттолкнул Диму в сторону и повторил:

– Децим, извинись.

И тот не выдержал:

– Я виноват, Север.

Север не сразу отпустил его, и он сдавленно закричал:

– Прости! Прости!

Гладиатор выронил меч, слабо толкнул своего врага в спину и опустился на землю, скользя лопатками по стене. Децим Марцеллин, вместо того, чтобы уносить ноги, стоял перед ним в растерянности.

– Ты ранен, – сказал он.

– Убирайся, – отозвался Север.

Марцеллин отступил на несколько шагов, потом повернулся и пошел прочь, то и дело оборачиваясь.

Дима наклонился, чтобы поднять меч.

– Брось, – еле слышно приказал Север.

Вадим не понял его.

– Вадим, брось меч, – повторил Север. – Тебя забьют до смерти, если увидят у тебя оружие.

Меч звякнул о булыжник мостовой и навсегда пропал в темноте. Дима подошел поближе. Север поднял голову, и Дима увидел на его лице гримасу.

– В живот, – сказал он. – Похоже, мне конец.

Дима встал на колени рядом с ним.

– Убери руки, – сказал он. – Я посмотрю.

Тот молча послушался, прикрыв глаза. Дима посмотрел, но ничего не понял. И вдруг он вспомнил о том, что с ними был врач.

– Келад! – позвал он. – Арий Келад!

Келад лежал лицом вниз возле стены. Дима потряс его за плечо.

– Оставь его, – сказал Север тихо. – Его убили в самом начале. Уходи. Сейчас эти господа приведут толпу своих рабов и прихлебателей, и нас растерзают в клочья.

Дима помотал головой.

– Я дотащу тебя, – отважно сказал он. – Клянусь Знаменем СЮКа, я тебя не оставлю.

– Дело твое, – равнодушно ответил Север.

Он позволил Баранову уложить себя на плащ и волоком тащить до харчевни «У Кота», только вцепился в край плаща и закусил губы. Эдоне выскочила на бешеный стук в дверь, две косы запрыгали по ее плечам, когда она увидела поверженного гладиатора.

– Ты с ума сошел, варвар! Ты хочешь, чтобы мою харчевню разнесли, а меня прикончили?

Баранов выругался русским матом, плюнул на порог харчевни и из последних сил потащился к казарме.


Казарма храпела. Дима остановился посреди двора над потерявшим сознание Севером, тяжелым, как чугун. Луна горела холодно и спокойно. Дима бросился на кухню и безжалостно растолкал Мосхида.

– Варвар, – сказал Мосхид с выражением, – чтоб Сизиф уронил свой камень на твою башку.

Однако, будучи человеком осмотрительным, Мосхид предпочитал всерьез с гладиаторами не ссориться. Он нехотя вылез во двор и, всем своим видом выражая крайнее недоверие, пошел за Димой.

Увидев Севера, грек тихо ахнул:

– Артемида Владычица! Где это он так?

– Бери его за плечи, – сказал Дима. – Поехали.

Мосхид шел спиной вперед, ежесекундно озираясь и пыхтя.

– У тебя есть светильник? – спросил Дима. – Надо его как-то перевязать, он истекает кровью.

– Пошли к Арию, – предложил грек.

– Пошли, – согласился Дима. – Только Ария там нет.

– Как это нет? – не понял Мосхид.

– Только что я видел его мертвым.

Мосхид чуть не выронил раненого.

– Осторожно! – свирепо сказал Дима. – Башку отвинчу!

Мосхид не ответил. Он помрачнел, опустил голову и теперь избегал встречаться с Димой глазами. Они ощупью нашли светильник, засунули в глиняный носик сразу три фитиля, чтобы ярче горело, и уложили Севера на обеденное ложе Ария. Бедняга медик пытался во всем подражать римлянам и предпочитал обедать лежа,[27] а не сидя, «как все приличные люди», по выражению Мосхида.

Дима торопливо накладывал повязку. Он уже понял, что шансов у Севера почти нет и что уповать можно только на железное гладиаторское здоровье.

– Вадим, – сказал вдруг Мосхид незнакомым голосом, – Воконию лучше не знать, что ты принимал участие во всей этой истории. Поверь мне.

Дима молча посмотрел ему в лицо. В Мосхиде было что-то от неистребимого русского типажа в ушанке с незавязанными ушами.

– Иди спать, – сказал Мосхид.

И Дима ушел.


Наутро казарма была взбудоражена событием. Воконий рвал и метал. Врача нет! Лучший боец школы умирает! О, если бы у этого Севера была совесть, он погиб бы на арене и принес своему доброму, любящему ланисте тысячи так четыре сестерций.[28] Но сдохнуть бесплатно, из-за бездарной пьяной драки? Это ли не подлость!

Среди бойцов школы было немало умельцев, и за Севером организовали хороший уход. Они притащили серу и птичьи яйца для отвращения беды,[29] произнесли несколько неотразимых заклинаний, но начиналось воспаление, и как бороться с этим, они не знали.

Дима Баранов, скрипя зубами, занимался во дворе фехтованием, подстегиваемый язвительными замечаниями Гемеллина, который имел свое мнение о причинах задумчивости юного гладиатора. Мосхид, обтирая руки о подол, вышел из кухни и призвал Баранова.

– Тебя хочет видеть Воконий.

– Что случилось? – спросил Дима, опуская деревянный меч.

Воконий уже шел им навстречу.

– Вадим, – сказал он. – Север в бреду повторяет твое имя. К чему бы это?

– Может, он думает, что я мог бы ему помочь? – предположил Дима, глядя в землю.

Воконий с интересом уставился на него.

– А ведь и правда, – сказал он. – Я и забыл. Ты же по справке врач.

Диму осенило.

– Я мигом! – крикнул он. – Я сейчас!

И умчался к себе в комнату. Он вспомнил, что в кармане сюковского комбинезона, который валялся в его комнатушке, лежит здоровенная ампула пенициллина.


Вадим не ожидал, что гладиаторское ремесло так увлечет его. В свои неполные пятнадцать лет он стал известным в Гераклее человеком, поскольку сумел не только удачно выступить на арене, но и вылечить смертельно раненого.

История с раной Севера продолжала оставаться темной. Никто в школу не являлся и обвинения в убийстве двух римских граждан не выдвигал. Заводила компании, сын недавно избранного декуриона Децим Марцеллин, назвал Севера по имени, так что какие-либо сомнения в неведении отпадали. Баранов был уверен, что рано или поздно в казарму явятся эти… с прутьями… словом, проклятые жандармы, арестуют их и предадут лютой смерти.[30]

От всяких мыслей Дима становился мрачным и неумеренно потреблял косское вино в харчевне «У Кота» в обществе «всякого сброда», как именовал завсегдатаев этого заведения Север. Ну и пусть они сброд. Зато эти люди никогда не считали Баранова троечником, лодырем и посмешищем всего отряда, который плохо перепрыгивает через «козла», не знает законов Ньютона и читает отвлекающие книги.

А Эдоне… Ее покрытые золотистыми веснушками руки, давили виноград, замачивали ягоды в морской воде, отжимали сок, приготавливая косское вино; сама же гречанка, рассеянно улыбаясь, представляла себе, как белобрысый варвар сидит за столом в углу, молчит, поглядывает на нее.

Чтобы отвлечься, Дима часами тренировался на мишени. Гемеллин вколачивал в землю кол высотой около двух метров, указывал на нем цель, а Дима мгновенно поражал ее мечом. Нужно было уметь попасть в отметку на любой высоте. Это требовало внимания и хорошей реакции и быстро излечивало от меланхолии и угрызений совести.

Днем во дворе казармы околачивались разнообразные молодые люди, которые брали уроки фехтования или просто глазели на боевое искусство гладиаторов. Обучать их приемам сюковского боя Вадим отказался, сославшись на запрет жрецов того храма, где он воспитывался. Для большей убедительности он сообщил, что грозное божество карает за разглашение не только учителя, но и ученика.

Дима был теперь ветеран. А в школе появлялись новобранцы.

Одного из них, по имени Эвмел, привел к ланисте его господин. Баранов уже знал, что трудно придумать наказание страшнее, и пытался угадать, в чем вина стройного русоволосого грека, стоявшего посреди двора с опущенными руками. Дима угадывал в нем образованного человека. На Диму Эвмел посмотрел с отвращением и ужасом, как на опустившееся существо, обученное только жрать, спать и убивать.

Но все эти мелкие неприятности быстро отошли на второй план, когда Баранов краем глаза увидел, кто был прежним хозяином грека. Марцеллин. Баранова охватил знакомый с детства ужас, терзавший его почти на каждом уроке перед опросом домашнего задания.

Эвмел, на которого никто не обращал внимания, так и стоял неподвижно, а Марцеллин принялся болтать с гладиаторами, обсуждая какие-то новинки из теоретических руководств по технике рукопашного боя. Сейчас Дима был готов не то что контрольную по физике писать с противогазом на физиономии – он согласился бы выступать в таком виде на арене против пяти Северов сразу.

Децим Марцеллин, похоже, собрался уходить, и Дима уже набирал в грудь воздуха, чтобы вздохнуть с облегчением, когда увидел, что возле калитки стоит Север. Дима сверлил его умоляющим взором. Север заметил его, кивнул и даже улыбнулся, но своего поста не оставил. Баранов чуть не рыдал от бессилия.

– Уголовник! – прошептал Дима.

Север и бровью не вел. Он рассматривал казарму, словно впервые в жизни ее видел, потом натолкнулся глазами на Эвмела, и Дима увидел, как высокомерный грек вздрогнул. Север сделал Эвмелу знак подойти. И в этот момент к выходу направился Децим Марцеллин. То есть, потерпевший. Ничего ужаснее Дима и представить себе не мог. Примерно так он воображал себе конец света.

Марцеллин равнодушно прошел мимо, скользнув по Северу глазами, и исчез за калиткой. Север, как будто ничего и не произошло, разглядывал новичка с головы до ног, а Эвмел, к великому удивлению Баранова, стоял перед ним, опустив голову, и дрожал. Север что-то спросил, тот торопливо ответил и вдруг поцеловал его в плечо. Север тихонько встряхнул его, оттолкнул от себя и ушел.


– Выкладывай четыре асса, варвар, – сказала Эдоне с торжеством в голосе. – Сегодня я налью тебе фалернского…

Дима положил на стойку сестерцию, обошел ее и направился к своему столику. Эдоне шла за ним с двумя наполненными стаканами в руках. Возле стола оба остановились. Она осторожно поставила стаканы. Эдоне ростом была Диме по плечо, и внезапно она, невысокая, крепкая, широкоскулая, показалась ему очень красивой. Еще мгновение назад он не знал, что сказать и как себя вести – и вот уже он протянул руку, взял ее за подбородок и поцеловал в губы. Харчевница слегка покраснела.

Взяв стаканы, она вручила один Диме, второй оставила себе.

– Удачи тебе, гладиатор, – сказала Эдоне и, перед тем, как выпить, чуть плеснула вином себе под ноги.

Север появился «У Кота» ближе к ночи. Он пребывал в крайне дурном настроении, но нужно было обладать особой чуткостью, чтобы заметить это. Он устроился напротив Баранова, скорее, по привычке, чем из расположения к нему, безмолвно проглотил пять сырых яиц и вышел. Дима отодвинул от себя стакан и тоже поднялся из-за стола.

Север ждал его на улице. Они молча прошли несколько кварталов и остановились на холме, откуда начинался крутой спуск к морю. Внизу смутной кучей мусора темнела покосившаяся хибара, где жили известный всему городу придурковатый прорицатель и его черная рабыня.

– Север, – заговорил Дима, – почему он не подаст на тебя в суд?

Север склонил голову набок.

– Кто? Децим Марцеллин? Ха! – Он помолчал и добавил: – А ты хоть знаешь, варвар, как меня зовут? – И с расстановкой произнес: – Гай Север Марцеллин Квиет. Я подделал завещание, если тебе это интересно, после чего утратил часть своих имен.

Он отвернулся, насвистывая сквозь зубы. Дима, изнемогая от смущения, тихонько сталкивал камешки с обрыва.

– Он мой брат, – ровным голосом добавил Север и прищурился. – Он все же нашел способ, как отомстить мне.

– А что он тебе сделал?

– Ты видел, кого он продал Воконию?

– Видел.

– Это мой учитель, – угрюмо сказал Север, глядя себе под ноги. – Наш отец обещал отпустить его на свободу. – Он скрипнул зубами.

– Разве гладиаторская школа – это так уж страшно? – спросил Баранов.

– Да! – резко ответил Север. – Это очень страшно! Потому что мы живем в казарме! «Одной семьей»! – Он скривил рот. – Всегда под надзором! Как скотина![31] Впрочем, я и забыл, что для тебя это нормально.

– Так ведь и ты, кажется, не очень страдаешь? – заметил Дима.

– На меня плевать, – отозвался Север.

– Что ты собираешься делать? – воодушевленно спросил Дима, уже захваченный планами спасения Эвмела.

Но Север опять был прежним.

– Я? – удивленно переспросил он. – Если Эвмел не угодил этому придурку, своему господину, то при чем тут я? Пусть выкручивается, как хочет.

И он начал спускаться с холма к морю.


Когда Эвмел повесился, никто из товарищей Баранова не удивился. Такие случаи в школе бывали. Север даже не подошел с ним проститься, он просто завалился спать и мирно проспал до утра.

На следующий день Дима сунулся к нему с переживаниями, но Север отвернулся и сообщил, что он все это предвидел. И посоветовал Диме идти куда-нибудь поближе к Тартару в приятном обществе фурий и гарпий.

Баранов последовал его совету. Его терзали гарпии сомнений и фурии раскаяния. Как проклинал он себя за то, что скверно учил древнюю историю! Потешался, болван такой, над карточками-датами, кое-как зацарапывал в конспект объективные предпосылки и исторические значения, рисовал в учебниках усы, очки и противогазы.

Сейчас до Гераклеи доходили какие-то слухи о волнениях в Энне и Тавромении,[32] на другом конце Сицилии, а он, Баранов, не мог вспомнить, что это за волнения, вылились ли они во что-либо существенное и кто их там возглавлял. Из всех руководителей разного рода восстаний он вообще помнил только Спартака и Стеньку Разина.

Север, почерневший и похудевший, угрюмо слонялся по казарме. Как-то он, лоснящийся от оливкового масла, которым Мосхид растер его после массажа, вдруг подошел к Диме и заговорил с ним, понизив голос:

– Слушай, Вадим. Через день-два казарму оцепят и запрут.

– Откуда ты знаешь?

Север хмыкнул.

– От Марцеллина. В Энне, похоже, что-то серьезное. Нас здорово боятся. Через пару дней будет уже не выйти, так что решай сам. Я нашел лодку…

И, не дожидаясь ответа, ушел.

Дима остался стоять, удивленно моргая. Север предлагает ему бежать! Что же он такого узнал о беспорядках в Энне?

Несмотря на все сомнения, одолевавшие его, вечером Дима явился к харчевне «У Кота». Он приветственно махнул рукой знакомым, отмел нескольких девиц и остановился посреди комнаты, озираясь. У очага возилась Эдоне. И в чаду и дыму он увидел Севера. Тот даже не обрадовался его приходу, бросил сумрачный взгляд и кивнул равнодушно.

Оба двинулись на улицу. Уже тянуло прохладой, и Дима с завистью отметил, что предусмотрительный Север завернулся в плащ с капюшоном и рукавами. Они шли быстро по запутанным лабиринтам улочек к морю, миновали хибару, слепленную прорицателем из обломоков кораблей и бочек, и вышли на берег. «Для чего мы пишем кровью на песке?» – спросило море. Не знаю, море. Не знаю я, зачем.

Север возился с лодкой, а море шумело и с шипением отползало от хибары прорицателя. Люди, деревья и нелепое это жилище отбрасывали яркие тени в лунном свете. Дима в нетерпении переминался с ноги на ногу.

Вдруг с холма из темноты донеслись крики:

– Вот они!

Север резко обернулся, вынул из-под плаща меч, украденный на складе школы по недосмотру препозита, и оба беглеца прижались спиной к стене хибары. С холма неслись вооруженные люди. С ними были собаки.

Вадим ни о чем не думал. Неизбежная гибель не казалась чем-то существенным. Важно было только одно: последнее, что Вадим увидит в своей жизни, будет море, залитое лунным светом, и четкий профиль Севера, стоящего рядом с обнаженным фракийским мечом в руке.

Это была лучшая секунда в жизни Димы Баранова. Безоружный, он увидел совсем близко лица преследователей, и тогда он задержал дыхание, сжал кулаки, слегка разведя руки в стороны, и прикрыл глаза. «Все», – шепнул он сам себе.


…А тем временем тетя Хоня заметила утечку электроэнергии и бестрепетной рукой отключила машину времени, пожиравшую электричество в подвале хозблока…

Дима ощутил резкую боль в плече и сильный толчок. Ярчайший свет плеснул ему в глаза, и не было уже ни луны, ни моря, ни Севера, а был только этот нестерпимый свет и боль, огромная, как небо. Его куда-то волокли сквозь ослепительный туман. В уши ему вколачивались, как гвозди, слова на непонятном языке. Слова звучали пронзительно, они терзали и донимали хуже колодок. Дима мотал головой, отгоняя их.

Свет понемногу угасал. В глазах сгущалась темнота. Потом из темноты стали проступать предметы: спинка кровати, чья-то встревоженная физиономия…

– Ванька… – пробормотал Баранов.

Он был в интернате.


От автора | Здесь был Баранов | Исчезновение второе