home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

ATE

В этой тьме он провел трое суток. Или около того, ибо на смену дня и ночи указывал лишь слабый переход от сплошного мрака к серому мареву, проступавшему сквозь повязку, наложенную ему на глаза. Вынужденная слепота обострила все прочие чувства. Прикосновение березовой коры к щеке говорило о том, что его везут на каноэ, это же подтверждал и плеск воды за бортом. Позже пришла сырость леса, там были привалы; грязная земля, на которую его бросали, пахла прелью и мхом. Разнообразие в череду этих ощущений вносили вкус жесткого сушеного мяса и затхлой воды, но самым сильным из обострившихся чувств была постоянная боль. И в голове — от двух ударов дубинкой, и в кистях рук, стянутых грубым шнуром, а также в боках, ногах и ягодицах — от пинков, какими его награждали, когда он, пытаясь сорвать с глаз повязку, терся обо что-нибудь лбом. Несколько избиений отвратили его от подобных попыток, а когда он понял, что ничего изменить не сумеет, прошел и, сменившись полным унынием, страх.

Теперь, похоже, все это должно было кончиться. Его вытащили из каноэ, поставили на ноги, повели вверх по крутой и скользкой тропе. Потом заставили пригнуться, втолкнули куда-то, и он затрясся уже не от холода, а от охватившего его тело тепла. Это блаженное ощущение было почти им забыто за трое суток пути по воде. У него отобрали все — камзол, жилет, ботинки, чулки, оставив только рубашку и бриджи. И вот теперь он жадно впитывал жар, исходивший от невидимого очага, а в нос ему били запахи мокрой собачьей шерсти, гари, табачного дыма и человеческих тел. А еще тут сильно пахло спиртным. Джек ни с чем бы не спутал этот привязчивый, резкий и знакомый до тошноты аромат.

Захватившие его дикари были в дороге весьма молчаливы, но, оказавшись среди своих, без промедления отверзли уста. Их рассказ выслушали, потом со всех сторон понеслись реплики. В основном говорили мужчины, но были слышны и женские голоса. В особенности один, срывающийся на крик, полный отчаяния, гнева и боли.

В конце концов Джека повалили на какой-то помост, его ноги свисали с него, его босые ступни касались поверхности пола. Он замер, приготовившись к самому страшному, но ничего ужасного не случилось, а кожаный шнур, связывавший руки, ослаб. Джек попробовал развести кисти в стороны, потом потряс ими в воздухе. Его не ударили, на него не прикрикнули, и он, неуклюже подергавшись, сел, а потом, расхрабрившись, стащил с глаз повязку.

Он находился в дальнем от входа конце длинной хижины с двускатным потолком и плотно утрамбованным земляным полом, в центре которого горели равноудаленные друг от друга костры, дым каждого уходил в отдельную дыру в кровле. Но не полностью, ибо весь объем огромного помещения заполняла едкая сизая дымка, впрочем, люди, сидевшие на помостах под стенами, казалось, не замечали ее. Все смотрели на лежащего возле большого костра человека. Хвост волос на бритой голове этого дикаря был завязан узлом, и о том, что он мертв, свидетельствовали также синюшный оттенок кожи и глубокий порез на горле, испачканном запекшейся кровью.

Плачущая над ним женщина непрестанно била себя в грудь кулаками, а стоявший около воин монотонно ей что-то втолковывал, почти пел, и звуки рыданий, смешиваясь с гортанным речитативом, образовывали странный, щемящий сердце дуэт. Вдруг они оба умолкли, женщину, едва не упавшую, подхватили под руки соплеменницы, а воин, выбросив вперед руку, указал пальцем на Джека. И все, кто был в общей хижине, повернулись к нему.

Воин в полном молчании направился к пленнику, схватил за волосы и потащил к мертвецу. Джек даже не пытался сопротивляться. Индеец был выше его и раза в два толще, а наблюдали за ними обоими столь же громадные и свирепые дикари. Он покорно позволил проволочь себя по полу и швырнуть на колени, после чего вырвавшаяся из рук товарок мегера принялась его избивать.

Она била и била, руками, ногами. Джек упал, прикрывая лицо, и свернулся клубком. Удары все сыпались под одобрительные возгласы окружающих, а когда избиение наконец прекратилось, воин снова заставил пленника встать на колени и забубнил что-то, показывая то на труп, то на него.

— Не понимаю, — выдавил Джек.

Дикарь наклонился, приблизив к нему татуированную физиономию, и заговорил еще громче и вдвое быстрее.

— Не… понимаю. Не… знаю слов…

Джек беспомощно показал на свой рот.

Мужчина что-то пробормотал, похоже выругался, затем повернулся и обратился к индейцу, стоящему рядом. Тот кивнул и покинул круг, в хижине стало тихо, Джек по-прежнему стоял на коленях, женщина беззвучно плакала, воин смотрел на него. Через минуту гонец вернулся и приволок с собой кого-то еще.

Это был тоже индеец, очень молоденький, не старше Джека, но несколько выше и тоньше, чем он. На затылке его, над морем сальных завитков, торчало нечто, напоминающее остатки воинского хвоста. Один глаз дикаря обрамлял старый, уже пожелтевший синяк, под другим красовалась короста царапин. В отличие от находившихся в помещении воинов его грудь прикрывали остатки рубахи, сильно истлевшей и чудом державшейся на худосочных плечах.

Посыльный с силой вывернул ухо юнца, и тот словно бы нехотя сел, устремив взгляд в пространство. Старший воин тут же принялся кричать ему что-то, не получая никаких видимых подтверждений, что его слышат. Лицо юноши было абсолютно непроницаемым, но, когда тирада закончилась, он, не повернув головы, обронил:

— Ты убил этого человека.

— Что? — ошарашенно спросил Джек, не вполне уверенный, что слышит английскую речь, и скорее склонный принять ее за слуховую галлюцинацию.

Те же слова были повторены еще раз и сопровождены легким кивком в сторону трупа.

— Но… я… никого из них… не убивал.

Юноша все с тем же бесстрастием произнес что-то, чего Джек не понял. Зато его понял вождь, который со множеством возмущенных восклицаний вытащил из-за спины французскую саблю.

— Ты убил его этим. С лошади.

В смутных глубинах памяти что-то забрезжило. Сабля, чаща, удар наотмашь вслепую, чей-то пронзительный вскрик.

— Ах! — выдохнул Джек.

Женщина, внимательно следившая за разговором, склонилась к нему и вновь закричала. Юноша перевел:

— Она мать убитого.

— Я очень… очень сожалею.

— Сожалений недостаточно. Она хочет… хочет…

Джек сглотнул слюну.

— Отмщения?

— Нет, компенсации. Ты должен ей заплатить.

Джек был изумлен, хотя испытал громадное облегчение.

— Они забрали все, что у меня было.

Подняв руку, он прикоснулся к груди. К тому месту, где прежде висела половинка монетки, напоминая ему о Клотильде. Он знал, что ее там уже нет, и это жгло его хуже незаживающей раны.

Его слова, переведенные на чужое наречие, вызвали новый взрыв эмоций у воина.

— Он говорит: плати, или станешь рабом.

Джек был уверен, что ослышался.

— Я стану… кем?

— Рабом. — Опущенные глаза юноши на мгновение вспыхнули. — Как и я.

— Рабом?!

Неожиданно ему все стало ясно, и вызванный подлостью краснокожего гнев пересилил страх.

— Послушайте, — заявил он, поднимаясь на ноги и глядя вождю прямо в глаза. — Я свободный англичанин — и никто, слышите вы, никто не может обратить меня в рабство. Скажи им, что, если они доставят меня в британскую армию, я… я щедро наделю их спиртным и… и какими-нибудь побрякушками. — Он посмотрел на юношу. — Скажи им.

— Не думаю, что…

— Скажи им, черт тебя побери!

Раб склонил голову набок и заговорил, но успел произнести всего несколько слов. Воин взревел от ярости, женщина завопила, и эта свирепая парочка уже в четыре руки принялась избивать белокожего пленника, пока тот не счел за лучшее снова упасть. Тогда его пнули несколько раз и оставили без внимания, а над его головой затеялся спор.

— Что ты сказал им? — глядя на юношу, с трудом выдохнул Джек.

— То, что услышал. Что твоя родина далеко и что быть рабом ты не хочешь.

— В следующий раз не переводи так уж точно, — простонал Джек, ощупывая свои ребра. — Откуда ты знаешь английский?

— Откуда раб знает больше, чем должен? — В отсутствующем выражении темных глаз что-то блеснуло. — Я не всегда был рабом этих собак. Я ирокез. Могавк.

— Могавк? — переспросил Джек, тупо уставившись на молодого индейца. — Надо же. Я ведь тоже могавк.

Блеск усилился.

— О чем ты толкуешь?

— О себе, о своих друзьях. Там, в Англии. О маленьком… клане.

— Клане?

— Ну да… вроде племени. Ночных мстителей… воинов. Мы… мы сами образовали его.

— Ты… ты утверждаешь, что ты воин моего племени? — Блеск превратился в пламя. — Врешь, англичанин. Ты не могавк. Ты украл это имя. Ты ничего не знаешь о нас.

— Послушай, дружище…

— Гнусный лжец! — завопил ирокез и набросился на ошеломленного Джека, но потрепать его основательно не успел.

Их растащили и поддали обоим, а потом вновь погрузились в свой спор.

Джек долго не шевелился. Теперь у него болело все тело. Он лежал, свернувшись в клубок, не отваживаясь поднять веки. А когда сделал это, наткнулся на взгляд темных глаз. Уже отнюдь не бесстрастных, а полных ненависти и гнева. Послышался шепот:

— Я воин, а ты нет. Я могавк, а ты нет. Я Ате из рода Волка. Держись от меня подальше, бледнолицый червяк. Или умрешь… и очень скоро.

В рабстве время течет чертовски медленно, думал Джек, в двадцатый раз за день спускаясь к реке. Он приподнял ладонями коромысло и понес его на весу, не давая дереву прикасаться к начисто стертым плечам. Берестяные ведерки мерно покачивались при ходьбе. На обратном пути они превратятся в гири, а коромысло навалится на болячки, и ему волей-неволей придется терпеть эту муку, ибо носить неполные ведра нельзя. Они сливаются в общий лоток, а с утра и до темноты удается сделать только определенное число ходок. При нехватке воды его поколотят и ограничат в еде. Джек пытался подкладывать под коромысло остатки своей батистовой рубашки, но это мало помогало. А синяя хлопчатобумажная роба, которую ему выдали, не защищала от холода и была слишком тонка. Правда, жир, который он поначалу втирал в свои плечи, изымая его из собственной порции пеммикана, потертости заживлял, однако вскоре кто-то заметил, что раб переводит зря пищу, и Джек был крепко бит. Так что теперь ему оставалось только страдать: по дороге вниз — меньше, наверх — много больше.

Боль отупляла, Джек потерял счет дням. Сколько времени прошло с тех пор, как его захватили? Он пробовал вести примитивный календарь, делая зарубки на досках, заменявших ему в длинном доме постель, но порой изматывался настолько, что наутро не помнил, поставил отметину или нет. К тому же не было полностью ясно, как долго его везли сюда по воде. Если после битвы прошло недели две, то на дворе стоял конец сентября… или начинался октябрь? Установить это по погоде, жутко холодной для осени, тоже было практически невозможно. Три дня назад, например, валил мокрый снег.

Итак, время опять, как некогда в Корнуолле, выкидывало с ним фортели, однако имелось еще многое, о чем стоило поразмыслить, неторопливо спускаясь к реке. Джек стал рабом не только скво, лишенной по его милости сына, но также и одного старика по имени Бомосин. Тот, кое-как изъяснявшийся по-французски, относился к Джеку терпимее, чем прочие абенаки, и иногда даже разговаривал с ним. От него Джек узнал, что попал в деревню Святого Франциска, хотя где она расположена, понять так и не сумел. Зато хорошо понял, что абенаки в союзе с французами давно воюют против «ублюдков Anglais» [93] и что некоторые из скальпов, украшающих шест возле самой большой хижины поселения, добыл некогда сам старик. Он снимал их как с мужчин, так и с женщин, чем невероятно гордился, ибо каждый воин его племени сражался именно за эти трофеи, а отнюдь не за земли, которые все равно с собой не прихватишь, и, разумеется, не за какого-то там далекого короля. А вот скальпы и пленники, такие как Джек, дело, конечно, иное. Первые свидетельствуют о доблести добывших их храбрецов, а вторых при случае можно на что-нибудь обменять.

Это «при случае» взволновало Джека больше всего остального, но уточнить, когда эти «случаи» происходят, он так и не смог. Абенаки имели о времени очень туманное представление. Существовало лишь «до» и «после». До зимы? Пожатие плечами. После? Очередное пожатие. Приходилось смириться и ждать. Бежать было бы верхом безумия. Во-первых, он совершенно не знал, куда направиться, и во-вторых, вряд ли бы выжил в лесу. А в-третьих, за подобный проступок новому пленнику недвусмысленно пообещали отсечь кое-что, с чем ему расставаться, естественно, не хотелось.

При других длинных хижинах тоже имелись белые пленники — и мужчины, и женщины, но попытка связаться с ними не привела ни к чему. Все эти люди были либо голландцами, либо немцами и не изъяснялись ни на каком языке, кроме родного, хотя по их усталым жестам и удрученному виду Джек понял, что они находятся здесь уже страшно давно. Кроме него лишь один раб в деревне говорил по-английски, тот самый, который ничего общего с ним иметь не желал.

Опустив ведра на прибрежную гальку, Джек невольно задумался об Ате. Старик, брызжа слюной, утверждал, что все ирокезы — демоны, а их племя могавки -и того хуже, ибо само название их означает «людоеды». Этого варвара взяли в плен во время сражения, потому что его племя обычно дерется на стороне англичан. Но он плохой раб, строптивый и бестолковый. И, судя по всему, долго тут не протянет. Ведь его все недолюбливают и колотят. Даже другие рабы.

Это Джек понимал. Иерархия существует везде. Существовала она и в Вестминстер-скул. Старшеклассники издевались над теми, кто был их моложе, те вымещали свое раздражение на мелюзге. А мелкоту, ниже которой не было уже никого, раздирали внутренние междоусобицы. Тот, кто сильней, бил того, кто слабей. А слабый вынашивал в душе планы мести и, лелея ненависть ко всему и ко всем, с особым коварством изыскивал способ ударить исподтишка. Вот почему Джек и сам избегал встреч с Ате.

Он вздохнул и вошел в студеную воду. Ноги вмиг заломило, и он наклонился, стараясь наполнить ведра как можно скорей. Те не хотели тонуть, а когда все-таки притонули, сверху бухнули в колокол, потом еще и еще. Джек, не веря ушам, выбрался из воды, потом до него дошло, что сегодня, видимо, воскресенье. Олух, он мог бы понять это и раньше, ведь в деревне с утра трудились одни лишь рабы. Однако по воскресеньям их уроки на пару часов сокращались. Лягушатники убедили своих краснокожих союзников, что даже у невольников имеются души и что им нельзя запрещать заниматься их спасением. Поэтому раз в неделю почти все обитатели деревушки набивались в деревянную хижину с крестом на коньке, чтобы преклонить колени перед миниатюрной серебряной Богородицей, мягко посверкивавшей над массивным каменным алтарем. Абенаки являлись ревностными католиками или, по крайней мере, так о себе полагали, а Джек всегда считал себя атеистом и в прошлый раз к мессе решил не ходить. Тогда ему поручили работу другого, более набожного невольника: перерезать горло собаке, снять с нее шкуру, а потом выпотрошить и порубить на куски для котла. Нет уж, благодарим, теперь он богослужения не пропустит! И даже добавит к хоровым славословиям свою хорошо затверженную в школе латынь! В конце концов, на что не пойдешь, чтобы хотя бы пару часов не таскать на плечах эти треклятые ведра!

Служба, впрочем, не очень-то походила на те, которые Джеку доводилось посещать раньше. Правда, в ней тоже ощущалась торжественность, свойственная литургиям в аббатстве Святого Петра. И несомненно, наличествовал тот же экстаз, в какой впадали прихожане церкви на Тоттенхем-корт: абенаки падали на колени, отбивали поклоны, исступленно молились. И столь же трепетно передавали друг другу святыни. Крест и крошечная серебряная Богородица неторопливо пропутешествовали по кругу, их перемещение сопровождалось криками «аллилуйя», «осанна» и ударами в грудь. Но следом потянулись реликвии, поразившие Джека. Это были мотыги, ножи, цепы, ведра, рыболовные крючки, томагавки, мушкеты, кремни и пули. Деревянные маски с гримасами разного рода также благополучно прокочевали по нефу и были благоговейно возложены на алтарь. А потом взорам собравшихся было явлено нечто, заставившее Джека вытаращить глаза.

— Боже праведный! — вскричал он, и Бомосин, опиравшийся на него, присовокупил к восклицанию свое «Аве!», весьма довольный, что его раб столь горячо демонстрирует свою приверженность вере.

Вождь, сбивший в лесу Джека с коня, высоко поднял над собой то, с помощью чего он это сделал. А именно боевую дубинку с металлическими шипами на верхнем конце, шипы эти с одной стороны были глубоко всажены… в книгу. Плотную книгу в зеленой обложке. Джек узнал ее. Это был «Гамлет». Материнский подарок. Томик, который Джек за ночь до битвы, повинуясь наитию, сунул в нагрудный карман.

— Оринда, — важно произнес Бомосин. — Могучий дух, спасающий жизни. Он и твою тоже спас.

Джек в ответ сумел только кивнуть. Все вдруг сошлось, все неожиданно прояснилось. И боевая дубинка, словно прилипшая к его груди, и неправдоподобно большой синяк, оставшийся после на ребрах. Эта штуковина должна была уничтожить его и непременно уничтожила бы, войди она в тело. Но книга противостояла удару, она не позволила ему стать роковым. И получалось, что вопреки мнению старика его спасли мать, занудные причитания датского принца и мастерство переплетчиков из типографии Александра Попа. Той, что находится в городе Дублине на углу Дерти-лейн!

В конце службы, когда все реликвии — в том числе и томик Шекспира, насаженный на боевую дубинку, — нашли свое место у ног Святой Девы, прихожане повалили наружу, навстречу блеклому свету осеннего солнца. Джек этим вечером должен был находиться в распоряжении Бомосина, но старик отправился поболтать со старейшинами племени, предоставив ему возможность отдохнуть от работы, а также поглазеть еще на один ритуал, которым непременно заканчивался любой сельский сход не только в дикарском поселении, но и в каждой английской деревне. Его покойный дядюшка, Дункан Абсолют, неукоснительно выполнял этот обряд и, как уважаемый в округе сквайр, после воскресных проповедей неукоснительно отправлялся в деревенский трактир, где председательствовал на самых безудержных кутежах и попойках. Канадские абенаки питали к спиртному ничуть не меньшую любовь, чем корнуолльские фермеры, и без каких-либо внутренних угрызений дули горькую прямо около своих длинных жилищ. В Зенноре обычно заправлялись пивом и сидром, а бутылка контрабандного бренди превращала распитие в праздник, здесь же в ход шел только ром. Зато запасы его были воистину безграничны!

Пили тут не только после месс: выпивохам повод не нужен, но по воскресеньям Господь отпускал все грехи, и кувшины с ромом пустели с той же скоростью, что и бочки с элем во время гуляния на какой-либо Лондонской стрит. Джек помнил прошлое общее празднество. Первые пять стаканов возвеселили пьянчуг, следующие три-четыре перемежало задушевное пение, а к десятому начались ссоры и драки. Одного бедолагу избили до полусмерти из-за какого-то пустяка. Джек знал, где хранится спиртное, и под общий шумок, вероятно, сумел бы пропустить стаканчик-другой хотя бы для того, чтобы согреться, но он не желал рисковать, опасаясь во что-нибудь влипнуть. Нет, пока он ходит в невольниках, о возлияниях лучше забыть.

Дорога к хижине, в какой он ночевал, огибала пустырь, где толпились местные пареньки, занятые по вечерам, как и корнуолльская молодежь, поиском развлечений и приключений. Глиняный кувшин с ромом гулял по кругу. Джек вполне мог бы прошмыгнуть мимо них незамеченным, но его заинтересовало, почему они так вопят. Оказалось, что юнцы толкутся вокруг большой ямы, диаметром шагов в десять и глубиной в человеческий рост. На дне ее явно что-то происходило. Раздававшееся снизу рычание и царившее наверху возбуждение притягивали к себе как магнит.

Двое юношей наверху удерживали на привязи двух сидевших в яме и рвущихся в драку псов. Зубы тех были оскалены, шерсть грозно дыбилась на загривках. Абенаки делили собак на две категории: для охоты и для еды. Эти принадлежали к последней, и потому их было не жаль. Собравшиеся в круг юнцы немилосердно галдели, вероятно, делая ставки, которые визгливо выкрикивались и с утробным ворчанием принимались. Джек частенько бывал на петушиных боях, куда его таскал Маркс, любивший их не меньше, чем игру в кости, а намечавшийся спектакль вряд ли в чем-либо уступал зрелищам, устраиваемым на Малл-стрит.

Владельцем одного из псов был тощий и вредный парень, родственник матери воина, умерщвленного Джеком. Звали его Сегунки, и он не упускал случая поиздеваться над пленником. Двинуть под ребра, наступить на ногу, дать мимоходом пинка. Узнав его, Джек мигом съежился и осторожно попятился, но в это время спустили собак.

Все кончилось очень быстро: клыки одного пса сомкнулись на горле другого. Никто даже не попытался прийти бедняге на помощь, и его задние ноги скребли по земле, дергаясь все сильней и сильней, пока не затихли. Многие из собравшихся криками выразили свой восторг, а Сегунки, дождавшись, когда хлещущая из раны кровь унялась, спрыгнул вниз и принялся методично топтать труп своей оплошавшей собаки. Второго пса вытащил из ямы ликующий победитель. Было видно, что Сегунки злился на весь белый свет.

Пора сматываться, подумал Джек, отступая на шаг. Но — увы! — эта здравая мысль пришла к нему слишком поздно.

— Ас-бан! — выкрикнул Сегунки, как кричал не раз, когда видел Джека.

Что это означало, Джек толком не знал, но, вероятно, что-то нелестное, ибо Макдональд в первую и единственную их совместную ночь с немалой иронией на лице обозвал так же залезшего к ним в палатку енота.

Его тут же схватили цепкие руки и подтащила к вылезшему из ямы озлобленному Сегунки. Тот пару раз с наслаждением ущипнул невольника за бок. Потом мучитель повернулся к друзьям, а Джек принялся молить всех святых, чтобы те хотя бы на какой-то момент вдохнули в голову этого краснокожего обалдуя искры рачительности и здравомыслия. Ведь, в конце концов, бледнолицый пленник — это собственность племени, а какой же разумный индеец позволяет себе калечить свой скот?

Вспыхнувший спор продолжался недолго. Компания о чем-то договорилась, и кто-то бросился к хижинам. А Джека тем временем, награждая затрещинами и тычками, поволокли к полям.

Сегунки знал всего несколько французских слов и теперь пытался с их помощью что-то ему втолковать, но, поскольку он уже был под парами, а Джека более занимало собственное плачевное положение, взаимопонимания на этом этапе достичь им не удалось. Наконец, когда вся толпа остановилась на краю маисового поля, Джек уловил, что одно слово в настойчивом бормотании краснокожего повторяется чаще других.

— Бега? Ты хочешь… устроить бега? — спросил он по-французски.

— Бега! Бега! — заорал Сегунки, направляясь к большой груде кукурузных початков.

Возле нее стояли плетенные из бересты короба, некоторые — наполовину наполненные. Их, без сомнения, кинули тут, заслышав звон к мессе. Сегунки, бросив в один из них еще несколько початков, жестами изобразил пробежку к деревне.

— Ты хочешь, чтобы я бежал с этим… грузом?

Нетвердый французский Джека тоже сопровождался обилием жестов, и молодой абенаки кивнул. Но когда Джек с тяжелым вздохом взялся за ручки, короб выдернули у него из-под носа.

— Подожди. Будет гонка!

Джек вздохнул еще раз.

— Интересно. И с кем же я побегу?

— Со мной, — прозвучал новый голос. — Ты будешь состязаться со мной.

Это было сказано по-английски, и потому поначалу Джек даже не понял, что ему говорят. Обернувшись, он увидел Ате.

— Ты побежишь со мной, и мы понесем это. — Ате указал на два короба. Их уже нагружали, причем очень неравномерно, споря из-за каждого дополнительного початка. — Ты понесешь больше, потому что им кажется, что ты сильнее меня. — Их взгляды наконец встретились. — Они ошибаются.

Джек задохнулся от возмущения.

— Ты хочешь сказать, что они… дают тебе фору. Они что, будут ставить на нас? Как на скаковых лошадей?

Ате пожал плечами.

— Не понимаю, о чем ты? Ты понесешь больше. Вот и все.

Джек покраснел.

— Я не какая-то лошадь. И не позволю так обращаться с собой.

— Тогда тебя изобьют.

— Ну и пусть.

— Нет. Не пусть. Выиграешь, и тебя оставят в покое.

— А если я проиграю?

Могавк вновь пожал плечами. Без слов.

— Так что меня в любом случае поколотят, — констатировал Джек.

— Если не выиграешь.

— Ладно, я выиграю, раз уж ты сам настаиваешь на том.

Короба уже были готовы. Джек подошел к более полному и указал на него. Сегунки кивнул, и он, нагнувшись, с трудом вскинул поклажу на плечи. Его шатнуло, юнцы засмеялись. Ате между тем словно бы без усилий поднял свой груз, однако мышцы его напряглись, что было видно через прорехи рубахи.

Один из юнцов встал перед ними, упершись ладонями каждому в грудь.

— Куда бежать? — спросил Джек.

— К церкви, — был ответ.

Тут кто-то гикнул, «стартовый рефери» отскочил в сторону, и состязание началось.

Бег этот, собственно, более походил на ходьбу, и уже первый шаг показал Джеку, что борьба будет тяжелой. Поклажа резко потянула назад, он замешкался, и Ате ушел вперед. Впрочем, Джек успел заметить, что ирокез вытянул из борта короба кожаный ремешок и накинул на лоб, освобождая таким образом руки. Он тоже неуклюже стал шарить за головой, долго искал и наконец нащупал кожаную полоску. Когда та охватила его голову, плечам и спине тут же стало полегче, зато взвыла шея, но он справился с этим, опустив подбородок к груди. Приноровившись к новому положению, Джек стал наращивать темп.

Дорога с поля шла под уклон, и первые сто ярдов дались ему довольно легко, как, впрочем, и ирокезу. Потом начался подъем, тропа завиляла между редкими соснами, и бежать по ней стало трудней. На спуске Джек сократил разрыв шагов до шести, теперь эта дистанция сохранялась. Долгое время он тащился в хвосте — к неописуемой ярости Сегунки и к великой радости тех, кто ставил на другую «лошадку». Ситуация изменилась, как только подъем сошел на нет. Джек подобрался, прибавил шагу. Он уже знал, как абенаки обходятся с проигравшими, — на примере несчастного пса, но подгоняло его вовсе не это. Впереди шел соперник, его надо было достать. И по законам вестминстерской школы — непременно обставить.

До церкви оставалось всего ярдов двести, когда ирокез стал сбиваться с ноги. Совсем неприметно, но Джеку, как опытному спортсмену, это сказало о многом. Время настало. Он, захрипев, рванулся вперед, наддал и обошел тяжело дышащего Ате. Сторонники Сегунки радостно завопили. А его противники принялись руганью подгонять неуклонно теряющего силы могавка, и тот мгновенно отреагировал на их вой. Но не убыстрением хода, а способом куда более изощренным. Он вскинул руку, выхватил из плетенки початок и швырнул его вслед уходящему англичанину. Початок был крошечным и, казалось, не мог ничего изменить, но он угодил сопернику под коленку. Джек споткнулся, пытаясь сохранить равновесие, однако короб больно ткнул его в шею, и он упал.

Приземление было болезненным, кукурузные початки застучали по голове. Джек, застонав, попытался выжаться на руках, но его вновь завалило. И заваливало опять и опять, пока он не догадался подтянуть под себя ноги. Надсадно сопя, Джек медленно встал. Коварный могавк успел уйти ярдов на тридцать. Скрипнув зубами, Джек рванулся за ним, подстегиваемый уже не спортивным азартом, а все нарастающим гневом.

Однако разрыв был слишком велик. Он сумел отыграть только двадцать ярдов, несмотря на угрозу, все громче звучавшую в ободряющих его воплях. Ате, ощутив, что победа близка, вдруг ускорил шаги, и это совсем обессилило Джека. Он снова упал, а когда поднял голову, молодой ирокез уже был возле церкви.

Джек поднимался бесконечно долгое время, размеренно восстанавливая дыхание. Он понимал, что дело не кончено и что силы ему еще будут нужны. Половина юнцов сгрудилась вокруг Ате. Победителя с восхищением хлопали по плечам, на миг забыв, что он жалкий раб, не достойный каких-либо изъявлений приязни. Проигравшие, среди которых выделялся Сегунки, злобно поглядывали на это веселье. Однако они, похоже, тоже устали от бега, а может быть, что-то почуяли, ибо, когда Джек, сбросив ношу, проходил мимо них, ограничились только бранью.

Во внезапно наступившем молчании Джек подошел к ирокезу.

— Ты сшельмовал, — негромко сказал он.

— Сшельмовал? — непонимающе переспросил Ате. — Что это значит?

— Ты смошенничал, чтобы выиграть. Это нечестно.

— Нечестно? Все честно. — Ате похлопал по двери церкви. — Важно лишь победить.

Джек снизил голос до полушепота, абенаки — все как один — напряглись. Никто из них не понимал английской речи, но смысл происходящего был ясен и так.

— Тогда все верно. Я так и думал. Ты такой же дикарь, как они. Могавки Лондона так никогда бы не поступили. Каждый из них понимает о чести много больше, чем все, вместе взятые, могавки Канады.

Ате вспыхнул. Багровыми стали не только его щеки, но также и шея, и все еще тяжело вздымающаяся грудь, а глаза налились кровью. Он молнией бросился на оскорбителя, но Джек к тому был готов. Он отступил в сторону, схватил нападающего за запястье, развернулся, подхватил другой рукой за подмышку ирокеза и, чуть поддернув, бросил его через себя. Ате тяжело грохнулся оземь, но, перекатившись, сумел встать на четвереньки и развернуться навстречу врагу. Тут ему и пришел бы конец, ибо Джек в прыжке непременно смял бы его своим весом, однако в этот миг в каждого из противников вцепилось несколько рук.

Пока они мерили друг друга гневными взглядами, состоялись краткие переговоры. Потом кто-то засмеялся, и все побежали от церкви, таща пленников за собой. Через какое-то время их подтащили к собачьей яме, но свободы по-прежнему не давали, словно бы ожидая чего-то. Потом из деревни примчался какой-то мальчишка, он что-то принес и передал Сегунки. Что, Джек не видел, ибо его тычками препроводили на другую сторону ямы и повернули лицом к ирокезу. А на дно ямы упали две боевые дубинки, они шлепнулись прямо в грязь, на собачьи кишки. Сегунки, свирепо оскалившись, что-то пролаял соседу, и вовсе не требовалось знать дикарский язык, чтобы понять, что он сказал.

— Или я заплачу вдвое больше, или мы будем в расчете, — вот то единственное, что мог предложить в такой ситуации Сегунки, и, когда второй малый согласно кивнул, пленников столкнули в яму.

Еще в полете Джек в какие-то доли секунды осознал, что ему предстоит вторая дуэль в его жизни. А также понял, что ненависти в нем скопилось достаточно, чтобы убить. Конечно, мелочное коварство Ате несравнимо с черной подлостью Крестера, и все же мера перенесенных им унижений превысила допустимый предел. Что с того, что Ате тоже раб и тоже унижен? Рабы — не люди. Дружба, приязнь, сострадание не про них. Насильно исторгнутые из мира нормальных человеческих отношений, они будут грызть друг друга, как псы.

Скользкая глина и внезапность толчка не позволили ни одному из них устоять на ногах. Оба упали, покатились, столкнулись, и на мгновение тела их переплелись. Джек первым схватил дубинку, но у него не было времени и возможности размахнуться, и он просто ткнул ею в искаженное ненавистью лицо. Ате отклонился, удар прошел вскользь, слегка задев ему челюсть. Подтянув ноги к груди, Джек резко выпрямил их, но дистанция между противниками была слишком мала, и потому он не лягнул ирокеза, а лишь отбросил его от себя. Ате, поехавший на спине к стене ямы, успел ухватить вторую дубинку, издав радостный вскрик.

Оба были уже на ногах, настороженно изучая друг друга. Джек перехватил палицу половчее, делая пробный взмах. Центр тяжести этой штуковины находился вверху, фехтовать ею не представлялось возможным и оставалось лишь послать в задницу навыки боя на саблях, шпагах и палашах. Сейчас они бесполезны, они не помогут ему, никогда не имевшему дела с оружием подобного типа. У него нет шансов выстоять против аборигена, которому, судя по стойке, чуть ли не в миг рождения была вручена эта хрень.

Ате, уловив его замешательство, пошел влево по кругу. Джек, двинувшись вправо, крепко сжал гладкую рукоятку в обеих руках и…

И обомлел. Да ведь это… крикетная бита!

Открытие ничего не меняло, но странным образом подбодрило его. И как раз вовремя, ибо Ате уже делал замах с явным намерением раздробить ему череп. Джек вскинул биту, дубинки со стуком, напоминающим звук мушкетного выстрела, сшиблись. Удар был столь силен, что руки Джека до плеч онемели, а ирокез снова атаковал. Теперь тяжелый конец его палицы стриг воздух слева и ниже. Ате вложил в удар весь свой вес, и Джек не сумел его толком блокировать. Дубинка вылетела из ватных рук, под ребрами разлилась раскаленная лава. Джек, потеряв равновесие, грохнулся на спину и остался лежать, краем уха ловя гортанные возбужденные вопли юнцов. Миг — и все будет кончено. Могавк сдерет с него скальп, но уже с мертвого, он не почувствует боли. Но Ате медлил, наслаждаясь видом поверженного врага. Он отступил к дальней стенке, вскинул голову, и к осеннему небу Канады полетел торжествующий клич.

Это было ошибкой.

Джек, получив передышку, напрягся и, оттолкнувшись от глины локтями, заскользил на спине к ирокезу, который, все еще глядя в небо, соизволил вскинуть для рокового удара дубинку и сделать шаг к презренному белому беззащитному червяку. Он просчитался, нарвавшись на вскинутую вверх ногу, и с диким воем согнулся вдвое, зажимая ладонями пах. Дубинка его отлетела в сторону, а Джек тем временем подхватил свою биту, кое-как встал и, тоже скрючившись в три погибели, привалился отшибленным боком к осклизлой, но замечательно холодной стене. Оба молчали, оба хватали, как рыбы, воздух, а наверху воцарилась полнейшая тишина. Абенаки не знали, как теперь все обернется, и потому лишь ели глазами обездвиженных жуткой болью бойцов.

Джек опомнился первым. Боль в боку притупилась, но могла и вернуться, а посему надо было спешить. Следует со всем этим покончить, подумал он, сжимая в руках крикетную биту. Тут, как в игре, нужен удар. Один хороший удар!

Ате уже шел к нему, точней, к центру ямы, с той же решимостью и всплесками боли в глазах. Биты столкнулись, разлетелись, столкнулись. И опять разлетелись, чтобы встретиться вновь. Оба рычали, оба били и били. Поочередно, с размаху, не щадя своих рук. Это был танец, но танец жестокий, коварный, ибо третьей незримой партнершей в нем была смерть, готовая заключить в ледяные объятия того, кто устанет, оступится, поскользнется, и его величество случай сделал свой выбор — первым промашку дал Джек. На скользкой глине его развернуло, он не сумел правильно выставить биту и стал заваливаться назад, но случай стерег и Ате. Дубинка могавка, не встретив сопротивления, рассекла воздух, и он по инерции перелетел через тело врага. Так оба противника оказались на земле бок о бок, плечом к плечу. Абенаки орали, свистели и улюлюкали, но Джек их не слышал, он, сопя от натуги, выворачивал дубинку из рук Ате. Тот не давался, и оба возились в грязи, перекатываясь друг через друга, ибо ни на что остальное у них уже не было сил.

Шум наверху вдруг утих, прозвучал властный голос, и в яму спрыгнули какие-то люди. Их было много, они растащили дерущихся. Джек на мгновение встретился взглядом с Ате. В глубине темных гневных глаз ирокеза мелькнуло нечто схожее с облегчением. Это же чувство испытывал сейчас и сам Джек.

Каждому из них на сей раз удалось избегнуть смерти. И ради этого ни тому ни другому не пришлось убивать.


Глава 3 РАВНИНЫ АВРААМА | Кровь Джека Абсолюта | Глава 5 ОСВОБОЖДЕНИЕ