home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

ПУТЬ В НЕИЗВЕДАННОЕ

Глядя на полуголого дикаря, мечущегося среди серебристых березок, Джек поплотнее закутался в медвежью шкуру и вновь задумался о чудодейственной силе драматургии. Если в повседневности Ате был по-прежнему замкнут и молчалив, то сцена, которую они соорудили из бревен и снега, превращала его в образчик ораторского красноречия. Он буквально влюбился в текст пьесы, который не уставал толковать.

«Слова, слова, слова». Фраза, сказанная Гамлетом Полонию, которую Джек считал просто пустой данью метрике, неимоверно возбуждала ирокеза. Ате вкладывал в нее тысячу смыслов. «Овенна, овенна, овенна!» — то утвердительно, то оскорбительно, то угрожающе выкрикивал он.

И это было лишь одной из перипетий в их постоянно повторяющихся спектаклях. В последнее время, например, Ате начал сопровождать знаменитый монолог Гамлета громким топотом и воинственными хлопками. «Быть или не быть» или «Аквекон катон отенон ци некен» в его устах стало теперь походить на призыв к битве.

Не удержавшись, Джек громко фыркнул. Ате, как обычно, полностью игнорировал стихотворный размер, то понижая голос до шепота, то разражаясь бурными криками, однако единственный зритель столь экзотического исполнения пьесы не раз уже признавался себе, что оно трогало его много больше, чем игра самого Дэвида Гаррика, несомненно лучшего актера Англии, а значит, и всего мира. Ате, со своей стороны, утверждал, что вожди его племени на советах постоянно сталкиваются с проблемами, подобными тем, что мучают благородного принца, и, следовательно, Шекспир — настоящий могавк. В конце концов Джек, до одурения штудировавший риторику в школе, засомневался, а обладал ли хоть кто-то из римлян той же степенью убедительности, что и этот дикарь.

Крупная капля сорвалась с ветки и заискрилась на рукаве, вторая упала за воротник, щекоча кожу. Неужели и эта оттепель обманет их ожидания? Джек покачал головой. Зима тянулась так долго, что он совершенно потерял представление о том, сколько месяцев они провели в снежном плену, и при малейшем намеке на потепление начинал уговаривать Ате отправиться в путь. А через день, максимум через два все вокруг вновь трещало от стужи. Так что они использовали временное отступление холодов для более прозаических и насущных вещей. Таких, как рыбная ловля, заготовка дров, сбор репейника, рогоза и зимолюбки [95]. А потом, когда ветер вновь заводил свою мрачную песнь, Ате закрывал вход бревенчатой дверью-щитом, стряхивал снег с шубы, брал в руки теперь уже изрядно потрепанный томик и спрашивал:

— Ну что? Приступим? Садись.

Наблюдая за ирокезом, простирающим руки к небу, Джек улыбнулся. Принц, которого тот изображал, был явно чокнутым, но тем не менее именно он не давал им свихнуться бесконечно тянущимися зимними днями, именно он заставлял их задумываться над смыслом сентенций Шекспира, переживать, спорить, кричать. А иногда — и даже часто — смеяться. Месяцы ожесточенных препирательств друг с другом не прошли для них даром. Например, Джеку они позволили довольно сносно освоить язык ирокезов, а вместе с тем перенять у соседа и еще кое-что.

Все началось с блох. Чтобы максимально уменьшить площадь их обитания, Джек, подобно могавку, оставил от своих густых черных волос лишь один конский хвост. Затем его заинтересовали рисунки на коже. Ате делал их себе сам в те дни, когда даже «Гамлет» им приедался и требовалось чем-то развлечься взамен. Теперь у Джека тоже имелись татуировки. На спине — змея с ромбовидным орнаментом, на груди — венок из березовых веток и волчий оскал на плече. Боль во время их нанесения была просто ужасной. Ате исколол его иглами дикобраза и втер в ранки краску, изготовленную из местных ягод и чего-то еще. Джек, разумеется, несмотря на мучения, не позволил себе застонать.

Могавк тоже сильно переменился под влиянием пьесы. Но по сути остался язычником, хотя и заявлял, что крещен. Взять хотя бы его завывания над мертвым медведем. Глупый дикарь, как это ни странно, благодарил зверя за то, что тот пожертвовал ради них своей жизнью. Джек, как ни старался, не мог представить себе сэра Джеймса бормочущим нечто подобное над убитой лисой.

Он еще раз посмотрел на увлеченного своей ролью актера, затем повернулся и углубился в редкую рощицу. Перед своим выходом ему надо было сосредоточиться и побыть одному. Отойдя на добрый десяток шагов, Джек привалился к березе спиной и поплотней запахнул полы шубы. Ветер усиливался, и его опять зазнобило. В этом — увы! — он уступал ирокезу. Тот вообще, казалось, не мерз!

Через минуту или около этого он услышал, что Ате смолк, чтобы перейти к следующей мизансцене, но даже не обернулся, чтобы взглянуть на него. Далее в дело вступали другие лица, но они с ирокезом решили, что их могут с успехом заменить снеговики и пеньки. Кроме, разумеется, ключевых персонажей, таких как Клавдий, Гертруда и тень отца Гамлета, изображать которых сегодня должен был Джек. Он принялся шепотом повторять их фразы на наречии ирокезов. Больше всего ему нравилось играть призрака. Ате всегда очень пугало появление якотинеронхста!

Явно изменившийся тон голоса ирокеза заставил Джека прервать свой бубнеж. Он поначалу решил, что Ате подает реплики за других персонажей, но вдруг узнал французскую речь.

И тут же упал в снег и затих, пытаясь вникнуть в смысл сыплющихся вопросов, но его слух настолько отвык от этого говора, что он ничего не мог разобрать. Говорили двое, а может быть, трое. Его вдруг заколотило, но уже не от холода, а от радостных предвкушений, вызванных в нем появлением европейцев. Ведь ничего нет зазорного в том, чтобы сдаться, находясь в самом бедственном положении, цивилизованному врагу. А потом его ждут Монреаль, обустроенное жилье и статус пленного офицера, которого в подходящий момент обменяют на равноценного ему француза, угодившего к англичанам. Такова практика всех цивилизованных войн. Возбужденный этими мыслями, Джек едва не выскочил из укрытия, но тут он услышал голос Ате. И замер, ошеломленный, ибо тот говорил на языке абенаки, как раб. А переводчик французский знал плохо, что позволяло понять, о чем идет речь. Медленно цедя сквозь стиснутые зубы слова, Ате утверждал, что английский офицер, которого ищут, умер еще в начале зимы.

Послышались звуки ударов и брань. Джек, собравшись с духом, выглянул из-за ствола. Трое французов в светло-зеленых костюмах лесных следопытов со скучающим видом смотрели, как малый в индейском наряде избивает могавка, лежащего у их ног.

В истязателе Джек узнал Сегунки и заскрипел зубами от гнева. Жестокосердый мерзавец не удовлетворился преподанным ему уроком и опять заявился сюда, чтобы наказать сбежавших рабов.

Избиение завершилось градом пинков. Двое французов, ухватив Ате под мышки, поволокли его вниз. Абенаки, обеспокоенно озираясь, двинулся следом.

Взгляд Джека блуждал от дерева к дереву. Четверо против одного? Это все-таки многовато. Если он сдастся, существует надежда, что его отведут в Монреаль. Ополченцам дадут за него какие-то деньги. А дикарь им не нужен, Ате непременно убьют. И Сегунки позаботится, чтобы он умер ужасной и медленной смертью.

Приняв решение, Джек осторожно поднялся и, забирая левее, прокрался к подмосткам. Слава богу, ареной соперничества англичанина и могавка в эту зиму были не только они. Соревнование между ними шло во всех видах занятий. Джек, например, подражая индейцу, научился передвигаться совершенно бесшумно, и если и не достиг его виртуозности в обращении с томагавком, то из лука стрелял много лучше, чем он. Белые принесли в Америку ружья, и с тех пор краснокожие отдавали большее предпочтение им, а Джек имел навык примитивной охоты на кроликов в Корнуолле. Он убил трех оленей, Ате — одного.

Они держали оружие прямо под сценой на случай внезапного появления дичи, и Джек шел за ним. Быстро перекинув через плечо лук и колчан, он взял в каждую руку по томагавку и двинулся за врагами. Те вместе с пленным спускались в каньон. Однако один из них задержался, осматривая берлогу, потом подошел к обрыву и посмотрел вниз.

Джек, скользя от дерева к дереву, не спускал с него глаз. Вначале он решил столкнуть французского траппера в пропасть, но тут же отверг эту идею. Вопли падающего привлекли бы внимание неприятеля. Джек торопливо засунул за пояс один томагавк, оставив второй наготове. Француз все стоял, и, когда его сотоварищи свернули в каньон, Джек осторожно пошел к вершине утеса.

Он был уже в шаге от француза, когда тот обернулся. Глаза ополченца изумленно расширились, с губ слетело негромкое «Merde!», и Джек поспешно ударил его обухом томагавка в висок. Оглушенный охотник стал заваливаться в расщелину и непременно упал бы туда, если бы его не схватили за пояс. Француз был тяжел и тянул англичанина за собой. Джек в отчаянии откинул спину назад, но его ноги, не находя опоры, скользили по снегу. Торс ополченца почти пересек критическую черту, когда мокасин Джека уперся в камень. Так они и стояли покачиваясь, а под ними звучали голоса и шаги, потом раздался скрип сдвигаемой в сторону двери. Джек уже был на грани падения и хотел разжать руки, когда ноги француза вдруг подкосились и его тело, извернувшись винтом, тяжело плюхнулось на скалу. Джек сильно пнул врага в бок, не зная, жив тот или нет, но проверять это было некогда. Как некогда было доставать и французский мушкет, чудом державшийся на покатом карнизе из снега и льда. Он торопливо заткнул томагавк за пояс, положил стрелу на тетиву лука и побежал вниз.

Из пещеры неслись голоса и звуки ударов. Потом послышался стон — Ате был еще жив. Что бы там с ним ни делали, Джек мог попытаться облегчить его участь. Он подкрался ближе и стал ждать, совершенно не представляя, что из этого выйдет. Он просто ждал. И дождался. Из темного зева пещеры выбрались двое французов. Джек на мгновение замер, гадая, не последует ли за ними и Сегунки. А потом подобрался к спокойно переговаривающимся врагам, чтобы прицелиться поточнее. Хотя в охоте на оленей удача ему и сопутствовала, он все же не был Робин Гудом и промахивался много чаще, чем попадал.

Трапперы услышали хруст льда, и, как только они обернулись, Джек отпустил тетиву. Стрелы вынужденных зимовщиков были выструганы на совесть и имели тяжелые каменные наконечники, но недочеты в их оперении часто давали о себе знать. Вот и эта стрела, шедшая в лицо правого из французов, вдруг вильнула в полете и вошла в мокрый снег.

Вот дерьмо! Джек лихорадочно потянулся к колчану. Оба француза спешно прикладывали мушкеты к плечам. Он натянул и отпустил тетиву, почти не целясь, но на этот раз стрела пошла куда надо и пронзила трапперу грудь. Тот завалился на спину, задев руку товарища, к которому уже несся Джек, вытаскивая на бегу томагавк. Француз на шаг отступил и дернул спуск. Выстрел был оглушительным, но бесполезным. Пуля прошло мимо, и Джек с торжествующим воплем сделал широкий замах.

Но рослый, кряжистый ополченец явно бывал в переделках. Одной рукой он оттолкнул набегающего врага, а второй успел выхватить свой томагавк. Миг — и два топора с грозным лязгом столкнулись, чтобы разлететься и встретиться вновь. Француз дал сбой первым, он поскользнулся, и Джек наклонился, пытаясь раскроить ему ногу, но тот с неожиданной ловкостью отбил удар и ударил сам, целясь нападающему в плечо. Джек извернулся, отпрыгнул назад и с такой силой грянулся о скалу, что потерял способность дышать. Противник, сообразив, что победа близка, чуть отступил для сокрушающего замаха, но подтаявший лед не выдержал его веса, и он по колено провалился в ручей. Потеряв равновесие, следопыт закачался, и Джек, с силой оттолкнувшись, всадил свой томагавк ему в череп. Враг рухнул, потянув умертвившее его оружие за собой.

Джек, задыхаясь, хватал ртом воздух, но что-то заставило его обернуться. Возле пещеры стоял Сегунки. С длинным ножом, окаймленным по лезвию кровью. Завороженно глядя на Джека, молодой абенаки отбросил нож и потянулся к висевшему за плечами ружью.

Джек не раздумывая упал на снег. Француз со стрелой в груди все еще извивался, ругаясь и плача, возле него валялся оброненный им мушкет. Джек не помнил, успел ли траппер выстрелить, но у него не было выбора, и он, схватив оружие, навел его на Сегунки.

Оба разом спустили курки. Джек не имел ни малейшего представления, попали в него или нет, но он видел, как его пуля рассекла надвое мертвенно-синее, самое длинное в головном уборе индейца перо. Когда дым, таявший удивительно долго, рассеялся, Сегунки поднял руку и вытащил из волос половину пера. Он бросил ее в черневшую перед ним полынью, а Джек на четвереньках пополз к своему луку. Сидя в снегу, он вытащил из колчана стрелу, наложил ее на тетиву и сузил глаза. Но там, куда он собрался стрелять, никого уже не было. Сегунки превратился в пятнышко в конце каньона. Он исчез прежде, чем остатки знака его родовой принадлежности утащило под лед.

Джек встал. Ему неожиданно сделалось жарко. Так жарко, что даже турецкие бани не шли с этим в сравнение. Он сбросил шубу и набрал полные пригоршни мокрого снега, чтобы растереть ими торс и пылающее лицо. Кровь в барабанном ритме пульсировала в ушах, а скулы разламывала неожиданная зевота. Но в теле не ощущалось и намека на вялость. А вдруг и вправду неутомимость — его отличительная черта? Это было бы просто великолепно!

— Месье? Prend pitie. Par la grace de Dieu, aidez-moi! [96]

Шепот умирающего вдруг усилился и прогнал эйфорию. Одной рукой француз обхватил древко стрелы, другую в мольбе протягивал к своему палачу. В уголках его губ пузырилась ярко-розовая слюна. Вид крови заставил Джека вспомнить о красной кайме на лезвии ножа Сегунки, и ноги сами понесли его к превращенной мерзавцами в пыточную пещере.

Могавк висел там, вздернутый за ноги. Такой же сизый, как освежеванный им когда-то медведь.

— Ате! — закричал Джек, обхватывая тело друга и приподнимая, чтобы обрезать ремни. Опустив Ате на пол, он содрогнулся, увидев красный, сочащийся кровью надрез, обегавший его бритый череп. Могавк был недвижен, и Джек испугался, не ушел ли он в ту страну, где уже не чувствуют боли.

— Ате! Ате!

Он бросился в угол, где стояло берестяное ведерко с водой. Омытый надрез опять закровоточил, пришлось обернуть его куском оленьей шкуры, и, как только это было проделано, ирокез открыл глаза.

— Дагановеда?

Он закашлялся и попытался сесть.

— Лежи! — Джек попробовал уложить его, но могавк не позволил.

— Этот пес хотел… хотел… — Ате поднял руку и обвел пальцем вокруг головы. — Потом услышал выстрел… и сказал, что вернется. — Он с тревогой схватил Джека за руку. — Где этот пес?

— Сбежал.

— А остальные?

— Мертвы. Думаю, все.

— Ты убил их, Дагановеда? Ты убил… всех?

Джек съежился, обхватив руками колени. Только теперь он понял, насколько устал. Еще на равнинах Авраама ему сказали, что к убийству привыкнуть нельзя. Два разных человека. Они были правы.

— Да.

Какое-то время они сидели, уставившись в пустоту. Затем Ате встрепенулся, встал на колени. Наклонившись, он выдернул из-за пояса друга второй томагавк.

— Абенаки. Он может вернуться.

— Не стоит сейчас идти за ним. Ты ведь ранен.

— Это? — Индеец ткнул в свою голову, вновь обретая прежнее высокомерие. — Я и в худшем виде могу постоять за себя.

Затянув повязку потуже, он поднялся на ноги, пошатнулся, но упрямо двинулся к выходу. Джек без особой охоты побрел за ним.

Раненый француз умудрился проползти шагов десять и замер в сугробе, окрашивая его своей кровью. Он еще дышал.

Когда Ате склонился к нему, Джек сказал:

— Там, наверху, есть еще один. Я не уверен, что прикончил его. Пойду посмотрю.

Выбравшись из каньона, Джек нагнулся и его вывернуло наизнанку. Вытерев рот, он пошел дальше, дошел до тела первого траппера, но мог бы и не ходить — тот был мертв. Да, подумалось вдруг ему, сегодня спектакль закончить не получилось. Но по крайней мере в соответствии с сюжетом трагедии удалось завалить сцену телами.

Ате вернулся после полудня.

— Этот проклятый койот, абенаки, сумел убежать, — сказал он, ставя лыжи к стене. — Его след ведет на восток, в деревню Святого Франциска. Но он пришел не оттуда.

— Разве?

Джек подбросил еще одно полено в огонь. Его до сих пор колотило.

— Нет. Он пришел с канадцами. С юго-запада. Из Доти-ако, вы зовете его Монреалем. Так говорят следы. — Ате сел рядом с Джеком и поправил пропитанную кровью повязку. — Думаю, он рассказал там о тебе, и оттуда сюда послали лесных следопытов. Чтобы они поймали тебя.

— Как же они нашли нас?

— Абенаки ходят к французам. Кажется, наши охотничьи тропы пересеклись с их дорогой.

— Умирающий ополченец сказал, что Монреаль в двух днях пути. — Джек сидел возле раненого, пока тот медленно отходил в иной мир. Француз без умолку болтал, словно хотел напоследок наговориться. — Там, по его словам, формируется огромное войско.

— Для похода на юг? Или на север?

Джек покачал головой.

— Этого не знает никто. Кроме шевалье де Леви, преемника генерала Монкальма, и, вероятно, кого-то из его штаба. Вот последние новости. Генерал Меррей удерживает Квебек. Твой генерал Амхерст собирает силы на юге. И неизвестно, куда ударит Леви.

Ате расправил плечи.

— Я пойду к Амхерсту. Мой белый родич, Уильям Джонсон, наверняка уже там. Как и весь мой народ. Я должен быть с ними. — Он умолк, сбитый с мысли молчанием соседа. — Ты можешь пойти со мной, Дагановеда. Мы будем драться с твоими врагами.

— Да. — Джек поворошил костер. — Но мои соотечественники в Квебеке. И если Леви туда двинется, я должен быть там.

— Быть на севере или быть на юге? — продекламировал Ате с чувством. — Вот в чем вопрос. В этом ведь? А?

Оба долго смотрели в огонь. Потом Джек нарушил молчание:

— Нас не страшат предвестия, хотя свой промысел есть и в гибели воробья. Я ведь неверующий, как ты знаешь.

— И будешь вечно гореть в аду, — спокойно заметил Ате.

— Но я верю… в промысел, в судьбу, в некую силу, ведущую человека. Все это, — он описал рукой полукруг, — Канада, рабство, ты, тот же «Гамлет», все это звенья одной цепи. Посмотри на меня! — Он провел рукой по своей бритой голове, потом, тряхнув хвостом черных волос на затылке, указал на татуировку. — Год назад кем я был? Простым школяром, изображающим ирокеза. А теперь я и выгляжу, и живу как могавк.

Ответ Ате был торжествен и серьезен.

— Но этого мало, чтобы стать настоящим могавком. Правда, ты, белый брат, уже близок к тому. У тебя есть наше имя, Дагановеда. Ты говоришь, как мы, и даже при свете дня вполне можешь сойти за могавка. Ты убиваешь, хотя и не берешь скальпы, и добываешь себе пищу в лесу. — Он вскинул руку в ответ на возможные возражения. — Но… есть кое-что, чего тебе не хватает, чтобы сделаться одним из нас.

— Это… боевой клич? — спросил Джек, усмехнувшись.

Вопли лондонских могавков были жалкой пародией на каскады гортанных ужасающих звуков, исторгающихся из глотки Ате. Джеку они не давались, как он ни бился.

Ате покачал головой.

— Ты не сражался за племя.

— Да, — кивнул Джек. — Не сражался. Именно о том я сейчас тебе и толкую. Если я отправлюсь в Квебек или даже к генералу Амхерсту, мне вновь придется стать Джеком Абсолютом, офицером его величества. Правда, — он опять усмехнулся, — несколько необычного вида. Но есть иной путь, который может придать смысл всему, что со мной тут происходило. Так же, как и с тобой.

— Тропа войны?

— Нет. — Джек нагнулся к могавку. — Тропа победы. Наши мушкеты, ни твой, ни мой, не могут повлиять на исход этой войны. Но если мы отправимся в Монреаль и выясним, куда ударят французы, то… Ты понимаешь, о чем я?

Ате поднялся. Эмоции редко отражались на его лице, но теперь оно просто сияло.

— Так чего же мы ждем, Дагановеда? Ты выбрал для нас участь тех, кто идет впереди и сообщает о планах врагов своим вождям, чтобы те их разбили! На вашем языке такого воина, кажется, называют разведчиком.

Джек тоже встал.

— У нас есть название поточнее. Шпион.


Глава 7 ЧТО ПОЛУЧАЕТСЯ ИЗ МЕДВЕДЯ | Кровь Джека Абсолюта | Глава 9 ШПИОН