home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ РИТУАЛ

Если мать и была удивлена его поспешным бегством в самом конце представления, прямо перед тем, как разразились заключительные аплодисменты, то ей не дали продемонстрировать это. Почтительно выдохнув: «Великолепно» — и обменявшись быстрым рукопожатием с Бургойном, Джек исчез. В толпе, уже начавшей покидать зал, у него был шанс ускользнуть незамеченным. Чей-то взгляд, преследовавший его весь вечер, и предупреждение Харриса явственно говорили: лорд Мельбури поручил кому-то следить за ним. Чтобы тот подстерег его в темном местечке и основательно вздул… или даже… Его светлость на ветер слов не бросает, а Джек ясно видел, что он ему прошептал.

Итак, что же делать? Где-нибудь спрятаться и переждать день-другой? Самыми подходящими в этом смысле укрытиями были либо дом, либо школа, но первое отметалось, ибо родитель потребовал бы объяснений, почему его сын вместо того, чтобы пополнять запас знаний, мозолит ему глаза. Что до второго, то и там его появление вызвало бы недоумение. Ведь могавки потратили массу усилий, чтобы одновременно добиться двухдневного отпуска — по здоровью, семейным обстоятельствам и так далее. К тому же двери в ведомстве миссис Портвешок едва ли можно было назвать прочными, как и их разболтанные, давно пришедшие в ветхость замки.

Чертов Мельбури, думал Джек, углубляясь в кварталы Сохо. Он мог держать пари, что знает их лучше, чем многие горожане. С тех пор как отец велел ему брать уроки французского, Джек неустанно занимался исследованием бесконечного лабиринта аллей и дворов. Здесь он сумеет с легкостью оторваться от любого преследователя и натянуть нос разъяренному лорду, оставаясь притом в сравнительной безопасности… по крайней мере пока.

Промежуточное убежище он нашел в самой дешевой и самой низкопробной пивной на Мирдс-корт, над которой располагался бордель, о чем свидетельствовал пышный, расправленный, приколоченный к двери веер. Джек отыскал себе уголок потемней и заказал только эль, хотя разносчица настойчиво предлагала молодому красивому господину контрабанду покрепче, а затем, обновляя кружки, принялась предлагать и себя, от чего ему пришлось вежливо, но с большой твердостью отказаться.

Верный обету, Джек пил лишь пиво и, когда встал, весьма удивился, обнаружив, что его порядочно развезло. Видимо, оттого, что тут так накурено, подумал он, пробираясь к дверям. Сам Джек не курил, но чужой дым переносил обычно спокойно, а сейчас голова его почему-то шла кругом, да и с глазами тоже было что-то не то. Например, в боковом зале он вдруг увидел малого в розоватом камзоле и пошел к нему, но тут какая-то местная «киска» с визгливым хохотом его обняла. Когда Джек отделался от нее, парня в зальчике уже не было, да и откуда, спрашивается, он мог бы там быть?

Скверик перед тупичком Святой Анны был забит гуляками и торговцами всяческой снедью. Втянув в себя аппетитные запахи, Джек вспомнил, что, кроме миски черепахового супа, с утра ничего не ел. Торговец горячими пудингами предлагал одну порцию за шесть пенсов, а две — за полкроны, и Джек, естественно, выбрал второй вариант. Первый пудинг моментально исчез, другой был завернут в афишку, оповещавшую горожан о казни какого-то бедолаги, и продавец заверил, что товар его очень качественный, сплошное мясо, и ни в коем разе не потечет. Аккуратно засунув сверток в сумку, Джек отправился дальше, абсолютно уверенный, что в столь плотной толпе ни за кем нельзя уследить.

Это бодрое настроение он сохранял, пока не вступил непосредственно в тупичок, покинув улицы, где по крайней мере один из пяти домовладельцев выполнял свой гражданский долг, возжигая у дома фонарь, что обитатели тупичка, возможно, по роду своих занятий считали излишним, привычные, видимо, к промыслу в темноте. В глубине каменного, с почти смыкающимися крышами зданий мешка трещала, сжигая последнее масло, лишь одна лампа, но и она, фыркнув, угасла, как только Джек приблизился к ней. Полумгла сменилась почти полным маком, зато несущиеся со всех сторон бормотания, шорохи, скрипы мигом усилились, приобретя угрожающую окраску. Слева вдруг что-то пискнуло, хрустнуло, и кто-то с силой заскребся в незримую дверь. Животное, решил было Джек, но тьма внезапно выдохнула: «Ха… это он!» — или что-то подобное, завершившееся сердитым ворчанием. Перепуганный Джек метнулся вправо и затаился в дверной нише, выставив перед собой трость. Хруст переместился ближе, и в слабом отблеске света, исходящем из верхнего, тускло мерцающего окна, появился приземистый коротконогий терьер, в пасти которого билась в агонии крупная крыса. Последняя судорога, мощное движение челюстей — дерганье прекратилось, и собака отправилась дальше, а Джека внезапно пробрал холод апрельской ночи. Одновременно с дрожью пришла мысль незамедлительно поспешить за удачливым псом обратно — к жизни и к свету. Могавки поймут: вряд ли кому-нибудь из них хочется, чтобы их вождь погиб в этих жутких трущобах. Он даже на шаг отошел от двери, возле которой намеревался дать бой, и вздрогнул еще раз. Номер на облупившихся досках непреложно свидетельствовал, что именно она-то ему и нужна.

— Надо же, — пробормотал Джек с кислой миной. — Ладно. Наверняка она заперта.

С этой мыслью он снова сделал шаг к двери и толкнул ее, вовсе не сильно, но та неожиданно подалась. Пришлось войти. Джек закрыл дверь и постоял, моргая глазами, крепко сжимая для бодрости трость.

Он думал, что в доме будет темней, чем снаружи, но потом уловил слабый свет, струившийся из-под дверей боковых комнатенок, откуда неслись хихиканья и шепотки. Справа кто-то что-то сказал, потом послышались приближающиеся шаги, и Джек бесшумно взбежал по ступеням на первую лестничную площадку. Повернув, он услышал внизу протяжный скрип.

— Никого, говорил же, — заявил мужской голос. — Не пытайся меня обдурить. И давай-ка, уже без уловок, вернемся…

Окончание фразы оборвал громкий стук. Джек глубоко вдохнул, затем продолжил подъем, держась рукой за стену и нащупывая ступеньки ногой. Этажей было много, наверное пять, а актриса, как говорилось в брошюрке, проживала на самом верхнем из них.

Джек туда и шел. Когда оказалось, что идти больше некуда, он остановился и принялся шарить руками вокруг: в отсутствие света осязание осталось единственной его связью с миром. Он ощупью нашел дверной косяк и тихонько постучал по нему, но не получил никакого ответа.

Потом внизу открылась и захлопнулась дверь. Он понял, что это дверь подъезда, потому что на миг до него донеслись отголоски шума с Уордер-стрит, моментально затем оборвавшиеся. Вошедший, кем бы он ни был, остановился, и в проеме лестничной клетки повисла гнетущая тишина, такая глубокая, что собственное дыхание показалось затаившемуся могавку оглушительным ревом. Потом послышались медленные шаги… и они приближались.

Кто бы там ни шел, бежать было некуда. Единственное окно, без стекол, перечеркивали кое-как приколоченные горбыли, а дверь, в которую Джек опять ткнулся, оставалась по-прежнему запертой. Все, что он мог, это прижаться к стене в надежде, что мрак окажется столь же непроницаемым для идущего вверх человека, как и для него самого. Потом, когда ступени скрипнули прямо под ним, он понял, что его обязательно обнаружат. Именно потому, что за тем и идут. Тот, кому оставалось одолеть всего два пролета, выслеживал его целый вечер, этот тип носит розового цвета камзол, в одном кармане которого лежит золото лорда Мельбури, а во втором — кистень или пистолет. А Джек может противопоставить всему этому лишь тоненькую прогулочную, практически невесомую трость.

Преследователь миновал поворот, ступеньки под ним погребально заголосили, и Джек не стерпел этой муки.

— А-а-а, — заорал он, обрушивая сверху трость, но та, не встретив сопротивления, ударилась в пол. Причем с такой силой, что едва не вывихнула ему кисть.

— А-а-а, — раздался ответный вопль, но не мужской, а, без сомнения, женский.

Джек опять высоко поднял трость.

— Кто там?

Несколько секунд тишины показались вечностью. Затем послышался женский голос, перепуганный и срывающийся:

— Убирайся отсюда! У меня нож!

— У меня тоже.

Вновь повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием.

— 'аррис? — спросила наконец женщина.

Джек не нашелся с ответом и потому счел за лучшее промолчать.

Тот же голос продолжил:

— Я обещала тебе деньги, 'аррис. Я достала их, правда-правда.

— Я… ммм… не 'аррис. Я… я — клиент.

— Кто? — На этот раз молчание не было долгим. — Как же тогда ты вошел?

— Гм… дверь внизу не была заперта.

Еще одна пауза.

— Кто же ты тогда?

— Джек.

Голос моментально стал язвительным.

— Джек… 'аррис?

— Нет, я же сказал. Джек, просто Джек!

— И ты не причинишь мне вреда?

— Клянусь, нет!

Молчание затянулось. Потом — уже много спокойней — последовало:

— Что ж, просто Джек, почему бы нам не войти и не зажечь свет? Тогда я хотя бы смогу взглянуть на тебя. — Это пойдет… да.

Ступеньки вновь заскрипели, в замке повернулся ключ. Джек так и стоял, вжавшись в стену, пока не услышал, как открывается дверь. Он сделал шаг вперед.

— Минуточку, — донесся голос.

Дверь закрыли и заперли.

Джек остался один, раздумывая, не свалить ли ему. Он, без сомнения, и так уже натерпелся по горло. Ритуал, правда, будет не выполнен, но…

Но смыться не удалось. Дверь вновь отворилась, и на площадку хлынул живительный свет. За сияющим канделябром стояла прекрасная незнакомка. В сверкающей полумаске и в длинном пурпурном платье с незашнурованным желтым корсажем.

— Заходите, сэр, заходите, прошу вас, — произнесла она совершенно другим голосом, гораздо более глубоким, грудным. — Мое имя Матильда. А как зовут вас?

— Джек… Харрис… сон! Джек Харрисон. Да!

Он вошел. Комната необычной, неправильной формы была совсем крошечной, чуть ли не всю ее площадь занимала большая кровать. Маленький столик с масляной лампой и фарфоровой чашей довершал ее обстановку, впрочем, Джек, присмотревшись, понял, что это вовсе не комната, а лишь ее часть. Отгороженная от остального пространства затянутыми бумагой ширмами, с которых свисали чулки. Настоящую же, удаленную от двери стену покрывала старая, с вылезшим волосом штукатурка, бреши в которой драпировали корсеты и картинки с амурными сценками.

За спиной его щелкнул замок.

— Вашу трость, сэр. Вашу шляпу. Пожалуйста!

Последовал широкий, чуть ли не царственный жест.

Джек, повинуясь, снял треуголку, накинул ее на трость и прислонил все это к ширме. Потом, выпрямившись, повернулся. Незнакомка была довольно высокой, лишь на полголовы ниже его.

— Ну а теперь, сэр, — сказала она по-прежнему хрипло, — чем я могу вам помочь?

Ее лицо почти полностью было скрыто под золотом и перьями полумаски, так что открытым для обозрения оставался лишь рот. Джек уставился на чуть подкрашенные пурпурные губки, а точнее — на крошечную кокетливую родинку слева от них. Глаза его вдруг расширились.

— Я… я вас знаю!

То же самое — и практически в тот же миг — произнесла и она.

Оба умолкли. Мисс Т. опомнилась первой:

— Вы — тот самый юноша, что не дал клакерам сорвать наш спектакль?

Он кивнул.

— Сэр, вы просто герой!

— Это вряд ли.

— Но для меня это так. Как, думаю, и для автора пьесы. Постойте, вы ведь, кажется, потом подсели к нему? Вы что… его друг?

Это был совсем не тот случай, чтобы вдаваться в детали. Говорил же он этим дурням-могавкам, что актриса — рискованный вариант. Чего ему вовсе не было нужно, так это попасть в обсуждаемый за кулисами анекдот. Который может в конце концов дойти и до материнских ушей.

— Да, — потупился Джек.

Матильда всплеснула руками.

— Счастливчик этот полковник Бургойн, раз у него есть такие друзья. — Вскинув руку, она сорвала с лица маску. — Сегодня в ней нет необходимости. Вы все равно узнали меня.

Итак, завесы, скрывавшие тайну, упали, но то, что под ними пряталось, несколько не отвечало ожиданиям Джека. Перед ним была вовсе не цветущая шестнадцатилетняя девушка, а женщина лет примерно так тридцати. С морщинками возле глаз и другими свидетельствами нелегкой жизни. На сцене яркий свет рампы весьма эффективно сглаживал их. Но теперь… теперь они выступали наружу даже под густо наложенным гримом, однако она все еще оставалась хорошенькой, несмотря на усталость, кроющуюся в глубине больших серых глаз. А потому Джек сказал:

— Но любому мужчине всегда желательно свести с такой красавицей знакомство поближе, мадам.

Она захлопала в ладоши и засмеялась.

— Он еще и галантен. Постойте, а вы, случайно, не… Я краем уха слышала, что у полковника Бургойна есть… гм… внебрачные сыновья. Они… гм… проживают в какой-то провинции… ну и вот…

Джек вспыхнул.

— Вы полагаете, что я — внебрачный отпрыск Бургойна? Нет, что вы, мадам.

Женская нежная ручка погладила его по лицу.

— И он краснеет. Совсем как ребенок, — вновь засмеялась она.

Теперь Джека разрывали на части два чувства. Первое напоминало, что это свидание совсем ни к чему человеку, влюбленному в самое совершенное и невиннейшее существо на земле. Второе призывало отринуть это соображение и не имело уже отношения к какому-то глупому ритуалу, исполнить который клятвенно обещались четыре дурня, сидя в занюханном кабаке.

— Но… к чему весь этот маскарад? — хрипло спросил он, когда актриса убрала руку и, чтобы повесить маску, потянулась к ширме у него за спиной.

Ее расшнурованный корсет распахнулся, обнажив превосходные спелые груди. Красавица чуть помедлила, делая вид, что не понимает, какое впечатление производит на него это зрелище, потом отступила на шаг.

— Хотя говорить об этом уже поздно, сэр, я все же рассчитываю на то благородство, которое вы проявили сегодня, и смею надеяться, что мою тайну вы не откроете никому. Я занялась… вторым ремеслом в те тяжелые для меня времена, когда передо мной встал выбор: либо умереть с голоду, либо вернуться к набожной матери в Барнстэйпл. — Она вздрогнула. — И моя маска ограждала меня от неприятностей, связанных с… моими ночными занятиями. Я не хотела быть узнанной, ибо, хотя обе избранные мной профессии зачастую совмещаются, когда речь заходит о контрактах, например в Гардене, не получится ничего путного, если чьи-то характеристики начинают со слова «шлюха».

Джека несколько покоробило как само слово, так и отвращение, с каким оно было произнесено. Заметив это, она вновь улыбнулась.

— Но… не бойтесь меня, мой юный сэр. Контракт в Ассамбле-рум позволяет мне поставить на моей второй профессии крест. Я даже просила Харриса вычеркнуть меня из нового списка. Но он сказал, что книга уже в печати и… ну, в общем… потребовал денег. Именно потому, — она показала на дверь, — я и перепугалась, обнаружив, что меня кто-то ждет. Знаете, я не была здесь уже неделю. И сегодня пришла лишь затем, чтобы забрать свое барахло.

Мисс Т. пнула ногой чемодан, высовывавшийся из-под кровати.

— Я решила… оставить эти подмостки, — продолжила она, глядя своему юному гостю в глаза. — Для лучших. Но… но поскольку мы здесь, а вы — друг Бургойна, замечательного драматурга, который напишет еще множество прекрасных пьес со множеством прекрасных ролей, то возможно… возможно…

Она стояла так близко, а Джека всегда восхищали актрисы. У них была волшебная, странная, запредельная жизнь. Кроме того, его мать некогда также подвизалась на сцене и, как сама потом признавалась, бросила ее лишь из-за титула мужа, зато принялась писать пьесы, чтобы не расставаться с миром, который был так дорог ей. К тому же его совершенно измучил не задавшийся с утра день. Грубо вырвавший Джека из объятий Клотильды и Фанни. В трех других комнатах Сохо братья-могавки, конечно же, не испытывали таких мук.

Поэтому Джек нагнулся и поцеловал великолепную родинку, в ответ на что мисс Т. томно вздохнула и не только прижалась к нему, но и провела языком по его языку. Однако… было во всем этом нечто заученное… лишенное боязливого трепета юной француженки или откровенного вожделения более зрелой ирландки.

Как только это соображение вошло ему в голову, в нем вновь началась мучительная борьба, однако выпивка все еще горячила его, а женское тело было податливо-безотказным. Тут зазвонили колокола собора Святой Анны, и Джек отпрянул.

— Что-то не так, милый мальчик? — прошептала мисс Т., вновь пытаясь привлечь его.

Но он уклонился. И, набравшись смелости, выложил, что ему, собственно, нужно. Сказанное так поразило мисс Т., что ему было предложено повторить все еще раз. Джек боялся, что она разозлится. Многие женщины на ее месте поступили бы именно так. Вместо этого мисс Т. рассмеялась.

— Что ж, в свое время я слышала множество странных просьб, но эта…

Она отступила на шаг и принялась деловито закатывать платье. Он неотрывно следил, как пядь за пядью обнажаются стройные ножки. В тех самых чулочках, что так пленяли публику Ассамбле-рум около часа назад.

— Так идите же ко мне, мистер Харрис… сон, — выдохнула она. — Мой благородный герой, мой защитник. Идите и получите свой приз.

Однако Джек поначалу пошел к своей сумке. И только чуть позже ринулся в бой.

«Дом сидра» Боба Дерри на Мейден-лейн, или на улице Девственниц, плохо отвечал как первому, так и второму названию, ибо там не имелось ни сидра, ни невинных созданий — во всяком случае, Джек, приоткрыв один глаз, не сумел ничего этакого узреть. Там крутились лишь местные «кошечки», а из напитков подавали либо пунш, либо джин. И хотя каким-то краем сознания Джек еще помнил, что ничего крепкого в эту ночь пить нельзя, он заявлял протест, лишь прикладываясь к своей кружке. То есть глотал, обжигал гортань и выплескивал пойло на пол. А потом, перевернув кружку, орал:

— Нет, черт вас подери! Больше ни капли!

Однако как только он отворачивался, оловянную посудину наполняли, и Джек вновь втягивал в себя жидкий огонь. А потом кашлял, давился, плевался, ронял кружку на пол… и весь этот кошмар повторялся опять и опять.

От друзей не было ни малейшего проку. Маркс, отказавшийся сесть, смутным пятном маячил возле стола и говорил, говорил, рубя воздух ладонью с такой гневной страстью, что окружающие выпивохи предпочитали не обустраиваться около неуклонно надиравшихся школяров. Он был трезвым лишь очень короткое время, когда торжественно вручал Джеку кошель.

— Сотня гиней, заклад против Крестера, — сказал этот увалень, многозначительно подмигнув, после чего Джек минут десять тщетно пытался вернуть ему «эту мерзость». Что положило начало бурному спору, отголоски которого не утихали уже битый час.

Ид, в отличие от велеречивого приверженца вертикали, спорить ни с кем не желал. Он сидел, привалившись спиной к потемневшей от дыма стене, и вслух смаковал каждую деталь своего триумфального выступления в латинской пьесе. Аристократа ничуть не смущало то, что он обращается неизвестно к кому.

Завсегдатаи погребка между тем перешли к развлечениям. Две местные красавицы уже дрались. Платья их были порваны, груди обнажены, они царапались и кусались, разбрасывая вокруг клочья грязных волос. Зрители, окружавшие их, хохотали и делали ставки. Подобная же толпа собралась и в другом углу кабачка. Там две фурии наседали на багроволицего приземистого мужчину. Тот отбивался, но фурии брали верх. Миг — и они повалили крепыша на пол, полосуя ногтями его шею и щеки в явном намерении добраться до глаз. Тот завопил, призывая на помощь приятеля, который незамедлительно вступил в бой. Он прямо за волосы отодрал от лежащего одну из фурий, но удар головой о стол, казалось, ничуть не охладил ее пыл. Взвившись в воздух, она сшибла противника с ног, и на полу погребка образовалась шевелящаяся куча-мала.

Все это было довольно забавным, но Джек, аплодируя бравым девицам, не забывал краем глаза поглядывать и на дверь. Фенби опаздывал, и та часть его разума, что еще как-то пыталась анализировать происходящее, подавала сигналы тревоги. Конечно, могавки охотятся в одиночку и все такое, однако Джек все равно опасался за малыша. Впрочем, когда одна из воительниц вскинула кружку, чтобы расплющить ее о голый череп врага, в дверях появилась знакомая маленькая фигурка.

— Сюда, сюда!

Джек сорвался с места, растолкав публику, схватил Фенби в охапку и поволок обратно к столу. Маркс тут же сел, а Ид выпрямился, с ужасом разглядывая четвертого из могавков.

Зрелище было весьма впечатляющим. Трещины в мигом запотевших стеклах очков малыша сверкали, словно росчерки крошечных фейерверков. Оба глаза одинокого следопыта заплыли и, кажется, уже начинали чернеть, а из ссадины на виске сочилась сукровица.

— Проклятье, — высказался Ид. — Что с тобой, умник?

— Неужели какой-нибудь хлыщ…

Маркс вновь вскочил, озираясь по сторонам и потрясая громадными кулаками.

— Нет, вовсе нет, — пробормотал Фенби, ощупывая очки, из которых незамедлительно выпали стекла. Он вздохнул и убрал оправу в карман. — Я лишь пытался в-выполнить то, что должен.

— И тебе это удалось? — спросил быстро Джек.

— Ну, — выдавил Фенби после длительной паузы, -м-может мужчина хотя бы выпить, чтобы промочить пересохшую глотку?

Ему тут же налили пунша. Малыш поперхнулся, сплюнул, выждал какое-то время, потом глотнул еще раз и поднял взгляд.

— Ну? — нетерпеливо спросил Маркс. — Ты выследил Большую Рыжеволосую?

— Да.

Он вновь вздохнул. Трое могавков затаили дыхание.

— Ну и?.. — не выдержал Джек.

Фенби поставил оловянную кружку на стол.

— Что я мог поделать? Я не обладаю ни твоим к-красноречием, Абсолют, ни артистизмом Ида, ни мощью Маркса. Я мог пустить в ход только хитрость, усыпив ее бдительность. А когда перешел к делу, то… ну, в общем, результат очевиден.

Он показал на свое лицо, потом на осколки разбитых линз, поморщился и натянуто улыбнулся.

— И это единственное, что тебе удалось? — уточнил Джек. — А… ритуал? Ты выполнил его… или…

Фенби поочередно оглядел каждого из приятелей, потом с нарочитой медлительностью полез во внутренний карман камзола. Вначале он вытащил оттуда мятый листок и, положив его на столешницу, аккуратно расправил. Потом вновь запустил руку в карман, но вынул на этот раз шелковый желтый мешочек. Тот самый, которым снабдил его Маркс, как и всех соплеменников, перед ритуальной охотой. Однако когда Фенби перевернул упаковку и осторожно потряс, из нее выпало вовсе не средство интимной защиты, а нечто иное, на что он с немалой гордостью указал.

— Вот, джентльмены. Я сделал что мог. Выследил жертву, загнал в ловушку и… снял с нее скальп. Как видите… хм… она и впрямь была рыжей.

Три головы склонились над мятым листком. В самом центре его курчавились крошечные волоски. Ярко-рыжие. Происхождение их не вызывало сомнений.

Последовавшее затем громовое «йеу-ха-ха!» было таким оглушительным, что даже дерущиеся на мгновение замерли, чтобы взглянуть на ликующих школяров.

— Так поднимем же кружки за Фенби-Ястреба, отныне истинного могавка по крови! — провозгласил Джек и обернулся, чтобы кликнуть слугу.

В глаза ему бросился розовый камзол, исчезающий в людской гуще.

— Минуточку, — сказал он, устремляясь в погоню.

Добыча, впрочем, наверняка бы от него ускользнула, если бы не косвенное вмешательство драчунов, чуть отдышавшихся и с удвоенным энтузиазмом кинувшихся друг на друга. Одна из фурий, взвизгнув для бодрости, вспрыгнула плотному крепышу на закорки. Тот с воплями закрутился на месте, и фурия, не удержавшись, грохнулась прямо на парня, пробиравшегося сквозь толпу. Оба упали, а когда сбитый с ног попробовал встать, ему уже ослепительно улыбались.

— Не помочь ли вам, сэр? — Джек, схватив незнакомца за ворот, мощным рывком перевел его в вертикальное положение. — Ба! — сказал он, заглянув в растерянное лицо полузадушенного захватом верзилы. — Я, оказывается, тебя знаю, дружок.

— Неужели, сэр? — прохрипел тот. — Откуда?

— Откуда? — От слишком резкого физического усилия голова Джека пошла кругом, он уже не столько удерживал парня, сколько сам держался за его воротник. — Не пытайся меня обдурить. — Его вновь шатнуло. — Ты подставной самозванец, игравший вчера за Харроу в крикет.

— Ах, это!

Парень, умудрившийся вывернуться из захвата, теперь придерживал своего оппонента, упершись рукой ему в грудь.

— Ты таскаешься за мной всю ночь. По приказу Мельбури? Да? Отвечай, это он тебя нанял?

Лоб Громилы наморщился.

— Мельбури, сэр? Не понимаю, о чем вы. Я шлялся по кабакам, это да. Как правда и то, что мы где-то виделись раньше. Но клянусь: я ни за кем не таскался.

Джек глазел на него, пытаясь подыскать достойный ответ. В этот миг у него за спиной раздался голос:

— Проблемы, Абсолют?

Джек, оглянувшись, увидел Маркса, а также Ида и Фенби.

— Да, этот парень ходит за мной. Я выясняю, чего ему надо.

— Да нет же, нет, джентльмены. Поверьте. Я никого тут не знаю и ни за кем не хожу.

— А мы… мы знаем его? — вопросил Ид.

— Да, — кивнул Джек.

Повисла пауза.

— Он ч-чертовски ловко управляется с битой, — выдал наконец Фенби.

— И хорошо подает, — добавил Маркс.

— Но вы, джентльмены, играете лучше, чем я, — поспешил заверить Громила. — Ведь вы победили, а я проиграл. Могу я поставить вам выпивку за знакомство?

— О да! — закричали трое могавков и потащили верзилу к столу.

Джек, все еще мучимый подозрениями, поплелся следом. Но он не умел злиться долго, к тому же Гораций — так звали Громилу — оказался замечательным парнем и чем-то напоминал Трива Тригоннинга, сына старины Люти. Он сам сокрушался, что пошел на мошенничество, и шумно радовался тому, что никакие козни не помогли подкупившей его команде, заказывая все новые и новые порции пунша. Джек, соблюдая обет, по мере возможности воздерживался от выпивки, тайком выплескивая содержимое своей кружки под стол, но тут Гораций предложил новый тост, не оставляющий как ему, так и его воздержанию шансов.

— Я хочу выпить за вашего лучшего игрока. Аута не было, джентльмены, в том нет сомнений. Последнее очко мистера Абсолюта привело меня в полный восторг. Сомневаюсь, что мне еще когда-нибудь доведется увидеть более красивое завершение матча.

Ничего не поделаешь, Джеку пришлось пить стоя. Могавки ударами кружек по столу отмечали глотки. Осушив кружку до дна, Джек неожиданно обнаружил, что снова сидит за столом, совершенно не помня, когда он сподобился сесть. Поднатужась, он высказал соображение, что за каждым сражением следует новое, и Гораций горячо его поддержал, усадив рядом с ним какую-то даму. «Ярую жрицу амурных ристалищ», как заявил тут же кто-то. Кто — неясно. Возможно, он сам. Лица друзей то всплывали, то исчезали. Кто-то периодически предлагал разойтись по домам, но Джек настойчиво отвергал эту позорную мысль.

Последним в его памяти было лицо новообретенного друга и жаркий выдох в самое ухо:

— Ты в полном ауте, идиот!

Его разбудил громкий храп, и он тут же приободрился. Эти звуки, особенно где-то под утро, превалировали в общежитии миссис Портвешок. Диапазон их сделал бы честь любому оркестру. Преобладали, конечно же, медные духовые, но к делу шли и фагот, и валторны, впрочем, сейчас, скорее всего, флейта нарушила его сон. Особых причин для беспокойства в том не было, ведь длинная спальня школы вмещала всех ее учеников — от восьми и до восемнадцати лет. Итак, анализ был проведен, и из него непреложно следовало, что он спасен, он добрался до места, и не имело значения как — на карачках или на бровях. Главное, он теперь в безопасности и вполне может спокойно уснуть, что бы там ни было с ним прошлой ночью.

Он вздохнул, повернул голову… и по черепу ему ахнули молотком, вогнав в него клин от затылка до челюсти — разумеется, нижней. Вопль его вылился в сдавленный хрип, застрявший в глотке и вызвавший позыв к рвоте. Желудок стремительно сокращался, и Джек резко вскинулся в намерении добежать до железного бака, стоявшего в углу спальни.

Ему так и не удалось это сделать, а причин на то было три. Во-первых, ноги его запутались в постельном белье, и он просто-напросто рухнул с кровати. Во-вторых, это падение исторгло из него рвотные массы, лавиной покрывшие добрых четыре фута пола и заплеснувшиеся на стену. А в-третьих, он был вовсе не там, где считал.

Последнее подтвердил голос свыше:

— Проснулся, мой сладенький?

Что-то ужасное поднялось там, где он только что находился. Облаченное в грязную, засаленную сорочку. Джек заорал, пытаясь прогнать эту жуть. Но ноги его путались в простыне, а отвратительное видение уже нависало над ним и, хуже того, тянуло к нему свои руки. Отчаянно извернувшись, Джек уперся ногой в ножку кровати, потом отлягнулся, что-то треснуло, порвалось, и он, на лопатках проехав по собственной же блевотине, уперся плечами в стену.

Оглушенный ударом, он с трудом поднялся на ноги и тут же упал бы от адской боли в затылке, но голос чудовища заставил его одеревенеть.

— Иди ко мне, милый. Ночью ты не был так робок.

Следовало незамедлительно выяснить, с чем он столкнулся. Джек, напрягая дрожащие ноги, доковылял до окна и, ухватившись за ставни, с усилием распахнул их. Комнату залил яркий солнечный свет.

Привидение на кровати дико заголосило, прикрывая руками лицо:

— Эй, идиот, ты что, взбесился? Ну-ка закрой их! Сейчас же закрой!

Джек прикрыл ставни, но не слишком плотно, чтобы иметь возможность оглядеться вокруг. Стены комнатки, где он находился, были обшарпанными, пол покрывала корка засохшей грязи, а обстановку этой убогой клетушки составляли кровать и столик с тазиком и полотенцем, столь же засаленным, как и сорочка ужасного существа. Рядом с кроватью стояла наполовину опорожненная бутылка джина. Здесь не жили, здесь зарабатывали на жизнь.

Осознав это, Джек переключил внимание на существо. По голосу он уже понял, что это женщина, но слой штукатурки, покрывавший ее лицо, ничего ему не сказал. Ей могло быть и шестьдесят, и даже семьдесят. Последнее, кстати, более походило на правду.

— Кто… кто вы, мадам?

Женщина захихикала.

— Ох, какой вежливый молодой господин, вот только не помнит свою крошку Энджи. А ведь ночью ты постоянно повторял мое имя. И подбирал к нему всякие рифмы, проказник!

Она вновь захихикала, а Джек, чтобы окончательно пробудиться, нервно встряхнулся и провел рукой по лицу. Он посмотрел на женщину, потом посмотрел еще раз. В некотором изумлении, не веря глазам. У красотки была только одна бровь, правда, очень густая и длинная, однако от ее пары не осталось и следа. Зато волос на голове было в избытке, хотя они неестественно дыбились, а их рыжеватость явно не относилась к природной палитре цветов.

Она заметила, что ее изучают.

— Ох, господи боже! Что ты так смотришь? Это твоя вина, да. Ты так меня лапал, что меня аж перекосило.

Джек вновь ощутил позыв к тошноте. Героически сглотнув подкатившийся к горлу ком, он попытался продолжить расспросы.

— Ты говоришь… Энджи… что мы… ты и я…

— Да ты что, не помнишь, мой сладкий? Надо же, он не помнит свою милую девочку, чье имя… как ты там выражался?.. созвучно множеству распрекраснейших слов!

Множеству? Джек мысленно поразился. Имя Энджи практически не рифмовалось ни с чем, кроме «спятивши», да и то с сильной натяжкой, хотя это слово как нельзя более верно отвечало реальному положению дел.

— Значит… мы… мы… — Он показал на постель.

— Конечно, — продолжала красотка, — ты так надрался, что это тянулось… — Неожиданно ее губы странным образом изогнулись. — Ммм… лаза в полтола дольсе, цем надо бы, дологуша. — Грязный палец был водворен в рот и, покопавшись там, извлек пару вставных челюстей. — Вот так-то лучше, — изрекла она с томным видом и, устремив взгляд на Джека, принялась выгибать какие-то проволочки. — Так на чем мы остановились? О да. Ты так разошелся, что мне пришлось-таки потрудиться. Боже мой, я уже отработала свои денежки, по правде сказать. — Последовала плутовская улыбка. — Ты никак не хотел слезать с меня и прямо так и заснул. И все же это было давненько. — Спустив одну ногу на пол, пожилая кокетка протянула к нему руку. — А твой дружок заплатил за всю ночь. Ну… как насчет того, чтобы получить остальное?

Джек заглянул в щель ее рта. Там торчало всего два зуба. Он мигом расшвырял в стороны ставни, и его вытошнило за окно. Кажется, уже одной желчью. Поблизости зазвонили колокола. Даже после десятка ударов Джек не узнал, что это за церковь. Вытерев рот, он обернулся и услышал характерный щелчок. Челюсти Энджи вновь встали на место.

— Где, — спросил он, стараясь не смотреть на ее опять сделавшуюся лучезарной улыбку, — где я нахожусь?

— В Уксусном дворике. Ты ведь слышал колокола. Это церковь Святой Марии на Стрэнде.

Колокола. Десять утра. Какая-то мысль смутно ворочалась в его утомленном сознании. Ему предстояло что-то сделать, но что?

— Друг? — неожиданно спросил он.

— Что?

— Ты сказала, за меня платил друг?

— Угу. Он сказал, что тебя, мол, надобно ублажить словно лорда.

Ни один могавк такого не произнес бы.

— Как он выглядел?

Единственная бровь сдвинулась к переносице, указывая на напряженную работу мысли.

— Нет… не припомню. Я выхожу на работу к восьми, так что… — Она захихикала. — Но на нем был очаровательный розовенький камзольчик.

Громила. Гораций. Наемник Харроу. Харроу, Крестер…

— Крестер!

Джек вздрогнул. У него два часа. Всего два часа, даже меньше, чтобы хоть как-то привести себя в форму. Ровно в двенадцать его будут ждать. Наглецы из Харроу во главе с милым братцем, без сомнения выспавшимся и хорошо отдохнувшим.

Несмотря на боль, отдававшуюся во всем теле, он лихорадочно заметался по комнате, собирая свое барахло. Все было измято, испачкано, залито пивом и пуншем. Джек громко выбранился и застонал. Потом, запрыгивая в кюлоты, он вспомнил еще кое о чем. И так и застыл: одна нога — в брючине, вторая — голая, вся в пупырышках от утреннего апрельского холодка.

— Проклятье, где мои деньги?

— Деньги?

— Мое золото. Черт возьми, где мои сто гиней?

Не отрывая от нее взгляда, он возвысил голос до крика и повторил свой вопрос.

— У тебя ничего не было. Платил парень в розовом.

— О нет! — возопил Джек. — Ради бога, только не это!

В отчаянии он опять заметался по комнате, затравленно взрыкивая и натыкаясь на стены. Но спрятать в этой клетушке что-нибудь было попросту невозможно, да и Энджи вряд ли решилась бы на столь серьезное воровство. Во-первых, она дорожила своей репутацией, а во-вторых, господин в розовом был очень щедр. Он заплатил ей гинею. Вестминстерским золотом. Джек был готов в этом поклясться, но ничего не мог доказать.


Глава 7 НОЧЬ MOГАВКОВ | Кровь Джека Абсолюта | Глава 9 ДУЭЛЬ НА БИЛЬЯРДНОМ СУКНЕ