home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ОФИЦЕР 

Ранней осенью, мягкой и тёплой, в одно из сёл в пригороде Лондона въехал влекомый парой гнедых лошадей старый дорожный экипаж. Можно даже сказать – старинный: высоко поднятый на неуклюжих рессорах, со старомодными выпуклыми боками, несущими на себе следы былого лакового покрытия. Бабушкин комод на колёсах.

Экипаж въехал в ворота постоялого двора, и кучер, выбрав свободное место, остановил лошадей. Едва колёса, вдавившие яркие жёлто-красные упавшие листья в мягкую поверхность земли, перестали катиться, дверца раскрылась, и из обтянутого оранжевым туфом чрева кареты выпрыгнул молодой дворянин. Не соразмерив высоты ступеньки над землёй, он слегка отбил ногу и, хромая, поковылял – впрочем, весьма поспешно, – к сидящему на козлах кучеру – крепкому на вид человеку, лет тридцати, с замкнутым и малоподвижным лицом, какие бывают обычно у знающих своё дело молчунов.

– Дай денег, Джек! – крикнул юноша, протягивая, впрочем, не очень уверенно, руку.

– Мистер Генрих, – с укором взглянул на него возница.

– Знаю, знаю, что скажешь! Редкие рекомендации, преимущества рода, ждут в полку… Но на кой чёрт, скажи, Джек, ехать в полк, пока не истрачены дорожные деньги! Начнётся муштра, казармы, – где я там их потрачу? Будут лежать в сундуке? Украдут! Голову даю – украдут! Уж не лучше ли – а? – прокутить их на постоялых дворах, отдавая должное местным кухням, оценивая вино да хватая за ножки кухарок и горничных! Давай, давай деньги, Джек. Быстрее истратим – быстрее отправимся в полк!

Кучер склонил голову подбородком к груди, сокрушённо вздохнул. Потом оттянул край ботфорта и вытащил добротный, двойной кожи, с металлической пастью-защёлкой кошель. Растворив его продолговатый рот, он влез в него двумя пальцами и, вытянув одну за другой три монеты, низко склонился, протягивая их своему пассажиру. Тот опустил монеты в карман, радостно хохотнул и направился прямиком в полуоткрытую дверь, над которой была прибита доска с вполне изящно нарисованными тремя колбасками, нанизанными на вертел, и кружкой с поднимающейся над краем пивной пеной. Он проник в неровно освещённое помещение, наполненное смехом, говором и стуком столовых приборов и кружек. Заметив стоящий в уютном углу, у окна, свободный стол, он поспешил к нему. Поспешил в буквальном смысле, так как поодаль из-за стоящего неудобно, на проходе, в центре, стола поднимались четверо мужчин, набиравших в руки кружки и блюда, с явным намерением переместиться именно за этот, только что освободившийся, уютный стол. Да, юнец поспешил – и сел-таки за стол первым, с грохотом выложив на столешницу небольшую дорожную шпагу, показывающую, что он – дворянин. Четверо, помедлив, с досадой вернулись на прежние места свои, приглушённо ругаясь, а к дворянчику подбежал трактирный слуга и, приняв заказ, предложил: 

– Не угодно ли будет мистеру отобедать наверху? Есть свободные номера, один даже с камином. Я мигом подам заказ туда!

– Отобедаю здесь! – вздёрнув нос, надменно заявил новоявленный посетитель.

– Ах ты щенок, – произнёс тихо один из четверых и уставился на товарищей вопрошающим взглядом.

Кучер между тем делал своё обычное дело, – сноровисто, ладно. Он выехал на середину двора, слез с козел, взял лошадей под уздцы и, заставив их пятиться, вкатил экипаж задом к стене, поставив его так, чтобы он не мешал проезду и не занимал лишнего места. Снял с лошадей тягловую упряжь – хомуты, шлеи, и сложил всё в экипаже, наведя предварительно в нём порядок: спрятал в дорожный ящик разбросанные бутылку с вином, пакет со сладкими пряниками, книгу, монокль (хотя для чего молодому человеку с отменным зрением монокль?) и запер двери кареты на ключ. Затем проверил ладонью – достаточно ли остыли лошади, – сходил к конюшенному, заплатил за место, овёс и воду и принёс два ведра воды. Напоив лошадей, отвёл их в стойла и насыпал овса. Здесь же вымыл руки и неторопливо направился к двери с нарисованным пивом.

Он издалека услыхал издевательский хохот, гневный крик своего хозяина и звук звонкой пощёчины. Вбежав внутрь, он увидел молодого мистера Генриха, убегающего к своему столу, и догоняющих его четверых молодцов. Прыгнув между ними, Джек поймал первого и, приподняв его, швырнул в спешащих за ним дружков. Кто-то упал, но двое, хищно пригнувшись, метнулись вперёд. Застучали удары – тяжёлые, частые. И вдруг прекратились: один из нападавших остался лежать, второй отпрянул с испугом.

– Здоров, гад, – бросил он своим, прижимая ладонь к разбитому лицу.

– Ладно, – сказал кто-то. – Готовьтесь, сейчас быстро уходим!

И, наклонившись, выдернул из сапога длинный нож – не английский, а странной формы, чуть гнутый, с утолщением на конце.

– Отвлеките его!

Пошли с трёх сторон, причём один, низко пригнувшись, подбирался, пряча нож за спиной. Джек смёл с ближайшего стола посуду, подкинул его тяжёлую четырёхногую тушу вверх и, перехватив, метнул в подступающих. Двоих отшвырнуло к дальней стене, но третий, с ножом, всё-таки прыгнул вперёд. Легко сбив в сторону его выпад, Джек перехватил руку с блеснувшим в ней лезвием, подвернул к локтю кисть. Нож выпал, и кучер, схватив нападавшего сзади за ворот и пояс, разогнал его между столами к стене и, приподняв перед окном, выбросил в это окно, сквозь стёкла и раму. Затем вернулся – и так же выбросил тех, что были сбиты столом. Четвёртый, пользуясь секундой, улепетнул сам – через дверь. Раскрасневшийся, но достаточно ровно дышащий Джек поднял с пола нож, взял его в обе руки и, натужившись, переломил. С громким щелчком лопнула сталь. И, сложив вместе рукоять с черенком и обломок лезвия, кучер выбросил их за окно. Потом огляделся. Спросил:

– Кому заплатить за окно и посуду?

Ответом ему был восторженный рёв присутствующих в трактире.

– Мы! – кричали ему, – мы за всё сами заплатим!

И аплодировали, и хохотали.

– Надо бы двигать отсюда, – сказал кучер, подойдя к дрожащему от возбуждения Генриху. – Жаль – коней только что распряг…

– Я закончу обед! – с вызовом проговорил тот и прибавил, тронув подбежавшего слугу за рукав: – Ладно, отнесите наверх. Мы снимаем номер с камином!

Они двинулись к лестнице, ведущей наверх, и на этом коротком пути восторженные постояльцы сунули Джеку в руки две бутылки с вином, вертел с колбасками и блестящую от жира горячую жареную индейку. 

В дальнем тёмном углу, за небольшим столиком прозвучал спокойный задумчивый голос. Человек, похожий на рыцаря, высокий и крепкий, сказал коротко: “Да”.

Его спутники переглянулись. Старик в большом, синего бархата, берете, – настолько большом, что его задний край лежал на спине, – судя по всему, иноземец; юная, в неброской дорожной одежде, девушка с лицом под вуалью и двое людей неприметных.

– Вьюн, – сказал старик и кивнул в сторону разбитого окна.

Один из неприметных ужом выскользнул из-за стола и скрылся за дверью. А рыцарь, подозвав слугу и пошептавшись с ним, отдал монетку, взяв взамен длинный ключ. Потом он проводил девушку наверх и вернулся. Сел за стол и спросил:

– Время позволяет, кажется, повторить, патер?

Старик кивнул, и рыцарь, вновь подозвав слугу, сказал:

– Всё, что заказывали, – неси ещё раз. Только вместо вина теперь – ягодной воды. Клюквенная имеется?

Они просидели неполный час. Вернулся ушедший. Склонясь над столом, проговорил:

– Всего – четверо. Моряки на договоре, рыболовы. Ушли к реке, сделали из парусины шатёрчик, располагаются на ночь. Костёр, котелок. Кашу варят.

– Проводи меня тоже наверх, сын мой, – сказал рыцарю старик, – и – за работу. По-моему, случай удобный.

Он поднялся в комнату к девушке, и там, за дверью, воцарилась ничем не нарушаемая тишина, – как будто никого там и не было.

Но юный дворянчик, будущий офицер, отправляя кучера за дровами для камина, увидел вдруг, что одна из дверей в коридоре, как только кучер прошёл, слегка приоткрылась. Но, поскольку он стоял и смотрел, дверь быстро закрыли. “Однако, кто-то здесь любопытен”, – подумал Генрих, прохаживаясь возле небольшого камина. Спустя минуту он вышел, прошёл по коридору и, перегнувшись через перила, кликнул трактирного слугу. Возвращаясь назад, резко обернулся – и увидел, что эту дверь, приоткрытую на величину узкой щели – как раз чтобы подсмотреть одним глазком – поспешно затворяют. “Однако!” Прибежал слуга. Генрих заказал ему ужин и проводил до лестницы. Возвращаясь, он тишайше подобрался к нахальной двери и здесь замер. Спустя какое-то время она дрогнула и стала вновь приотворяться. Генрих схватился за ручку и дёрнул дверь на себя.

– Ах!! – вскрикнули оба.

Девушка в нарядном белом платье, юная, с робким лицом, поспешно опустила вниз синие сказочные глаза.

– Прошу прощения, миссис… – пробормотал Генрих.

– Мисс, – поправила его девушка и, стремительно краснея, добавила: – Это я смотрю на вас, мистер…

– …Генрих, – сказал будущий офицер и отвесил куртуазный [24] поклон.

– Мистер Генрих… Я не имею возможности довериться никому, кроме вас… Вы не могли бы принести мне воды?

– Воды?!

– Видите ли, наша карета сломалась, и мой дядя, с которым я ехала, и кучер отправились к кузнецу, и их нет уже второй день. Дядя наказал мне сидеть очень тихо, ждать его и никому не открывать. Но, видимо, что-то случилось, их нет необъяснимо долго. Вода закончилась – а мне очень хочется пить.

– О, мисс…

– Адония.

– Мисс Адония! Позвольте предложить вам не только воды, но и морсу, и из еды чего-нибудь! И, может быть, вы позволите на то время, которое будет отсутствовать ваш родственник, оказать вам ни к чему не обязывающее скромное покровительство?

– Ах, мистер Генрих, я была бы весьма признательна вам за одну только воду… Вы не войдёте ко мне, внутрь, на минутку? Я так боюсь, что нас увидят разговаривающими…

Генрих с коротким поклоном скользнул в комнату.

– Ну и если быть до конца откровенной, – проговорила, всё больше краснея, Адония, – то из еды мне тоже ничего не оставили… Как и денег…

– Жареная индейка вас устроит? – торопливо спросил Генрих, тоном заговорщицки-дружеским. – Хлеб, поджаренные колбаски и немножко вина?

– Ах, Генрих!! – воскликнула, прижав руки к груди, с выражением бесконечной признательности на лице, юная девушка, и глаза её наполнились (невыкатившимися, впрочем) слезами.

– Дорогая Адония! У вас тут так сыро и холодно, а у меня есть камин… Его затопят сейчас. Примите искреннюю помощь благородного человека – согласитесь перейти на полчаса ко мне в номер – и сможете и покушать и обогреться! Вы можете всецело мне доверять! Я родом из…

– Я верю вам! – горячо воскликнула девушка, на летучий крохотный миг прикоснувшись пальчиками к его руке. Она опять в смущении опустила глаза, потом вскинула их – и добавила: – Но можно ли сделать так, чтобы никто не увидел, что я пошла к вам?

– Всенепременно устроим! Вы подождёте минут десять – пятнадцать? Мой Джек растопит камин, и я ушлю его вниз, к лошадям. Потом я постучу в вашу дверь – два раза, вот так, – и пойду и раскрою свою, а вы снимете туфельки и быстро ко мне пробежите. Ручаюсь, это будет неслышно, незаметно и быстро! Итак?..

– Я вас жду! – Она подарила ему полный благодарности взгляд глаз детских, синих, покорных.

Нарочито, как опытный в жизненных делах человек, Генрих прислушался к тому, что происходило за дверью, важно кивнул – и выскользнул в коридор, торопливо прикрыв за собой дверь. Затем, насвистывая, прошёл к себе в номер.

– Джек, – сказал он, когда заплясал в камине огонь. – Иди спать вниз, к лошадям. Мне нужно побыть в одиночестве.

– Но, мистер Генрих… А если эти вернутся?

– Пустое. В трактире куча народу, и запоры надёжные. Я буду писать стихи, и мне требовательно одиночество. Ступай!

Он отломил у индейки ногу и крыло, добавил колбасок и бутылку вина, отдал всё это Джеку и выпроводил его за дверь. Дождавшись, когда звуки его шагов затихнут внизу, он прокрался к заветной двери и условленно стукнул. Затем быстро вернулся к себе и встал в проёме, глядя вдоль коридора. Всего пара секунд – и вот уже белая, шуршащая тканью фигурка летит, едва касаясь ножками пола, и вот пронеслась мимо, почти вплотную, мазнув лицо его тонким томительным запахом и прикосновеньем волос. Генрих, зажмурив на миг глаза от кольнувшей его странной сладкой истомы, затворил дверь и клацнул засовом.

– О нет! – воскликнула Адония вполголоса, вытягивая к нему руку. – Только не запирайте! Так мне будет спокойнее!

Генрих, торопливо кивая, вернул на место засов и отошёл от двери. Адония обернулась – и простонала:

– Камин! Тепло! Какое блаженство!

Она протянула Генриху туфельки, которые держала в руках, и, сев в плетёное лёгкое кресло, вытянула ноги к огню.

– Какое блаженство! – повторила она, повернув счастливое ясное личико к куртуазному покровителю. – Давайте немного здесь посидим, мистер Генрих, а кушать станем уж после!

Молодой дворянин, и почти офицер, стоял в отдалении, прижимал к груди, словно сокровище, пару туфель и едва не плакал от счастья.

– Мисс Адония, – проговорил он дрожащим голосом. – Если б вы знали, как вы прекрасны! Если б вы знали…

Вьюн привёл спутников к реке. Въехав в заросли, слезли с лошадей, привязали к деревьям.

– Отсюда – двести ярдов, – сообщил пролаза и двинулся бесшумным медленным шагом, показывая направление.

Прошли вдоль берега, скрываясь в зарослях. Скоро отчётливо потянуло дымком и послышались голоса.

“Здесь”.

Вышли, уже не скрываясь, на берег. Четверо морских ловцов рыбы повернули в их стороны лица, украшенные свежими синяками и ссадинами. Двое пришедших молча взмахнули руками – сильно, заученно. Свистнули метательные ножи. Двое моряков тяжело упали на истоптанный мокрый песок. Самый высокий из пришедших выпустил в ладонь прятавшийся в рукаве короткий боевой шестопёр, ударил одного из оставшихся моряков по колену. Тот охнул и сел. Его товарищ, очнувшись от секундного оцепенения, бросился бежать.

– Их-ха! – выдохнул Вьюн, радостно вскидываясь в погоню.

Двое его спутников даже не посмотрели в их сторону: были уверены, что догонит. Высокий склонился над лежащими, нанёс шестопёром несколько сильных ударов. Его спутник сбросил короткий плащ. Под ним оказалась затейливая кожаная портупея, в которой спереди были закреплены ножны и плоская сумочка, а сзади, на спине – две лопаты. Одна – лезвием вверх, закрывая левую лопатку, вторая – лезвием вниз, на правой почке. Достав умело подогнанный к телу инструмент, владелец портупеи бросил его на песок перед сидящим, держащимся за колено матросом. Тот, хорошо понимая происходящее, спокойно взглянул. Недлинные кленовые черенки – точёные на станке, с идеально прямыми волокнами древесины. Сами лезвия лопат – с синеватым отливом, острые, кованные из оружейной стали. “Сколько же может стоить такая лопата?”

– Бери одну, – сказал высокий, – и иди за мной.

– Вьюн возвращается, Филипп! – сообщил ему носитель лопат.

– Хорошо. Быстро догнал.

Приблизился Вьюн, толкая перед собой хромающего беглеца. Подал ему вторую лопату, повёл вслед за высоким.

– Вот здесь, – отмерил Филипп понятный каждому человеку прямоугольник. – Копайте.

Матросы принялись выкусывать клиновидными треугольными синими лезвиями комья земли с дёрном и отбрасывать в сторону. Потом пошёл пласт чёрной земли, потом – желтоватый суглинок.

– Братцы, – проговорил хриплым голосом один из копавших. – У нас кое-какие денежки есть. Может, договоримся?

В ответ – молчание, шаг, взмах – и новый удар по колену. Короткий вопль, стон. 

– Копай.

Яма росла быстро. Оружейная сталь легко резала корни, как масло стёсывала с вертикальных боков ямы суглинок. Копавшие уже скрылись в яме, наверх вылетали лишь комья песка с мелкими камешками. Пошёл мокрый песок.

– Всё. Лопаты – наверх.

Копавшие послушно выбросили лопаты. 

– Давай руку. Вылазь.

Вытянули из ямы двоих с бледными, измазанными землёй лицами матросов.

– Тащите сюда своих. Бросайте на дно.

Как только два тела, увлекая за собой струйки песка, свалились вниз, Филипп, пустив шестопёр по короткой дуге, пробил голову одному из бросавших. Третье тело отправилось вниз, а Филипп пошёл неторопливо вокруг ямы к стоявшему на коленях четвёртому матросу. Тот дрожал, опираясь растопыренными пальцами левой руки о мягкий песок. Правой – торопливо крестился. Встав за спиной, Филипп неторопливо примерился – и ударил.

– Всё, заваливайте.

Две посверкивающие лопаты принялись метать вниз только что поднятые оттуда пласты земли и песка. Засыпали яму, старательно затоптали, выровняли место. Оставшийся лишний песок разбросали по полянке, слепили круг в центре. Навалили сучьев в этот круг, принесли с берега углей и зажгли. Теперь здесь будет кострище. Кто догадается, что это – могила?

– Оставьте, какие нужно, следы, – распорядился Филипп, – а я – на постоялый двор. Время.

На постоялом дворе, где-то между трактиром и конюшней противно и нагло проорал кот. Адония вздрогнула, опустила руку, держащую бокал с вином.

– Мистер Генрих, – попросила она, – закройте окно. Там кот, – вдруг он в комнату вскочит!

– Ни в коем случае, не посмеет, – ответил чуточку пьяненький дворянин, послушно, впрочем, поднимаясь и закрывая окно.

Адония, поставив бокал, тоже подошла к окну.

– Мистер Генрих, – сказала она голосом, ставшим вдруг слегка хриплым. – Вы так милы… Так милы… Вы не могли бы пообещать, что простите мне одну дерзкую просьбу?

– Я?! Вам?! Всё, что угодно! Просите, нет, требуйте!

– Мистер Генрих… Позвольте я вас поцелую…

Дворянин, разведя руки, подняв брови домиком, с лицом, полным благоговения, склонил голову. Адония медленно обняла его за шею, порывисто вздохнула (грудь её вздрогнула и коснулась его груди; он замер), отвела на секунду лицо – и вдруг, в отчаянном, быстром порыве взглянула прямо перед собой и прижала к его губам свои дрогнувшие, полуоткрытые губы. Он издал короткий стон – почти писк, обнял её за плечи – как хрусталь, как невесомую драгоценность.

Понеслись вскачь бешеные секунды. Адония на миг отняла губы, сказала коротко, – почти приказала:

– Откройте глаза!

И продолжила поцелуй – теперь уже не торопливый и трепетный, а умелый и властный. Когда Генрих вдруг вздрогнул, она, до предела расширив зрачки, всё смотрела в его глаза, ловя в них уходящий свет жизни.

Филипп выдернул нож из его спины, и Генрих мягко сполз на пол.

– Хорошо ушёл мальчик, – сказала Адония. – Даже не крикнул.


РАЗГОВОР НА КОРМЕ  | Мастер Альба | СТЕЙК