home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


УЖИН В “ОБЖОРЕ” 

В одиночку по Дикому Полю никто не ходит, особенно ночью. Никто не выходит и из Города – сразу после минуты, когда опустеет арена Адорского рынка и, клацнув засовом, затворятся ворота. Эту особенность растолковал Бэнсону вечером пришедший к нему Битый Лоб. Носорог оставил свой пост и, вскинув топор на плечо, последовал со своими новыми друзьями в трактир.

В один день Бэнсон обзавёлся не наёмной командой, а именно друзьями. Битый Лоб, который предупредил его о том, что пари – это ловушка, топал рядом, рассказывая, почему никто ночью не выйдет из Города. Шёл рядом Урмуль, который весь день просидел рядом с заступившимся за него незнакомцем. Они не сказали за день друг другу и пары слов – Урмуль в силу своего врождённого недостатка, Бэнсон – по причине обыкновенной неразговорчивости. Но обед, принесённый в полдень трактирным поваром, Бэнсон честно поделил с этим странным “Ур-Муль-Железные-Пальцы”, и тот сидел рядом, как будто знал Бэнсона тысячу лет, и забавлялся тем, что бросал камни в сторону моря, – да так, что Бэнсон иногда внутренне изумлялся тому, как далеко может бросить камень обыкновенный человек, – едва не до середины Адорской бухты.

Шёл с ними ещё и четвёртый. Это был простак, который после бегства пиратов, унёсших его деньги, подобрался неуверенно к Бэнсону с вопросом о том, что теперь будет с брошенными ими оружием и одеждой. Получив от грозного бойца с топором безразличное “забери себе”, он сложил всё в кучу, но унести с пристани случайную эту добычу не смел. Дождавшись, когда Урмуль, Битый Лоб и Бэнсон отправятся в трактир, простак пристроился в двух шагах позади – так, чтобы всем встречным казалось, что и он принадлежит этой серьёзной компании.

По дороге Битый Лоб рассказывал, что весть о превращении “Три Ноги” в “Обжору” облетела всё Дикое Поле, и в трактире целый день не было ни одного свободного места, и что за день он сделал недельную выручку.

А простак плёлся упрямо следом и оказался вдруг кстати. Выяснилось, что один повар сбежал. В комнате бывшего трактирщика был вскрыт пол, и в земляной яме отчётливо отпечатались следы долгое время простоявшего там сундучка. Теперь, разумеется, этого сундучка не было. Но, кроме того, исчезли и котомка Бэнсона, и чёрный, с белым крестом, чехол топора.

Простак был тут же пристроен на место сбежавшего повара, – и в этом имелась явная необходимость: воодушевлённые необыкновенной историей проигрыша трактира пираты ели и пили, как после великого голода.

Сели в помещении за перегородкой – и новый владелец трактира, и двое его случайных друзей. Битый Лоб зажёг три свечи, принёс ужин.

– Котомку жаль, – вздохнув, сказал Бэнсон.

– Там были ценные вещи? – сочувственно спросил Битый Лоб.

– Не то чтобы ценные. Просто для меня – дорогие. Рубаха с “Дуката”, например…

Едва Бэнсон проговорил эти слова, как распахнулась дверь – та, которая “для своих”, со двора, – и в столовую-спальню-кабинет бывшего владельца трактира ввалился пропавший недавно повар. Сидящие за столом не сразу узнали его. В разодранной одежде, залитый кровью, с разбитым до рваных ран и чёрных шишек лицом. Сзади, толкая несчастного повара в шею, шёл высокий и крепкий пират, и за стеной звучали ещё голоса и шаги. Но самое поразительное было не в этом. Бэнсон как на небывалое чудо воззрился на третьего вошедшего в кабинет – невысокого роста, со шпагой в ножнах, с походкой ловкой и быстрой. Это была женщина.

– Ваш? – тяжёлым басом спросил высокий пират, сжав шею повара так, что тот плюхнулся на колени.

Бэнсон спокойно и неторопливо потянул к себе свой огромный топор.

– Нет, подождите! Мы пришли не для ссор! – воскликнула женщина и добавила: – Габс, пошёл вон.

Пират, как ребёнок, втянул голову в плечи и, попятившись, выбрался из помещения во двор.

– Этот упрямец, – сказала гостья, указывая на избитого повара, – продавал на рынке кое-что из вещей. Одна из них мне знакома. Он не хотел говорить, где он это взял. Но мы его убедили. И он привёл нас сюда. Меня занимает один только вопрос: кому принадлежит эта вещь?

Она щёлкнула пальцами, и в двери ей передали пропавшую котомку, из которой она вытянула большую рубаху ярко-алого шёлка.

– Это моя рубаха, – сказал Бэнсон, не двигаясь с места. – А чем она знакома тебе?

– Этот шёлк невозможно подделать, – сказала женщина. – В такие рубахи были одеты матросы из команды человека, в которого я влюблена. К сожалению, безответно.

И тут Бэнсон несколько потерял себя. Он покраснел, торопливо привстал, задев коленом стол, на котором повалилась пара (запечатанных, к счастью) кувшинов. Неуклюже, но с сильной претензией на грациозность он сделал приглашающий жест рукой. Женщина, придержав шпагу, села за стол.

– Лоб! – сказал Бэнсон. – Будь добр, скати в круг во дворе несколько бочек. Выставь на них угощение – пусть поедят, – этот повар-воришка, и Габс, и все, кто пришёл. И вы с Урмулем. И поставь прибор даме. Пожалуйста.

После этого Бэнсон сел напротив гостьи, метнул добрый, растерянный взгляд к её лицу и спросил:

– Так ты знаешь Тома?

– Ох! – Она прижала к сердцу ладонь. – И ты его знаешь?


УРМУЛЬ  | Мастер Альба | ПИАСТРЫ ТРАКТИРЩИКА