home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ЛОГОВО ЛЮПУСА 

В одну из ночей ранней осени на западный берег Англии лёг нежданный заморозок. Камни, почва и не успевшая облететь листва были покрыты колкой пыльцой инея. Перед рассветом у берега появился одинокий, побитый штормом корабль. Ветер, пронзительный и холодный, гнал довольно высокие волны. Они часто и зло били в поскрипывающий борт. С корабля, невзирая на волны и ветер, спустили большую двенадцативёсельную шлюпку. Она доставила к берегу двух человек и тотчас повернула обратно. Двое – старый монах и высокий, крепкого сложения матрос даже не проводили её взглядами. Они молча стояли, чуть наклонившись навстречу бьющему в их лица ветру, и вглядывались в серую холодную даль.

– Монастырь в той стороне? – спросил матрос.

Его спутник кивнул. Ветер сорвал с него капюшон монашеского старого балахона. Ещё больше склонив обнажившуюся бритую голову, он шагнул вперёд. Под подошвой вытертой грубой сандалии затрещали смёрзшиеся стебли водорослей. Взобравшись по каменистому откосу на высокий гребень берега, они пошли прочь от моря, – без дороги, но в направлении явно хорошо им известном. Монах нёс объёмный тюк. Его спутник, несмотря на очевидную силу, был обременён одним лишь деревянным треугольным футляром. Голова его тоже была обрита, но он повязал её куском плотной ткани – на пиратский манер, с узлом под затылком.

К вечеру они достигли местности, где возвышались три большие горы. На средней, более низкой, а следовательно, достаточно скрытой от ветра и от случайного взгляда, белели стены монастыря.

– Вот и “Девять звёзд”, – сообщил монах бледному от усталости спутнику. – По моим подсчётам патер Люпус добрался сюда дня четыре назад. Теперь он окружил себя отрядом отборных бойцов, насторожился и ждёт.

– Нас? – хрипло спросил высокий матрос.

Монах кивнул.

– Но Альба, – после небольшой паузы снова проговорил матрос, – если ты уверен, что Люпус здесь, то почему ты не взял людей из Магриба и Плимута?

– Люди Магомеда и Абдуллы имеют восточную внешность. Их трудно было бы провезти. Пантелеус и его Серые братья для войны не годятся. Они просто учёные, хотя и безупречно надёжные люди. Принц Сова, как мне сообщили, плотно увяз в Плимуте. Там, хотя и с трудом, положили всю армию ван Вайера. Но сам Крошка исчез, и это очень нехорошо. Кроме того, в тайном обществе охотников за черепами оказались могущественные дворяне – с высокими титулами, богатые и даже из королевских придворных. Некоторые могут брать в пользование отряды из регулярной армии. Нет, люди Совы нужны там. А самое главное – нам нельзя появляться здесь со сколько-нибудь большим отрядом. На нас сейчас смотрят в несколько подзорных труб, и сам Люпус, поверь мне, в этот миг поспешно бежит на стены, чтобы взглянуть на нас лично. Увидев только двоих, он останется в монастыре. А вот если бы он хоть немного усомнился в своей безопасности, то шёл бы по одному из подземных ходов. А некоторые из них тянутся на десятки миль в разные стороны.

– На десятки миль? Но возможно ли это?

– Вообрази себе труд сотен рабов-смертников на протяжении пары веков.

Бэнсон замолчал, задумавшись. Потом снова сказал:

– Знаешь, Альба, мне что-то Люпус не кажется страшным злодеем. Всё время бегает, словно заяц.

– Ты, Бэн, совершенно ничего не знаешь о нём, – вздохнув, ответил монах. – И поверь мне, – одно это делает тебя счастливым. Но если будет желание – я тебе о нём расскажу.

– Когда? – заинтересованно спросил Бэнсон.

– Думаю – скоро. Сразу, как только нам удастся его убить.

– Нам?! Двоим?

– Нет. Мне – одному. Тебя я взял не для помощи, а для обучения. Здесь у меня будет возможность дать тебе урок, какой ты не сможешь получить ни от кого больше на этой земле.

– Какой урок, Альба?

– Как в одиночку справиться с гением злодейства и его тренированной армией.

– Когда начнём? – спросил Бэнсон.

– Уже этой ночью. И начнут они, поверь мне. Два человека выйдут из тайных люков, расположенных в этой стороне, – люди не из самых ценных в его отряде – и попытаются нас убить. А мы утром оставим два тела на видном месте и медленно двинемся к монастырю.

– Тогда что же, будем готовиться к ночи?

– Давай, Бэн, готовиться.

Они спустились с вершины холма в низину, где ютился чахлый лесок. Срубили и принесли наверх несколько маленьких елей. Ссекли со стволов ветви и сложили их высокой копной. Отдельно отложили четыре тонких и прочных ствола. Из остальных же развели огромный костёр.

– Альба, что это мы делаем? – поинтересовался, заслоняясь ладонью от жара, Бэнсон.

– Землю греем, – ответил монах. – Участок земли под костром сильно прогреется. Когда останутся угли, мы их присыплем песком, а сверху набросаем еловых лап. Над ними из четырёх стволов скрепим низкий шатёр и обтянем его куском парусины. Даже в сильный мороз в таком укрытии можно спать часа три – тепла будет предостаточно. Сейчас же – ранняя осень, хоть и с заморозком. Можно не вставать до утра.

– Но если за нами сейчас наблюдают, то мы не останемся в этом укрытии?

– Ни один считающий себя разумным человек не остался бы. Точно так же считают и те, кто сейчас смотрит на нас со стены. Но ты сразу завалишься и будешь спать. Дневной переход отнял у тебя много сил. А я лягу после того, как встречусь с двумя ночными гостями.

– А я?..

– …Будешь спать. И в полной, поверь мне, безопасности. В сторону моря здесь выходят два люка. Один – поближе к нам, в виде присыпанной землёй деревянной створки. Второй – подальше, в виде плоского камня. Люпус пошлёт двоих бойцов. Двоих, не больше. Из этих двоих один будет поопытней, и он будет главным. Он выползет из того люка, что ближе к нам, затаится и будет ждать, наблюдая, – сумеет ли второй подобраться к месту нашей стоянки. В случае удачи он к этому второму присоединится. Я встречу сначала опытного, и его тело оставлю на люке. Потом – второго, и его тоже оставлю на камне. К утру, чтобы выяснить, почему они не возвращаются, из люков обязательно выглянут. И поймут, что все тайные ходы мне известны. Тогда патер уйдёт в подземелье, за железную дверь. А мы будем спать и набираться сил. Уже темнеет, – Альба взглянул на свинцовое небо, – и костёр скоро догорит. Давай крепить шатёр и натягивать парусину.

– И можно будет спать совершенно спокойно? – осторожно уточнил Бэнсон.

– Ну если не сможешь одолеть остатки тревоги, то положи рядом взведённый арбалет. Только меня не застрели.

Оба негромко рассмеялись. Пока костёр догорал, достали уложенные ещё на корабле продукты и сытно поели.

Уже совсем стемнело, когда двое пришедших со стороны моря установили над бывшим костром своё временное жилище. Острыми кольями пришпилили к земле края растянутой парусины. Вытянув из-под балахона верную Кобру, монах неслышным шагом отправился в ночь.

Бэнсон залез в тёплую темноту шатра, поворочался, устраиваясь. Замер на несколько минут. Но потом торопливо привстал, на ощупь отыскал и открыл футляр с арбалетом. Скрипя рычагом, натянул тетиву, опустил в жёлоб болт, положил арбалет на живот, дугой ко входу, и только после этого задремал.

Проснулся он от запаха дыма. В складку парусины на входе проникал слабый солнечный свет. В эту же складку забирался и дым. Бэнсон, осторожно привстав, поднял в руке арбалет.

– Проснулся, Бэн? – послышался, совсем рядом, приветливый голос Альбы. – Выползай. Только стрелку свою из жёлоба убери.

Бэнсон высунул голову наружу, оторопело заморгал глазами. Было очень светло; солнце взошло час назад или больше. Монах неподвижно сидел возле небольшого костра.

– Я всю ночь проспал? – спросил Бэнсон. – А те двое были?

– Были, Бэн. Были. Ты выспался? Хорошо. Пошли теперь в монастырь, найдём какое-нибудь тёплое и сытное место. Мне тоже нужно прилечь.

Бэнсон, выбравшись в прохладу осеннего утра, погладил занывшую рану. Осторожно наклонившись, принялся расшатывать прибившие к земле парусину острые колья.

– Оставь, – махнул рукой Альба. – Возьми только оружие. Никакое имущество больше нам не понадобится.

Он встал и, неторопливо шагая, направился в сторону монастыря. Бэнсон разрядил арбалет, уложил его в ящик и, отмахнувшись от попавшего в глаза дыма, поспешил за монахом.

– А не опасно, – спросил он на ходу, – открыто подходить к стенам? Как только приблизимся на пушечный выстрел…

– Я ночь не спал, – сказал усталым голосом Альба, – чтобы убедиться, что люки открыли и тела наших гостей обнаружили. Всё в точности так, как и предполагалось. Теперь Люпус дал команду всем уйти в подземелье. Возле входа в него есть несколько дозорных окошек. Он будет оттуда смотреть внутрь монастырских двориков, точно зная, что я к железной двери непременно приду. Так что на стенах нет никого. Иди смело.

Бэнсон не верил своим глазам. Ворота были открыты. Все караульные и все хозяйственные помещения, в которые они заходили, были безжизненны и пусты. Хотя и мебель, и утварь, и даже неприбранные продукты, и ещё тёплые бока печей в спальных покоях говорили о том, что покинуты они совсем недавно.

– Им известно теперь, – говорил вполголоса Альба, – что я знаю систему их тайных ходов. Поэтому пытаться заманить меня в ловушку они не станут. Самим же заманивающим и достанется. И, пока они в напряжении ждут, мы спокойно отдохнём.

Они спустились в подвалы, и здесь нашли вполне подходящее место – комнату кастеляна [28]. Две стены, от пола до высокого потолка, были заставлены стеллажами и шкафчиками с аккуратно уложенным тряпичным хозяйством. У третьей стены стояли большая конторка, кресло и стол, а также высокое пристенное бюро со стеклянными дверцами, сквозь которое были видны хрустальные рюмки, ларцы и глиняные кубышки со снедью. Четвёртую стену занимал сложный камин, где к открытому порталу очага была пристроена сбоку узкая отопительная голландская печь. Вверху, в месте соединения потолка со стеной имелись два световых колодца, сквозь которые проникал, хотя и слабый, солнечный свет.

– Прекрасно, – одобрительно кивнул Альба. – Дров три охапки. Еда, бесспорно, приготовлена кастеляном для себя – и оттого, могу спорить, – превкусная. Давай, Бэн, затопим камин, да и голландку. После студёной ночи это будет неплохо.

– Но мастер, – вдруг сказал Бэнсон, – комната кастеляна на плане монастыря обозначена как “север-12”.

– Именно, “север-12”, – подтвердил Альба, исследуя содержимое ларцов и кубышек.

– Камин и печь этого помещения имеют отдельную трубу! Если те, кто засел за железной дверью, увидят дым, они сразу вычислят, где мы находимся!

– Да, вычислят. Это бесспорно. Но ничего не предпримут. Как они могут обрести уверенность в том, что это не наша с тобой ловушка? Кроме того, Люпус совсем недавно пережил ситуацию, когда близкие ему люди вдруг переставали повиноваться и сами превращались в угрозу. Вспомни Адор и Джо Жабу. Теперь он всё будет делать для того, чтобы убедить своих стражников, что он заботится о них – мудро, с добром, по-отечески. Сейчас он дал своим людям понять, что, потеряв двоих, он убедился в опасности двоих пришельцев, и больше никого на бессмысленный риск не пошлёт. Что теперь победит тот, у кого терпения больше. Давай, Бэн, есть – и спать. Здороваться с хозяевами пойдём завтра с утра.

После завтрака Бэнсон хотел побродить по ближайшим к кастелянной помещениям замка. Но он увидел, что Альба, хотя и серьёзно утомлённый, лёг спать не растянувшись на стопе мягких одеял, а задремал, сидя в кресле. “Если ты жестоко устал или сильно встревожен, – спи в покойном кресле или на мягком диване, но обязательно сидя”, – вспомнил он слова своего друга-учителя. Вспомнил – и остался сидеть у камина, не решившись оставить спящего одного.

Утром следующего дня вышли наверх, – отдохнувшие, бодрые, наполненные чистой силой. Проходя небольшие, без крыш над стенами, дворики, и башни, и залы, Бэнсон бормотал вслух номера и названия помещений. Альба одобрительно кивал, давая понять, что всё запомнено точно.

Шли прямо к цейхгаузу, в котором начинался коридор, ведущий к небольшой цельнокованной железной двери. Дверь находилась в тупичке этого коридора, но не в торце, когда есть размах и разбег для тарана, а сбоку, в нише из мощного камня. На подступах к ней были устроены бойницы и скрытые слуховые окна.

– Никогда, – шепнул монах Бэнсону, – придя в покинутый, пустой, громадный цейхгауз, не вставай напротив бойниц. Я Люпусу нужен живым, в меня стрелять не станут. А вот тебя могут положить. Видно, что ты молод, – стало быть, ученик, ценности не представляющий.

Шепнул и открыто вышел на освещённое утренним солнцем прекрасно простреливаемое пространство.

– Здравствуй, Альба! – раздался вдруг усиленный эхом каменного голосника возглас.

Монах вежливо поклонился.

– Может быть, поговорим? – предложил из-за толстой каменной стены Люпус.

Монах отрицательно качнул головой и пошёл к прячущемуся за углом Бэнсону.

– Пойдёшь обнюхивать окрестности и подходы? – полетел вдогонку вопрос.

Альба, не оборачиваясь, кивнул.

– Решишься поговорить – приходи сюда! – крикнул напоследок хозяин монастыря.

Альба подошёл к Бэнсону, внимательно посмотрел ему в глаза.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил он своего, с едва поджившими шрамами, ученика.

– Вполне сносно, – утвердительно наклонил голову Бэнсон. – Зря мой топорик не взяли.

– Приготовь арбалет, – сказал старый монах. – Здесь всякое может быть.

Они стали обходить по периметру внешние пристройки и дворики вокруг цейхгауза.

– Стоп! – вдруг прошептал Альба, едва войдя в один из дворов. – Слышишь?

– Нет, – ответил, наклонившись к его уху, Бэнсон. – Всё тихо.

– Да не звук. Запах!

– Нет, не слышу, – честно признался Бэнсон, во все глаза глядящий на загромождавшие двор каменные столбы – то ли верфи для распилки древесных стволов, то ли остатки фундамента большой голубятни.

– Пахнет остро. Потом давно не мывшегося человека. С каким-то животным оттенком. Но почему именно здесь? Ах да, в этот двор выходит смотровое окошко. Для меня захитрили какой-то экзамен. Желают посмотреть вблизи на моё мастерство. Ты, Бэн, поднимись незаметно наверх и скройся с арбалетом за откосом стены над воротами. И не выглядывай, что бы здесь внизу ни услышал. Но как только я крикну “давай!” – словцо из двух хорошо различимых для уха слогов, – появись на секунду и выстрели. Я попытаюсь удобно выставить под болт того, кто здесь затаился. И, Бэн, как только выстрелишь, немедленно скройся. В слуховое окно очень удобно бить из мушкета, а ты достаточно большая мишень.

Бэнсон, достав арбалет, взвёл тетиву и выбрал из всех болтов тот, которым пробил – в темноте, в Плимуте – ночного преследователя. Вложил болт в жёлоб и пошёл по узкой каменной лесенке на площадку над воротами.

Альба, вытянув из-под балахона нагретую теплом тела Кобру, шагнул вперёд. Ещё шагнул, встал. Никого. Запрокинув голову, он долгим вдохом втянул в себя воздух.

– Что же это, – вдруг бормотнул он сам себе, – здесь для меня приготовлен… старина… Тэд!! – выкрикнул он с резким выдохом в один миг с тем, как из-за плоского каменного столба выпрыгнуло чудовище.

(Бэнсон наверху, не подчинившись запрету, машинально высунулся и бросил взгляд вниз.)

Долговязый, костлявый и голый, с синюшно-бледной кожей седой вурдалак нёсся на Альбу, размахивая огромными руками, которые были ещё удлинены отточенным острым железом. В правой руке блестел невиданный широченный кинжал-клин с золотой рукояткой. Левая же оканчивалась кованым, блестящим, двойным металлическим крюком. В летучий, невидимый миг допрыгнув до маленького монаха, чудище ударило сверху крюком и тут же плоско, из бока в бок, рассекло воздух кинжалом.

– О, тебя славно натренировали, – пробормотал скользнувший в сторону Альба.

И, схватив выигранную секунду, он вспрыгнул на каменный столбик-валун, с него – ещё выше, и ещё… Он стремился уйти с ровной площадки двора, где железнорукий Тэд имел преимущество в скорости и дистанции. Но противник, звякнув вдруг крюком, зацепился им за кромку высокого столба, подтянулся, перехватил-звякнул ещё – и вдруг оказался гораздо выше вспрыгнувшего на возвышение Альбы. Оттуда, ни секунды не медля, он метнулся вниз, бросая перед собой прекрасный, мощный и точный удар. Альба, упав на колено, со звоном отбил его широкий клинок.

Тэд, глухо ударивший босыми пятками о твёрдую землю, присел, гася движение длинного костлявого тела и, повернув лицо вверх, оскалил зубы и рявкнул-мяукнул:

– Мя-со!

И затем, распрямляясь, словно пружина, метнул руку с крюком вверх, зацепив им кромку камня возле самой Альбовой сандалии. И, заученно на этом крюке подтянувшись, пустил в замах правую руку-клинок. Но Альба, быстро переместив ногу, придавил сандалией впившийся в камень крюк и Коброй, вытянув длинный косой удар, с силой сбил набок Тэдов кинжал. Тэд, взвизгнув от боли в руке, ещё падал-сползал вниз по шероховатому камню, а Альба, не отпуская крюка, громко выкрикнул:

– Давай!!

“Выстрелить нужно не быстро, а точно”, – принеслась к Бэнсону мысль, и он, приподняв дугу арбалета, на мгновение замер. И, только уверенно взяв в прицел длинную белую спину, нажал на скобу. Тэд в это время рванулся и высвободил-таки крюк, и отшатнулся от камня для нового замаха, но тяжёлая, толстая, металлическая игла, пробив от правой лопатки до левого подбрюшья, швырнула дрессированного людоеда вперёд, на камень. Он упал на колени и удивлённо стал смотреть на живот. Альба, спрыгнув со своего возвышения, с силой крутнулся на месте. Жёлтая молния блеснула, опоясав его стремительным кругом. Коротким стуком отозвалась встретившаяся с бритвенной заточкой кость Тэдовой правой руки. Гибко склонившись, монах подхватил с земли отсечённую руку с кинжалом и выбежал за ворота. Бэнсон, соскочив со ступеней, встал рядом с ним. Отсюда, с безопасного места, в проём ворот они увидели, как, разевая в немом крике огромный розовый рот, Тэд корчится у подножия камня.

Вдруг во двор влетел грохот мушкетного выстрела. Пуля ударила Тэда в череп, вымазав красным большой седой клок волос. Людоед дёрнулся и затих.

– Хорошие стрелки у Люпуса, – проговорил, часто дыша, мастер Альба.

Он поднял Кобру, разрезал ею кожаные крепления на золотой рукояти кинжала и разогнул две металлические скобы. Бэнсон вздрогнул. Рука оказалась лишённой кисти. Вместо запястья и пальцев к ней был приделан этот вот странный, с поперечной по отношению к клинку рукояткой кинжал.

– Вот, значит, как с ним обошлись, – торопливо выдыхая, проговорил Альба.

– Что это? – спросил, сглотнув слюну, Бэнсон.

– Один человек, привезённый сюда обманом, но не пожелавший становиться злодеем, разрезал Тэду вены. Да, Люпус умён. Тэда спасли страшным и мучительным способом. Просто отсекли кисти по разрезам. Потом обрубки опустили в кипящее масло – чтобы закупорить вены и остановить кровь. А когда раны зажили, ему состроили эту вот сбрую. Крюк и кутар. Безупречное снаряжение.

– Кутар? – переспросил Бэнсон.

– В одной из провинций Индии делают такие кинжалы, – пояснил монах. – Видишь, необычно широкий клинок, от которого тянутся назад два стержня. Между ними укреплена рукоятка – поперёк клинка и в отдалении от него. Идеальная насадка на такую вот обрубленную руку.

– Сколько же крови пролил здесь этот Тэд! – не выдержал Бэнсон. – Зверь-фехтовальщик. Прекрасный, ведь прекрасный же фехтовальщик!

– Ты всё-таки высовывался, – улыбнувшись, покачал головой Альба. – Не делай так больше. Береги себя. Теперь те, что внутри, за стенами, знают, что ты опасен. Следующий мушкетный выстрел – твой.

Оставив нехороший двор в стороне, они продолжили путь, снова по периметру обходя цейхгауз. Потянулась целая анфилада дворов и, подойдя к приоткрытым деревянным воротцам, отделяющим следующий дворик, Альба снова замер.

– Запах? – спросил понимающе Бэнсон.

Монах, повернув к нему лицо, не кивнул, как обычно, а сказал коротко:

– Да.

Он подошёл к воротам и выглянул. Медленно отстранился, прикрыл дощатую створку.

– Бэн, – сказал он глухо. – Вернись в помещение кастеляна. Найди на полке кувшин с крепким вином. Обязательно с крепким. Приготовь зажжённый фонарь. И принеси всё сюда. Оставь здесь арбалет. Он сегодня больше не понадобится.

Бэнсон, недоумевая, но без лишних вопросов, проворно выполнил просьбу Альбы. Поставил фонарь с горящей внутри свечой на землю, рядом пристроил кувшин с открытым, освобождённым от смоляной пробки горлышком (пробовал на крепость).

– Идём теперь по ближайшим постройкам. Всё, что попадётся деревянного, нужно принести сюда, в этот двор. И сначала нужно выложить стулья и шкафчики, чтобы между ними мог проходить воздух. А сверху – дубовые столы, дверные створки, доски, косяки, брёвна. Всё, что найдётся из дерева плотного и тяжёлого.

Они взялись за эту пока непонятную для Бэнсона работу, и за два часа выложили от стены до стены длинный уродливый эшафот.

– Теперь, – сказал Альба, поднимая с земли и протягивая Бэнсону кувшин с вином, – пей.

– Мне – пить? – уточнил Бэнсон.

– Да. Пей много. Хоть весь кувшин.

– Это в виде награды за точный выстрел? – спросил Бэнсон, принимая из рук монаха вино.

– Нет, Бэн. Это работа.

– А, – отхлебнув, сказал Бэнсон, – я понял. Для чего-то нужно, чтобы я был пьяным?

– Точно так, – сказал мрачно Альба и отвернулся.

Спустя четверть часа раскрасневшийся, с улыбкой во всё лицо Бэнсон отбросил опустевший кувшин далеко в сторону.

– Молодец, – сказал монах, пристально глядя ему в лицо. – Теперь слушай. Сейчас мы войдём в эти ворота.

– В соседний двор? Там, где запах?

– В соседний двор. Там, где запах. Главное, Бэн, всё, что увидишь, считай страшным сном. Ночным случайным кошмаром. И, когда закончим работу, говори сам себе, что ничего подобного не было. И давай всё сделаем молча. Хорошо?

Утратив улыбку, посерьёзневший Бэнсон шагнул вслед за Альбой во двор. Вошёл – и замер. Запах, который их охватил, был запахом разлитой по земле высыхающей крови. В самом дворе в нелепых, изломанных позах лежали тела убитых людей. Они громоздились бесформенными кучами, слипшись друг с другом. Некоторые сидели вдоль стен. Их убили не сразу, а лишь отсекли руки, и они, очевидно, ещё какое-то время метались, истекая кровью. У дальней стены в землю были вкопаны четыре высокие и тонкие железные пики, и на них с высоты стены были сброшены подростки и дети. Теперь они вздымались один над другим, нанизанные на эти пики наподобие куропаток, тел по пять-шесть на каждой.

Бэнсон, трезвея, опёрся рукой о холодный камень стены. Опустил глаза. По лицу лежавшего перед ним мёртвого человека медленно ползла оцепеневшая от осенней прохлады мясная блестящая синяя муха.

– Пленники монастыря, – прошептал Бэнсон. – Люди из зала номер девять, про который мне Йорге рассказывал. Вот, значит, как Люпус заметает следы…

Альба, тяжело ступая, прошёл мимо, неся на плечах одно из тел. Подойдя к эшафоту, подбросив плечом, уложил тело на доски. Бэнсон, с усилием сглотнув, двинулся ему помогать.

Около пятнадцати десятков тел вынесли со страшного места. Потом Альба поднялся на стену, спустил вниз верёвку, и Бэнсон, обвязывая ею детские тела, помог снять их с чудовищных вертелов.

– Всё, – сказал, присев обессиленно у подножия стены, угрюмый монах. – Поджигай.

Бэнсон, запалённо дыша, вытер пот, взял фонарь, вытащил оплавившийся огарок и, обходя эшафот с разных углов, стал поджигать тонкие решётки и рейки. Монах, встав на колени, молился. Когда огонь уверенно потёк сквозь оставленные среди мебели проёмы, Альба встал и пошёл со двора. Бэнсон, прихватив арбалет и фонарь, поспешил следом.

Они вернулись в помещение кастеляна.

– А ведь тебя, Бэн, – сказал Альба, сев у камина, – ждёт ещё одна трудная работа. Как твоя рана? Не слишком болит?

– Рана? Нет. Не слишком.

Немного помолчали.

– Скажи, Альба, – медленно спросил Бэнсон, – мы сумеем достать этого Люпуса из подземелья?

– Если не спугнём – то достанем, – ответил монах.

– Я хочу рассечь ему грудь, достать сердце и посмотреть.

– На что посмотреть?

– На его сердце. Готов спорить, что оно будет покрыто звериною шерстью.

– Ты не далёк от истины, Бэн. Но если так хочешь достать Люпуса из подземелья, то не будем рассиживаться. Пойдём продолжим работу.

Они пришли в большой двор, расположенный напротив цейхгауза. Он был совершенно пуст. Форму имел прямоугольную. Между дальними стенами было около сорока шагов, между ближними – двадцать.

– Здесь был карантин для больных лошадей, – сказал монах. – Высокие стены, единственный вход. Земляной ровный пол. Идеально.

– Для чего идеально? – поинтересовался, прогоняя остатки хмеля, Бэнсон.

– Для ямы. Будем, Бэн, яму копать. Я знаю, где одна из сокровищниц Люпуса. Бочки с золотом перекатим сюда и зароем. Есть одна мысль, на чём можно начать с ним торговаться. Главное – выманить. А яма нужна вот такая…

И монах, отчерчивая носком старой сандалии, отмерил квадрат шагов шесть на пять.

– Так много золота? – удивился Бэнсон.

– Да, много. Найди пару заступов и лопаты. Начинай без меня. Я пойду к смотровому окошку, пусть видят, что я не ушёл. Нужно дать понять, что со мной можно добиться хоть какого-то разговора.

Альба ушёл в глубь цейхгауза. Бэнсон без труда отыскал и лопаты, и заступ, и прокрался следом за Альбой – сообщить, что он начинает копать. Издали он увидел бредущего мимо смотрового окна монаха и услышал доносящийся из окна голос:

– Что это за дым такой чадный? Ты что же, содержимое зала номер девять похоронил?

Не отвечая, Альба свернул за угол.

– Всё в порядке, – сказал он, увидев Бэнсона. – Сидит ждёт. Пытается разговаривать.

Они ушли в пустой карантин и принялись неторопливо копать. В полдень работу остановили и отправились пообедать. Поджарили солонины в камине кастеляна, что-то даже нашли из индийских острых приправ. Ели не торопясь, восстанавливали силы. Чад горелого мяса проникал даже сюда.

Копали с небольшими перерывами до самой ночи.

– Теперь, Бэн, – сказал Альба, – нужно подстраховаться. Бери арбалет, снаряди взрывным цилиндром и сторожи у коридора, где железная дверь. На всякий случай. Всё пропадёт, если хоть кто-то подсмотрит, куда мы переносим золото.

Бэнсон, приказав себе не дремать, сел в укрытии у коридора, положив взведённый арбалет на колени. Время от времени он слышал хорошо знакомый ему дробный негромкий звук вдалеке: так тарахтит дощечками бочка, когда её катят, положив набок.

Утром Альба пришёл к Бэнсону, шатаясь от усталости.

– Всё, Бэн, – сказал он. – Закопал и землю так выгладил, что ничего незаметно. Идём теперь спать.

– Разве сторожить больше не надо?

– Больше не надо. Давай до полудня поспим.

Проходя мимо карантина, Бэнсон замедлил шаг, поражённый.

– И вот здесь мы копали яму?!

– Незаметно, да? – спросил Альба, явно довольный.

А утро занималось солнечное, ясное, тёплое.

В полдень проснулись, и Альба, нагрев воды, принялся брить подбородок и голову.

– Это зачем? – спросил Бэнсон. – Разве мы приглашены куда-нибудь на приём?

– Мне, Бэн, предстоят важные переговоры.

– Так, а мне?

– А тебе предстоит выучить очень важный урок. Такого в твоей жизни, может, больше и не случится.

– Что нужно делать? – спросил заинтересованно Бэнсон.

– Ты помнишь подземный ход “север-22”?

– Конечно помню. Он выходит к лесному ручью.

– Точно так. Ты сейчас пойдёшь на конюшню и возьмёшь спокойную лошадь. На лошади ты доскачешь до леса в направлении “север-восток”. Потом по лесу – до подземного хода. Лошадь обязательно привяжи. Всё плато в той стороне будут осматривать в несколько подзорных труб, так что не нужно, чтобы твоя лошадь вдруг вышла из леса, когда ты будешь пробираться по ходу назад, в монастырь.

– И что мне сделать, когда доберусь?

– Возьмёшь подзорную трубу и сядешь там, где начинается ход.

– В круглой башне?

– Да. Наверху круглой башни. Оттуда прекрасно виден двор-карантин. Я буду там сидеть, один, без оружия. Ко мне выйдут патер Люпус и вся его свита. Что им сказать, чтобы вышли, я уже знаю.

– Без оружия?! – не поверил себе Бэнсон.

– Именно. Их будет там человек тридцать пять. Вся отборная гвардия Люпуса. Тебе нужно хорошо настроить трубу, чтобы увидеть всё, что я предприму.

– Да, – проговорил озадаченно Бэнсон. – Без оружия, в одиночку, против целой армии… Даже придумать нельзя, как победить в такой ситуации!

– Можно победить. В этом – секрет и в этом – урок.

– Но это не слишком опасно, Альба?

– Единственно, чего я сейчас опасаюсь, – как принц Сова выстоит одновременно и против охотников за черепами, и против ван Вайера. Как только будет покончено с Люпусом, нужно немедленно брать лошадей и ехать в Плимут.

Бэнсон, соглашаясь, кивнул.

– Ну вот, – сказал Альба, закончив бриться. – Теперь нам нужны: подзорная труба для тебя и две курительные трубки с мелкорезанным табаком – для меня.

– Но мастер, – удивлённо сказал Бэнсон, – ты же не куришь?

– Это один из пунктов секрета. Иди бери трубу, бери лошадь и скачи в лес. Сорока минут тебе вполне хватит, чтобы вернуться и засесть наверху круглой башни. Свои переговоры я начну через час.

Бэнсон кивнул, повернулся и вышел.

Альба неторопливо встал, приготовил найденные в бюро кастеляна трубки, табак. Хорошо вычистил их, табак нарезал помельче. Выждал время. Зажёг трубки и, окутавшись клубами ароматного синего дыма, пошёл к смотровому окну.

– Что случилось, Альба? – спросил с ноткой тревоги Люпус из-за стены. – Зачем ты отослал помощника? За подмогой? Уже не надеешься на свои силы?

Альба встал перед окном, откинул капюшон.

– Сколько ты дашь мне денег, Люпус, – сказал он устало, – если я сообщу тебе, кто меня нанял, чтобы тебя убить? И кто из твоих людей работает на меня?

– В моей свите есть твой человек? – озадаченно проговорил патер.

– Ну а откуда бы я узнал, что ты направился на Мадагаскар? – вопросом на вопрос ответил Альба.

– Я не буду называть сумму! – взволнованно проговорил патер. – Ты просто те деньги, за которые тебя наняли, умножь на десять! Это и будет моей платой!

– Здесь неподалёку, – сказал Альба, – есть пустой двор. Я там буду сидеть и курить свои трубки, без оружия и один. Пошлите людей, пусть обыщут меня и весь монастырь. Вот мой клинок, я кладу его здесь. Даже балахон свой сниму. Я считаю, что война кончилась. Я желаю вести переговоры.

И ушёл, снова окутавшись синим дымом.

Бэнсон, рассматривавший в трубу карантин, увидел, как во двор вошёл Альба, обнажённый, в коротких полотняных штанах, без Кобры и без всякого иного оружия. В руках он держал низенький, с четырьмя толстыми круглыми ножками табурет и две дымящиеся трубки. Установив табурет примерно в центре ими копанной ямы, он сел и, сняв и отбросив сандалии, стал курить.

Во двор медленно вышли настороженные люди. Все с оружием. Курки мушкетов были взведены, остро поблёскивали жалами шпаги. Вошедших действительно было почти четыре десятка. В центре этой внушительной группы двое бойцов держали огромные кованые стальные щиты. За ними, укрывшись, маячил небольшой человек в чёрном монашеском одеянии. В руках у одного из вошедших Бэнсон заметил жёлтое лезвие Кобры.

– Что же, – сказал Люпус из-за щитов. – Начнём переговоры, уважаемый мастер-убийца. – И добавил, обращаясь к своим: – Опустите мушкеты.

– Вот и ты, патер Люпус, – голосом, в котором слышалось огромное облегчение, произнёс Альба. – Сколько лет…

– Скажи, – спросил испугавшийся вдруг его тона прячущийся за щитами, – а для чего ты куришь одновременно две трубки?

– Для надёжности, – ответил монах. – Если вдруг, под нелепым капризом судьбы, одна и погаснет, то вторая всё дело спасёт.

– Какое такое дело?

– А вот, видишь, – и Альба, наклонившись, выбил из трубок на землю два огненных малиновых ядрышка.

Взгляды всех в этот миг были прикованы к этим двум тусклым огням. А старый монах чуть отвёл в сторону свою босую ступню, и вдруг оказалось, что под ней находится чёрная узкая щель, которая есть не что иное, как проём между двумя присыпанными землёй дощечками. И монах, не опасаясь обжечься, голыми пальцами подтолкнул огненные комочки и сбросил их вниз, в этот маленький чёрный проём.

Бэнсон ещё не понял в тот миг, что бочки, которые Альба катал прошлой ночью, были вовсе не с золотом. Он сквозь стекло своей подзорной трубы увидел вдруг лишь черноту. Удивлённо вскинув глаза, Бэнсон успел заметить, как на месте двора-карантина поднимается громадный столб дыма и пыли. В ту же секунду к нему долетел и оглушил его удар страшного взрыва.

Наполняясь ужасом от понимания происшедшего, Бэнсон дёрнул в сторону головой, но успел разглядеть, как из этого чёрного столба вылетела и, сверкнув, унеслась в сторону леса маленькая жёлтая искра.

Тугая волна воздуха ударила в стену круглой башни. Бэнсон посмотрел в сторону карантина. В первый миг он ничего не смог разобрать. Лишь когда пыль немного осела, он разглядел, что две короткие стены карантина вышибло в стороны, а две длинные, наоборот, упали вовнутрь, накрыв собой останки всех, кто там был.


ДОБРЫЕ ВЕСТИ  | Мастер Альба | ЭПИЛОГ