home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


18. Ялмез всё ближе

Теперь отсчёт условного времени шёл по убывающей. Тридцать суток полёта до Ялмеза… Двадцать пять суток… Пятнадцать суток…

«Тётя Лира» перешла на плазмотанталовые двигатели; мы перемещались в пространстве с убывающей скоростью. В связи с этим формула Белышева, Нкробо и Огатаямы (о преодолении парадокса времени) утратила для нас свою силу, и мы получили возможность улавливать ближние радиосигналы. Но планета Ялмез соблюдала полное радиомолчание. Учитывая этот факт, планетовед Антон Гребенкин сделал сообщение, из которого явствовало, что или на планете этой ещё не родился свой Попов, или цивилизация там, в силу неведомых нам причин, пришла в упадок.

— Наш пророк Гребенкин не учёл третьего варианта, — сказал мне Павел, когда мы вернулись в свою каюту. — Может, ялмезцы эти учуяли своими приборами, что мы к ним приближаемся, и решили в молчанку поиграть. Из перестраховки. Может, они думают, что к ним какие-то космические бандюги летят.

Нужно нюх иметь собачий

И забиться в уголок, —

А иначе, а иначе

Попадёте в некролог.

…А всего вернее, что никого там нет… — с грустью в голосе продолжал он. — Не найду я там брата Петю… Зря летел. Сидеть бы мне на Земле и не рыпаться, тихо доживать свой миллионерский век.

Торопились в санаторий,

А попали в крематорий.

— Паша, оставь эти мрачные рассуждения и рифмования, — строго прервал его я. — Мы служим науке, и наше дело не расплёскиваться в эмоциях, а воспринимать иномирянскую действительность такой, какова она есть.

— Вы правы, с вас полтинник! — насмешливо произнёс мой друг, и затем, улёгшись на свою койку, добавил: —

Медведь лежит в берлоге,

Подводит он итоги.

Вскоре он захрапел.

Обычно я преспокойно спал под его храп, но на этот раз сон не шёл ко мне; сказывалось нервное напряжение. Я вспоминал Землю, Марину и детей. Затем мысли мои перепрыгнули на события недавние; я не мог забыть о том, что виновен в смерти Терентьева. Пусть косвенно, но виновен.

Вдруг Павел начал стонать. Я не знал, что мне надо предпринять. Потом решил разбудить его и, встав со своей койки, ударил своего друга по плечу. Он сразу пробудился и заявил, что ему опять приснился архитектурный сон.

— А что именно тебе снилось?

— Падающие башни и колокольни. И все они падали в мою сторону — знай увёртывайся. Пропади она пропадом, такая архитектура!

— У тебя что-то с нервами, Паша, — сказал я. — Да и у меня тоже. Но лечиться нам придётся уже на Земле.

— Почему на Земле?! — встрепенулся Белобрысов. —

Мы друг друженьку излечим

Без врачей и докторов,

И веселье обеспечим

Средь неведомых миров!

Произнеся это, он встал с койки, вынул из ниши свой личный контейнер, извлёк из него картонную коробку, а из коробки — бутылку, выполненную в старинном стиле из бьющегося стекла. На ней имелись выцветшая этикетка с надписью «Коньяк», а выше, у самого горлышка, —овальная наклейка с изображением трёх звёздочек.

— Сейчас спиритизмом займёмся! Чуешь, что это такое? — победоносно спросил он, ставя сосуд на столик.

— Я догадываюсь, что это очень ловко сделанная имитация.

— Сейчас мы хватанём этой имитации, — объявил мой друг и поставил рядом с бутылкой два стакана. — Ты коньяк-то пил когда-нибудь?

Я ответил, что коньяка не пил никогда, но что однажды пил спиртное: на девятом курсе Во-ист-фака, когда мы изучали обычаи моряков XIX века, нам дали выпить по стакану натурального ямайского рома.

— Ну и как? Сильно окосел? — с живым интересом спросил Павел.

— Нет, окосения не произошло. Хоть я и опьянел, но на зрении это не сказалось. Ведь удельная сопротивляемость моего организма ядохимикатам равняется шестнадцати баллам по шкале Каролуса и Ярцевой.

— Сейчас мы посопротивляемся! — со зловещей многозначительностью изрёк мой друг и, аккуратно раскупорив бутылку, налил в стаканы две равные дозы желтоватой жидкости. — По первой выпьем, не чокаясь. За брата моего… Думал — с ним разопьём эту посудину, да теперь чую, что не встречу его на Ялмезе… И никогда не встречу… Пей, Стёпа! Сопротивляйся!

Без коньяка

Жизнь нелегка,

А с коньяком —

Жизнь кувырком!

Я нехотя выпил. Павел налил ещё.

— Теперь повторим — и опять же без чоканья. Помянем этого трепача Шефнера, который при своей жизни втравил меня в нынешнее путешествие… Я тогда, как вышел от него, сразу в магазин на углу Чкаловского и Пудожской потопал и эту бутылку купил. Этому коньячку, Стёпа, две сотни лет! Цени это, Стёпа!

Выпив вторую дозу, я почувствовал, что яд начинает действовать. Но я понимал, что если откажусь от третьей и последующих доз, то Павел всё выпьет сам, и это отразится на его здоровье.

— По третьей выпьем с чоком! За нашу с тобой крепкую дружбу, Стёпа! Сопротивляйся!

Я принял очередную порцию яда.

— Стёпа, а ты уваженье ко мне имеешь? — дрожащим от волненья голосом спросил вдруг меня мой друг.

— Паша, я тебя очень даже уважаю! — воскликнул я. — И за то, что ты хороший человек, и за упорную твою последовательность в ностальгизме! Паша, из тебя мог бы отличный воист получиться!

— Спасибо, Степушка! Я тебя тоже уважаю!.. Уважаю, хоть ни черта ты не разобрался в моей миллионерской судьбе…

Ничего не сбылось, что хотелось,

Сам себе я был вор и палач —

По копейкам растрачена зрелость

На покупку случайных удач.

Из глаз его хлынули слёзы.

— Паша, не плачь! Нет для этого причины!

— Есть причина! — рыдая, произнёс он. — Я брата родного угробил.

Тогда я тоже заплакал. Потом растянулся на своей койке — и уснул.

Когда я проснулся, то первым делом бросил взгляд на телеэкран, вмонтированный в подол каюты; планета Ялмез занимала теперь почти всю его поверхность.


17. Биологические слепцы | Лачуга должника | 19. Ялмез совсем близко