home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Сянцзы не умел решать трудности постепенно – у него не хватало ни ума, ни терпения, а разрубить узел сразу недоставало мужества. Как всякое живое существо, он старался уйти от беды. Даже сверчок, лишившись больших ног, пытается уползти на маленьких. Но Сянцзы некуда было ползти. Он лишь надеялся, что со временем все уладится само собой, целиком положился на судьбу и перестал бороться.

До двадцать седьмого оставалось полторы недели, но Сянцзы только и думал об этом дне, даже во сне его видел. Казалось, пройди двадцать седьмое, и все образуется. Однако в душе Сянцзы знал, что обманывает себя. Иногда он думал: а что, если взять свои несколько десятков юаней и уехать в Тяньцзинь? Может быть, ему повезет, удастся сменить профессию! Не станет же Хуню и там его преследовать! Любое место, куда надо было ехать по железной дороге, казалось Сянцзы далеким, недосягаемым для Хуню. Но разум подсказывал, что это не выход. Нет, он готов на все, лишь бы остаться в Бэйпине.

Перед ним снова и снова вставало двадцать седьмое число. Скорей бы прошел этот день! Может быть, он как-нибудь выпутается из беды? А если не удастся, по крайней мере, все будет уже позади.

Но что тут можно придумать? Либо забыть о Хуню и не ходить к Лю Сые, либо сделать, как она велела. Неизвестно, что хуже! Не пойдешь – она не уймется, пойдешь – все равно не пощадит. Ему вспомнилось, как он впервые взял коляску и, подражая опытным рикшам, нырял в переулки, чтобы сократить расстояние, ошибался, плутал по незнакомым улочкам, кружил и возвращался на прежнее место. Словно попал в лабиринт. Вот и сейчас: куда ни кинься – выхода нет.

Дело принимало дурной оборот. Жениться на Хуню? При одной этой мысли в нем поднималось отвращение. Вспоминая, как она выглядит, он сокрушенно тряс головой. А как ведет себя? И он, такой работящий, такой порядочный, возьмет в жены этот подпорченный товар? Да он людям в глаза не сможет смотреть! Перед родителями на том свете стыдно будет предстать! И кто поручится, что она ждет ребенка от него? Да и есть ли у нее деньги на коляски? Со стариком Лю шутки плохи! Все равно Сянцзы долго не вытерпит. Как жить с такой, как Хуню? От ее выходок любой рехнется. А какой она бывает жестокой! Нет, если он и задумает жениться, то не на ней. Об этом и говорить нечего. Взять ее в жены – значит погубить свою жизнь. Но что делать?

Сянцзы ругал себя, готов был хлестать по щекам. Но в чем он виноват? Она сама все подстроила, расставила ему сети. А он в них попался. Простаки всегда попадаются. Где же тут справедливость?

Сянцзы некому было излить душу, ни родных, ни Друзей нет, и это его угнетало больше всего. Раньше он прочно стоял на земле и ни в ком не нуждался, а сейчас понял, что одному жить нельзя. Рикши, его собратья по ремеслу, казались ему теперь особенно близкими. Будь У него среди них друзья, он не испугался бы и десятка таких, как Хуню. Они придумали бы выход, выручили из беды. Но он всегда был один. А так, вдруг, приятеля не найдешь! Впервые в жизни он испугался. Пока он один, всякий может его обидеть: одному со всеми бедами не справиться.

Страх породил мрачные мысли. Зимой, когда хозяин бывал на банкетах или в опере, Сянцзы обычно прятал Резервуар от карбидного фонаря у себя на груди, чтобы вода не замерзла. Когда холодная, как лед, банка прикасалась к разгоряченному, потному телу, Сянцзы бросало в дрожь, но приходилось терпеть, и порой долго, пока Резервуар не согреется. Прежде Сянцзы считал, что так и должно быть. Иногда он даже чувствовал свое превосходство над рикшами, которые возили старые, обшарпанные коляски, – у них не было таких фонарей. Но сейчас ему казалось несправедливым, что за какие-то жалкие гроши он Должен еще заботиться об этой проклятой банке, согревать ее на своей груди. Грудь у него, правда, широкая, но что толку, если она ценится дешевле банки с карбидом! Подумать только: его жизнь и здоровье дешевле карбидного фонаря! Не удивительно, что даже Хуню может его обидеть.

Через два дня господин Цао вместе со своим приятелем вечером поехал в кино. Сянцзы ждал его в маленькой чайной, как обычно, согревая на груди холодную банку.

День выдался морозный. Окна и двери чайной были плотно закрыты. В комнате стоял смрад, пахло потом и дешевым табаком. Некоторые рикши, сомлев в духоте, дремали, прислонившись к стене, другие не спеша пили зодку, причмокивая губами, третьи, свернув лепешки, торопливо и жадно ели, краснея от натуги. С хмурым видом говорили о своих делах: выезжаешь с самого раннего утра, весь день бегом, пот не просыхает… Остальные посетители смолкали, услышав горькие слова, потом снова начинали вспоминать свои обиды, галдели, словно вороны у разоренного гнезда. Каждому хотелось излить душу. Даже рикша, который давился лепешкой, бормотал, еле ворочая языком:

– Можно подумать, что работать у одного хозяина большое счастье… Будь проклято все на свете! Я с двух часов крошки во рту не Держал… Трижды пробежал от Цяньмэня до Пинцземэня и обратно! Шутка ли! А сегодня такая погодка – даже зад себе отморозил… И голодное брюхо не дает покоя… – Он оглядел всех, сокрушенно покачал головой и снова взялся за лепешку.

Заговорили было о погоде, но тут же вернулись к своим несчастьям.

Сянцзы не произнес ни единого слова, но слушал очень внимательно. У каждого была своя манера говорить, свой выговор, но, вспоминая обиды, все волновались и бранились одинаково. То, о чем рассказывали рикши, было хорошо знакомо Сянцзы. Он впитывал их слова, как вы сохшая земля – капли дождя. Сам он рассказать о своей беде не умел, но, слушая других', чувствовал, что в своем горе не одинок.

Все страдали, и он вместе со всеми. Его жизнь была тяжела, и он проникался сочувствием к ближним. Когда говорили о тяжелом – хмурился, о смешном – улыбался. Он знал, что все они – друзья по несчастью.

Прежде Сянцзы удивлялся, как это рикши могут так подолгу чесать языки – ведь болтовней сыт не будешь! Сегодня он впервые понял, что они говорят об их общих бедах – бедах всех рикш, и о его горе тоже.

В разгар беседы дверь неожиданно открылась, и в комнату ворвался поток холодного воздуха. Все сердито оглянулись. Но никто не входил, будто нарочно. Мальчик-слуга закричал:

– Побыстрее, дяденька милый! Холода напустишь! На пороге появился человек. Тоже рикша, на вид лет

пятидесяти. Короткая ватная куртка была вся в заплатах; на локтях и из передней полы торчала вата. Видимо, он давно не умывался, и трудно было определить, какого цвета у него кожа; только красные от холода уши напоминали созревшие помидоры. Из-под рваной шапчонки выбивались седые волосы; на ресницах и коротких усах висели сосульки. Человек нащупал стул, сел и тихо с трудом произнес:

– Чаю…

В этой чайной обычно собирались рикши, имевшие постоянную работу; видимо, старик зашел сюда случайно. Все поняли, что с ним случилось нечто более серьезное, чем то, о чем они толковали. У всех пропала охота говорить. В другое время какой-нибудь зеленый юнец непременно высмеял бы такого посетителя, но сейчас было не до шуток.

Голова старика опускалась все ниже и ниже, и он вдруг свалился на пол. Все вскочили.

– Что? Что случилось?

– Стойте! – остановил их хозяин чайной, сразу смекнув в чем дело. Он подошел к старику, расстегнул ему ворот, приподнял беднягу и, поддерживая за плечи, прислонил к стулу. – Сладкой воды, быстро! – Наклонившись, он прислушался к дыханию старика и пробормотал: – Ничего страшного!

Люди стояли ошеломленные в духоте и в дыму. Не мигая, смотрели они на старика, каждый думал: «Такая же участь ждет и меня! Доживу до седых волос, так же вот свалюсь и больше не встану!»

Когда ко рту рикши поднесли сладкую воду, он застонал. Не открывая глаз, провел по лицу черной от грязи рукой.

– Выпей, – сказал хозяин на ухо старику.

– А? – Старик открыл глаза, увидел, что сидит на полу, и захотел подняться.

– Пей, пей, не спеши. Все столпились вокруг.

– Охо-хо! – вздохнул старик. Обхватив чашку обеими Руками, он медленно выпил воду, обвел всех растерянным взглядом. – Спасибо вам! Спасибо!

Голос его звучал необычайно ласково, задушевно. Казалось странным, что голос этот исходит из-под жалких обвисших усов. Старик попытался встать. Несколько человек бросились ему на помощь, усадили на стул. На лице старика проступила робкая улыбка, и он мягко произнес:

– Ничего, ничего, я сам! Замерз, проголодался, голова закружилась. Теперь все в порядке…

Он еще шире улыбнулся, и сквозь слой грязи и пыли все увидели доброе, открытое лицо.

Сердце у людей дрогнуло. У одного рикши, который уже изрядно выпил, на глаза навернулись слезы.

– Налей-ка еще два ляна, – попросил он и, когда принесли водку, поднес старику чашку:

– Выпей, прошу тебя! У меня постоянная работа, но поверь, мне тоже не сладко. Стараюсь ни о чем не думать. Год прошел, и ладно. Еще два-три года, и я стану таким же, как ты! Мне ведь уже за сорок… А тебе, наверное, скоро шестьдесят стукнет?

– Нет, мне пятьдесят пять! – Старик отпил глоток, – Холодно, пассажиров не найдешь. Вот я и бегал с голодным брюхом: было у меня несколько монет, выпил, чтобы согреться. А когда подъехал сюда, не удержался, решил заглянуть. Здесь жарко, я ничего не ел, вот и помутилось в голове. Ничего, это пустяки!… Спасибо вам всем!

Желтовато-седые, похожие на солому волосы старого рикши, грязное лицо, даже черные как уголь руки – все, казалось, излучало свет. Так светятся древние изображения святых в заброшенных храмах, по-прежнему вызывая священный трепет. Все смотрели на старика с каким-то особым почтением, глаз с него не сводили, словно боялись, что он вдруг исчезнет.

Сянцзы все время молча стоял рядом. Но, услышав, что старик голоден, бросился на улицу и принес десяток пирожков с бараниной, завернутых в капустный лист. Подал их старику и вымолвил лишь одно слово:

– Ешь!

Потом сел на свое место и низко опустил голову, будто очень устал.

– Ой-ой! – Старик готов был заплакать от радости. – Вы мне все равно что братья! Сколько сил тратишь, пока везешь пассажира, а попробуй получи с него лишний медяк…

Он поднялся.

– Погоди! Поешь сначала! – закричали со всех сторон.

– Я позову Сяо Маэра, моего внука, он караулит коляску.

– Сиди, я схожу! – вызвался рикша средних лет. – Здесь твоя коляска не пропадет, будь спокоен: напротив – полицейский участок. – Он приоткрыл дверь: – Сяо Маэр! Тебя дедушка зовет! Оставь коляску и иди скорее сюда!

Старик потрогал пирожки, но так ни одного и не съел. Когда Сяо Маэр вошел, он протянул ему пирожок:

– Сяо Маэр, внучек, это тебе!

Мальчику было лет двенадцать. Личико худенькое, а сам кажется толстым, столько намотано на него лохмотьев. Нос покраснел от мороза, из него течет, уши под рваными наушниками тоже красные. Мальчик подошел к деду, взял пирожок, надкусил и сразу схватил второй.

– Не спеши!

Старик погладил мальчика по голове, взял пирожок и стал медленно жевать.

– Дедушке хватит двух пирожков, остальное – твое! Съедим и отправимся домой, больше возить сегодня не будем. А завтра, если потеплеет, выедем пораньше. Ладно?

Мальчик кивнул головой на пирожки и, шмыгнув носом, проговорил:

– Съешь три, дедушка, мне хватит. Я отвезу тебя домой.

– Ну, что ты! – Старик улыбнулся, обвел всех взглядом. – Пойдем пешком, в коляске холодно.

Он допил водку, съел два пирожка и ждал, пока внук Доест остальные. Затем вытер губы тряпкой, служившей ему платком, и сказал:

– Сына взяли в солдаты, он до сих пор не вернулся, а его жена…

– Не надо!… – закричал мальчик, давясь пирожком.

– Не бойся, они не чужие. – Старик тихонько продолжал: – Мальчик гордый, самостоятельный. Его мать ушла. Кое-как вдвоем перебиваемся. Коляска у нас старая, зато своя – не нужно платить. Сколько ни заработаем, все наше. Но трудно! Очень трудно!

– Дедушка! – Сяо Маэр дернул старика за рукав. – Надо взять еще пассажира, а то не на что купить уголь. Давал же человек двадцать медяков до Хоумэня, а ты заупрямился! Чем будем завтра топить?

– Придумаем что-нибудь. Возьму в долг фунтов пять Угольных брикетов.

– И щепы на растопку!

– Да, да! Скорее доедай и пойдем домой! – Старик встал и снова принялся благодарить: – Спасибо вам, братья мои!

Он взял за руку внука, – тот поспешно засовывал в рот последний пирожок, и они направились к выходу.

Старика пошли провожать. Первым вышел Сянцзы взглянуть на коляску.

Коляска была очень старая, лак потрескался, ручки облезли, фонарь еле держался, дуги тента стягивали веревки. Сяо Маэр вытащил из наушников спички, взял одну, чиркнул о подметку и, прикрывая грязными ручонками, чтобы не погасла, зажег фонарь. Старик поплевал на ладони, вздохнул и взялся за ручки.

– Ну, до свиданья, братья!

Сянцзы стоял у двери и глядел им вслед. Старик что-то говорил, но голоса уже почти не было слышно. Тени, одна большая, другая маленькая, то расплывались, то становились отчетливей.

Тяжелое, прежде незнакомое чувство охватило Сянцзы. В мальчике он видел свое прошлое, в старике – будущее. Привыкший беречь каждый грош, Сянцзы был рад, что купил для этих бедняг пирожки. Лишь когда они скрылись из виду, Сянцзы вернулся в чайную. Там снова шумели, смеялись. Но Сянцзы было не до веселья. Он расплатился, вышел, подвез коляску к кинотеатру и стал дожидаться господина Цао.

Ночь выдалась холодная. Ветра не чувствовалось, но в воздухе кружилась пыль, заслоняя звезды, – видимо, где-то высоко гулял бешеный ветер. Земля потрескалась от мороза и словно поседела, дорога стала твердой и неровной. Сянцзы, постояв у кино, замерз, но возвращаться в чайную не хотелось. Он думал о своей жизни. Старик с мальчиком разбили его самую заветную мечту – ведь у них была своя коляска, а что толку? С самого первого дня, как только Сянцзы стал рикшей, он мечтал приобрести коляску и ради этого до сих пор мыкался целыми днями. Потому он и не хотел сходиться с Хуню, что рассчитывал купить коляску, собрать деньжат и взять в жены достойную девушку. Но вот он видел Сяо Маэра. Разве не ждет его будущего сына такая же участь? Может, напрасно он пренебрегает Хуню? Если нет выхода из этого заколдованного круга, не все ли равно, кто станет его женой? К тому же у Хуню несколько колясок, почему же не попользоваться даровым счастьем? Он ничуть не лучше других, так что нечего привередничать. Хуню так Хуню! Какая разница!

В кино окончился сеанс. Сянцзы быстро поставил на место банку с карбидом и зажег фонарь. Сбросил ватник, остался в легкой курточке. Ему хотелось стрелой пролететь весь путь до дома и на бегу забыть обо всем. Разобьется насмерть – тоже не беда!


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ | Рикша | ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ