home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Двое суток Сянцзы проспал мертвым сном, и Хуню забеспокоилась. Она отправилась в храм Императрицы, раздобыла всякие чудодейственные травы, растертые с пеплом от благовоний. Когда в Сянцзы влили это снадобье, он открыл глаза, огляделся, но вскоре снова впал в забытье и начал бредить. Тогда Хуню решила пойти за врачом. Два укола, лекарство – и Сянцзы пришел в себя.

– Дождь еще идет? – первым делом спросил он.

Лекарства Сянцзы решил больше не принимать: жаль денег. Он очень досадовал, что заболел. Незачем пить всякое зелье из-за какой-то простуды! Сянцзы храбрился, но когда попытался встать, перед глазами поплыли огненные круги, и он снова упал. Делать нечего, пришлось глотать лекарства.

Сянцзы пролежал десять дней. И с каждым днем все больше расстраивался. Уткнется в подушку и плачет. Сейчас за все платит Хуню. Но что будет, когда кончатся ее деньги? Ведь он не может обеспечить семью. Хуню чересчур расточительна, любит полакомиться. А скоро появится ребенок!…

Сянцзы поправлялся медленно. Его грызло беспокойство, и это усугубляло болезнь.

– Что с коляской? – спросил Сянцзы, когда ему полегчало.

– Не волнуйся, отдала Динсы напрокат!

– Ай-я!

Сянцзы боялся, как бы не сломали коляску, однако Хуню поступила правильно: не стоять же коляске без дела! Он подсчитал, что зарабатывал пять-шесть мао в день. Этого хватало на плату за жилье, на рис, топливо, масло для лампы и еще оставалось ему на чашку чая. На жизнь достаточно, если, конечно, тратить расчетливо, не так, как Хуню. А сейчас они получали всего мао в день, да еще покупали лекарства. Что, если болезнь свалила его надолго? Не удивительно, что Эр Цянцзы пьет, да и остальные рикши живут сегодняшним днем. Рикшу на каждом шагу подстерегает смерть! Как бы усердно он ни работал, каким бы упорным ни был, он не имеет права обзаводиться семьей, не имеет права болеть – словом, ни на что не имеет права!

Сянцзы вспомнил свою первую коляску, вспомнил пропавшие деньги, добытые с таким трудом… Кого винить в этих несчастьях? Не из-за болезни и не из-за семьи он потерял тогда все. Видно, как ни бейся, толку не будет. Да, неизвестно откуда придет погибель.

Тоска уступила место полному безразличию. Пропади все пропадом! Будет валяться, пока не поправится!

Несколько дней он лежал спокойно, ни о чем не думая, но вскоре им вновь овладело желание поскорее приняться за дело: бегать, трудиться в поте лица. Пусть он погибнет, но человек, пока жив, до последнего вздоха надеется на лучшее. Вот только никак он не поправится.

– Помнишь, я говорил, что эта коляска несчастливая! – без конца твердил он Хуню.

– Ты лучше выздоравливай скорей! Совсем помешался на своей коляске…

Что тут скажешь! Он и в самом деле помешан на коляске! До сих пор верит, что она может принести счастье. Да, видно, зря верит…

Почувствовав себя немного лучше, Сянцзы поднялся, поглядел в зеркало и не узнал себя: щеки впали и обросли щетиной, глаза провалились, возле шрама прибавилось морщин.

В комнате было нестерпимо душно, но выйти во двор он не решался. Первоклассный рикша, а худой и бледным, как привидение, еле ноги волочит. Пусть лучше его не видят таким. Экая досада! Нет у него пока сил взяться за коляску! Увы! Болезнь приходит и уходит, когда ей вздумается.

Сянцзы провалялся с месяц. Потом снова впрягся в работу, хоть еще не окреп. Он надвигал шапку поглубже, чтобы его не узнали. Он не мог теперь бегать быстро, как раньше, и боялся вызвать презрение.

Сянцзы из кожи вон лез, чтобы наверстать упущенное, ни одного пассажира не упускал. Но через несколько дней опять слег. На этот раз с дизентерией. От досады он хлестал себя по щекам – но что поделаешь! Болезнь окончательно измотала Сянцзы. Он до того обессилел, что не мог даже подняться без помощи. О работе не могло быть и речи. Снова месяц прошел впустую. Деньги Хуню были на исходе.

Лишь в середине августа он решился наконец выехать с коляской: если опять заболеет – поклялся себе Сянцзы, – бросится в реку.

Во время первой болезни Сяо Фуцзы заходила проведать Сянцзы. С женой он не любил разговаривать, а с Сяо Фуцзы перебрасывался словом-другим. Это злило Хуню. Когда Сянцзы работал, Сяо Фуцзы была для нее хорошей и выгодной подругой. А теперь ей казалось, что бесстыжая соседка заигрывает с ее мужем. Хуню потребовала, чтобы Сяо Фуцзы уплатила ей все, что задолжала, и не смела больше переступать их порог.

Теперь Сяо Фуцзы негде было принимать «гостей». В ее комнате даже циновку сняли с кана, чтобы законопатить стену. Куда ей было деваться? Разве только зарегистрироваться на бирже живого товара. Но там предпочитали девушек «образованных» или «из богатых семей» – товар посолиднев, подороже. Кому нужны такие, как она? Можно, конечно, пойти в публичный дом, но там она навсегда потеряет свободу. А кто будет заботиться о братишках? Лучше смерть, чем вечная неволя.

Сяо Фуцзы не боялась смерти, но ей хотелось совершить в жизни что-то большое, достойное. Вот поставит на ноги братьев, тогда и умереть можно. Рано или поздно смерть все равно придет, но, пока жива, она должна спасать братьев!

Сяо Фуцзы думала, думала и наконец решила принимать самых простых клиентов. Кто согласится войти в ее лачугу, разумеется, заплатит немного! Зато она сэкономит на одежде, на креме, на пудре: в такой каморке не до моды, хватит и того, что она молода. По деньгам и удовольствие.

Между тем Хуню становилось все труднее двигаться: она даже боялась выходить за покупками. Сянцзы пропадал целыми днями, Сяо Фуцзы не показывалась, и Хуню чуть не скулила от тоски, словно собака в конуре. Она решила, что это ей назло Сяо Фуцзы стала принимать самых простых гостей. Хуню открывала дверь, садилась на пороге и ждала. Как только появлялся клиент, Хуню начинала выкрикивать всякий вздор, чтобы досадить бывшей подруге. «Гостей» у Сяо Фуцзы становилось все меньше, а Хуню злорадствовала.

Сяо Фуцзы понимала, что вскоре все соседи последуют примеру Хуню и тогда ей совсем не станет житья. Однако сердиться не смела. В ее положении гневом беде не поможешь. И вот Сяо Фуцзы пришла с младшим братом к Хуню на поклон. Она ничего не сказала, но молчание было красноречивее всяких слов.

Хуню поняла, что несчастной уже и смерть не страшна. Но страшнее смерти – позор. А сколько можно терпеть позор? Даже самого робкого человека нельзя доводить до отчаяния!

Хуню растерялась: теперь ей нельзя ни скандалить, ни браниться. Лучше, пожалуй, уступить. Кто мог подумать, что дело примет такой оборот? Глупышка Сяо Фуцзы не поняла: Хуню ведь шутила!

Подруги помирились, и Хуню, как прежде, принялась во всем помогать Сяо Фуцзы.

Сянцзы снова взялся за коляску, но стал более осторожен, понял, что и он не железный. Конечно, желание заработать побольше не исчезало, но теперь он знал, что надо беречь себя. Человек, каким бы сильным он ни был, не всегда может выдержать удары судьбы.

После дизентерии у Сянцзы часто болел живот. Хочется подналечь, побежать быстрее, но вдруг ни с того ни с сего так скрутит, что приходится замедлять шаг, останавливаться и переводить дух. Ладно, когда один везешь пассажира! Но если несколько рикш бегут вместе, напарники удивляются, и это ранит самолюбие Сянцзы. Ему только двадцать с небольшим, а жизнь так над ним подшутила! Что же будет с ним в тридцать лет, в сорок? От этих мыслей прошибал холодный пот.

Чтобы сберечь здоровье, он охотно взялся бы возить коляску помесячно у одного хозяина. Конечно, на такой работе бегать нужно быстро, зато чаще отдыхаешь. Это куда легче, чем возить случайных пассажиров. Но Хуню на это ни за что не согласится. С тех пор, как Сянцзы женился, он потерял свободу. И за что ему досталась такая жена? Злосчастная судьба!

Прошло еще полгода. Наступила зима. Сянцзы почти смирился со своей долей и по-прежнему работал из последних сил. Он ни о чем больше не мечтал, ни к чему не стремился, но бездельничать не мог. Работал вяло, по привычке опустив голову. Это уже не был прежний беспечный рикша, которому все нипочем! Он зарабатывал больше других, потому что никогда не стоял без дела, за исключением тех случаев, когда мучали колики. Возил любых пассажиров, не только выгодных, и не хитрил, как другие, не набивал цену, не перехватывал клиентов. Сянцзы сильно уставал, но не было дня, чтобы он не принес домой хоть немного денег.

Однако заработка его не хватало. Дневную выручку Хуню тут же тратила всю, до последнего медяка. Он умел экономить, но еще лучше умела тратить Хуню. О покупке второй коляски нечего было и думать.

Родить Хуню должна была в начале февраля. Уже к Новому году живот ее стал заметен. К тому же она выпячивала его, словно желая подчеркнуть всю значительность своего положения. Теперь она больше лежала. О еде заботилась Сяо Фуцзы. Хуню отдавала ей для братьев остатки пищи. Это увеличивало расходы.

Хуню считала, что ей полезно есть побольше вкусных вещей, постоянно что-то жевала. Накупит всякой всячины, да еще Сянцзы заказывает то одно, то другое. Она тратила все, что зарабатывал муж. Сколько бы он ни принес. А Сянцзы слова не смел сказать. Когда он болел, она тратила свои деньги, теперь пришло время расплачиваться. Стоило Сянцзы попридержать хоть медяк, жена тут же начинала причитать:

– Ничего ты не понимаешь! Беременность – это болезнь, и продолжается она девять месяцев.

Сянцзы и в самом деле ничего в этом не понимал.

Хуню становилась все капризнее, не вставала с кана и по нескольку раз на дню посылала Сяо Фуцзы за покупками, досадуя, что не может выйти сама. Она любила бывать на людях. Сидеть дома ей было скучно, и она забавлялась тем, что накупала всякой всячины. Какое ни на есть – а развлечение! При этом она уверяла Сянцзы, что заботится только о нем.

– Весь год ты без отдыха, не окреп еще после болезни, почему же тебе не полакомиться?! На праздник да не поесть вволю? Эдак ты скоро станешь сухим, как заморенный клоп!

Сянцзы не возражал – он не умел спорить. А Хуню почти все съедала сама. Наестся – и сразу спать, а потом жалуется, что пучит живот, и сваливает все на беременность.

После Нового года Хуню запретила Сянцзы выходить по вечерам: она не знала точно, когда начнутся роды, и очень боялась. Только теперь она вспомнила о своем возрасте. Она так и не сказала Сянцзы, сколько ей лет, но больше не уверяла, что лишь немногим старше его. Она столько говорила о родах, что у Сянцзы трещала голова. Но дети – это продолжение рода. И Сянцзы испытывал невольную гордость. Конечно, им не следовало заводить ребенка. Но какое сердце не смягчится при мысли, что у тебя будет сын или дочь, что кто-то ласково назовет тебя отцом! Великое это слово!

Теперь Сянцзы ни о чем другом не мог думать. Огромная ответственность ляжет на его плечи, жизнь приобретет смысл. Ему хотелось дать Хуню все, что та пожелает, окружить ее любовью и заботой – ведь в ней зарождалось новое существо! Пусть она противная, несносная – в этом деле ей принадлежит главная роль. И все же терпеть ее выходки порой становилось невмоготу.

Каждую минуту Хуню приходила в голову какая-нибудь блажь, и она поднимала такой шум, словно в нее вселялась нечистая сила. А ведь Сянцзы нуждался в отдыхе. Он примирился с тем, что она транжирит деньги, но ему нужен был хотя бы ночью покой, чтобы на следующий день снова взяться за коляску. Она не позволяла ему отлучаться из дому вечерами и не давала как следует отдохнуть по ночам. Сянцзы ни о чем не мог думать, кружился целыми сутками, словно в тумане. Радость сменялась тревогой, тревога – печалью.

Это смятение чувств порой вызывало в нем стыд. Однажды он так расстроился, что доставил пассажира совсем не в то место, и не мог смотреть ему в глаза.

Перед праздником фонарей [18] Хуню послала Сянцзы за повивальной бабкой. Но бабка заявила, что еще не время, и рассказала о предродовых признаках.

Хуню потерпела еще два дня и опять подняла шум. Она плакала, кричала, призывала смерть. Сянцзы ничем не мог ей помочь, но все же согласился на время прекратить работу.

Хуню промучилась еще с неделю, и даже Сянцзы понял, что пришел срок: Хуню изменилась до неузнаваемости. Повивальная бабка после осмотра сообщила Сянцзы, что опасается трудных родов. Хуню уже не молода, роды первые, плод большой – во время беременности она мало двигалась и много ела. Вряд ли роды пройдут нормально. Хуню не показывалась врачу, но положение плода, видимо, было не совсем правильное.

Во дворе часто рассказывали, что бывают случаи, когда роженица умирает и ребенок остается сиротой. Такое могло случиться и с Хуню.

Жены бедняков до последнего дня занимались тяжелой работой, недоедали и роды проходили легко. Опасность появлялась потом, после родов. У Хуню получилось наоборот. Ее преимущества обернулись для нее несчастьем.

Сянцзы, Сяо Фуцзы и повивальная бабка три дня и три ночи не отходили от роженицы. Каких только святых Хуню не призывала на помощь, каких не давала обетов. Под конец она совсем охрипла и лишь тихо звала:

– Мама! Мама!

Никто не мог ей помочь. Тут Хуню попросила Сянцзы сходить за ворота Дэшэньмэнь к тетушке Чэньэр, одержимой духом святой лягушки.

Тетушка Чэньэр потребовала пять юаней. Хуню выложила последние деньги.

– Хороший мой! – умоляла она Сянцзы. – Беги скорее! Деньги – пустяк! Поправлюсь, заживем на славу!

Тетушка Чэньэр пришла почти в сумерки со своим «помощником» – высоким желтолицым мужчиной лет сорока. На тетушке Чэньэр, несмотря на преклонный возраст, был голубой шелковый халат, в волосах цветок граната и позолоченные гребни. Она вошла в комнату, огляделась, вымыла руки и поставила курительную свечу. Отвесив поклон, села за столик и уставилась на тлеющее пламя свечи. Потом вдруг забилась в судорогах. А успокоившись, уронила голову на грудь и долго сидела не двигаясь, с закрытыми глазами. Наступила такая тишина, что, казалось, упади иголка, и то будет слышно. Даже Хуню стиснула зубы и перестала кричать. Наконец тетушка Чэньэр медленно подняла голову и обвела всех взглядом. «Помощник» дернул Сянцзы за рукав.

– Поклонись, поклонись добрым духам! – прошептал он.

Сянцзы сам не знал, верит он в духов или нет, но решил, что от поклонов вреда не будет. Словно одержимый, он кланялся и кланялся, опустившись на колени. Затем поднялся, вдохнул сладковатый аромат курительной свечи, и в душе его затеплилась надежда. Сянцзы стоял неподвижно, обливаясь холодным потом.

Не открывая глаз, «святая» заговорила, немного заикаясь:

– Ни… ни… ничего! На… на… нарисуем…

«Помощник» поспешно протянул ей желтый листок бумаги. «Святая» скомкала его, послюнявила и пробормотала, что Хуню обидела ребенка, потому он и причиняет ей боль.

– Нынче тетушка Чэньэр добрая, ишь как разговорилась! – шепнул «помощник».

Сянцзы стоял как завороженный; он ничего не понимал, но ему стало страшно.

Тетушка Чэньэр протяжно зевнула, посидела еще немного и открыла глаза, словно пробудилась после долгого сна. Затем объяснила, как заставить Хуню проглотить заклинание вместе с пилюлей, сказав, что хочет посмотреть, как подействует заклинание. Пришлось устроить для нее угощение. Сянцзы поручил это Сяо Фуцзы. Та купила горячих лепешек в кунжутном соусе и мясо в сое. Тетушка Чэньэр обиделась, что ей не подали вина.

Хуню проглотила пилюлю с заклинанием, однако это не помогло.

«Святая» и «помощник» закусывали, а роженица продолжала громко стонать и метаться. Так прошло больше часа. У Хуню закатились глаза, но тетушку Чэньэр это мало беспокоило. Она велела Сянцзы опуститься на колени перед столиком со свечой и снова отбивать поклоны. Сянцзы ей больше не верил, но пять юаней не вернешь, и он решил повиноваться. А вдруг произойдет чудо! Он не знал, каким святым молиться, но мольбы его шли из глубины души. Глядя на мерцающее пламя свечи, он взывал к воображаемым добрым духам. Пламя, постепенно гасло. Перед глазами замелькали черные точки. Сянцзы все ниже опускал голову и незаметно задремал: он не спал трое суток.

Неожиданно его качнуло, он вздрогнул и испуганно взглянул на свечу – она почти догорела. Сянцзы медленно поднялся, упираясь руками в пол. Тетушка Чэньэр со своим «помощником» незаметно улизнули.

Сянцзы даже не злился на «святую». Ему было не до этого. Он бросился к Хуню. Широко открытым ртом она ловила воздух и не могла произнести ни слова. Повивальная бабка сказала, что Хуню необходимо отправить в больницу. Сердце у Сянцзы разрывалось, слезы текли по лицу. Сяо Фуцзы тоже плакала, но не растерялась и решила действовать.

– Брат Сянцзы, не плачь! Я сбегаю в больницу, узнаю! И, не дожидаясь ответа, Сяо Фуцзы убежала. Возвратилась она через час. Запыхавшись от быстрого

бега, долго не могла вымолвить ни слова. Наконец перевела дух и сказала, что за осмотр врач берет десять юаней, за прием родов – двадцать, а если роды трудные и придется везти Хуню в больницу, то потребуется еще несколько десятков юаней.

– Брат Сянцзы, что же делать?

Выхода не было, оставалось только ждать. Смерть так смерть!

Как все нелепо и жестоко на свете! Впрочем, на все есть свои причины.

В полночь Хуню покинула этот мир и унесла с собой нерожденного ребенка.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ | Рикша | ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ