home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Пришлось продать коляску!

Деньги уплывали из рук Сянцзы, как вода. Покойницу надо было похоронить, да еще предстояли расходы на умилостивление духов.

Сянцзы совсем отупел. Покрасневшими глазами смотрел он, как суетятся люди, а сам только платил и платил, не отдавая себе отчета в происходящем.

Лишь когда телега с гробом выехала за город, Сянцзы стал приходить в себя. Никто не провожал покойницу, только Сянцзы и братья Сяо Фуцзы. Один из них разбрасывал по дороге бумажные деньги, отгоняя злых духов.

Отсутствующим взглядом следил Сянцзы за тем, как могильщики засыпали землей гроб. Он даже не мог плакать: горе высушило слезы. Тупо глядел он на свежий холмик. Лишь когда старший могильщик простился с ним, Сянцзы вспомнил, что надо возвращаться домой.

Сяо Фуцзы прибрала комнату. Сянцзы бросился на кан, зажег сигарету, но курить не хотелось, и он бездумно следил за голубым дымком.

Слезы полились внезапно. Он оплакивал не только Хуню всю свою горькую жизнь. Чего он добился? Столь ко трудов, столько страданий, а он по прежнему нищий, несчастный, одинокий. Сянцзы плакал беззвучно. Коляска, коляска! Его судьба! Купил отняли, снова купил снова потерял, она появлялась и исчезала, как призрак, который невозможно удержать. Он лишился всего, даже жены! Жизнь с Хуню была не сладкой, но он хотя бы имел семью. Все в этих комнатушках принадлежит ей, а она в могиле!

Гнев охватил Сянцзы. Он жадно затянулся и, несмотря на отвращение, докурил сигарету, затем обхватил голову руками и так сидел. Сердце сжималось, во рту пересохло. Так было тошно, что хоть кричи!

Вошла Сяо Фуцзы, остановилась в соседней комнате у стола и молча взглянула на Сянцзы.

Увидев ее, Сянцзы снова расплакался. Он заплакал бы даже при виде собаки: переполненное горем сердце готово было раскрыться перед любым живым существом. Он так нуждался в сочувствии! Хотелось поговорить с Сяо Фуцзы, но нужные слова не приходили на ум, и Сянцзы молчал.

– Брат Сян, видишь, я прибрала комнаты! Он кивнул, даже не поблагодарив.

Что же ты собираешься делать?

– А? Сянцзы покачал головой: о будущем он еще не задумывался.

Сяо Фуцзы подошла к нему, хотела что-то сказать и вдруг покраснела. Жизнь часто вынуждала ее забывать о стыде, но она была по натуре честной и перед порядочны ми людьми испытывала смущение.

Может быть… начала она и осеклась: не хватало слов.

Женщины редко бывают откровенны, но порою краска стыда на лице красноречивее всяких слов. Даже Сянцзы понял затаенные мысли Сяо Фуцзы. Для него она всегда была и останется доброй, прекрасной женщиной с чистой душой, если бы даже тело ее покрылось язвами.

Хороша собой, молода, здорова, трудолюбива и экономна. Лучшей жены не найдешь.

Только Сянцзы не собирался жениться, у него и в мыс лях этого не было! Но Сяо Фуцзы так усердно ему помогала! И он кивнул головой. Ему хотелось обнять ее, выплакать свое горе и остаться с ней навсегда. Ради нее он готов был на все, с этой женщиной он был бы по-настоящему счастлив. Мог бы с ней говорить без конца: лишь бы она его слушала! Ее улыбка, наклон головы были бы лучше всякого ответа. С нею он обрел бы семью…

Тут в комнату вбежал брат Сяо Фуцзы.

– Сестра! Отец пришел.

Она нахмурилась и вышла.

Эр Цянцзы еле держался на ногах.

– Ты зачем шляешься к Сянцзы? – Он вытаращил глаза. – Мало того, что торгуешь собой, так еще с Сянцзы забавляешься? Тварь бесстыжая!

Сянцзы все слышал. Он выскочил во двор и стал рядом с Сяо Фуцзы.

– Эх, Сянцзы, Сянцзы! – Эр Цянцзы изо всех сил старался держаться на ногах. – Человек ты или не человек? Нашел из кого выгоду извлекать, чтоб тебе пусто было!

Сянцзы не стал бы связываться с пьяницей, но накопившаяся на сердце горечь искала выхода. Он быстро шагнул вперед, две пары горящих глаз встретились; казалось, сейчас посыплются искры! Сянцзы схватил Эр Цянцзы и легко, как ребенка, отшвырнул в сторону.

Тот, у кого нечистая совесть, напившись, обычно буянит. Эр Цянцзы не был так уж сильно пьян, а грохнувшись на землю, совсем отрезвел. Он понял, что с Сянцзы ему не справиться, но уйти подобру-поздорову не желал и продолжал валяться на земле, неся всякий вздор:

– Я забочусь о своих детях! И нечего соваться в чужие дела! Бить меня вздумал? Смотри, пожалеешь!

Сянцзы молчал, приготовившись к драке.

У Сяо Фуцзы в глазах стояли слезы: она не знала что делать. Урезонивать отца бесполезно, но ведь не может она спокойно смотреть, как Сянцзы будет его избивать. Она отыскала у себя несколько медяков и сунула брату. Тот обычно старался не попадаться пьяному отцу на глаза, но сейчас, когда Эр Цянцзы лежал на земле, осмелел:

– Вот тебе – бери и уходи!

Эр Цянцзы покосился на деньги, взял их и, ворча, стал подниматься.

– Обижаете старика! Прирезать бы вас всех! А с тобой, Сянцзы, я еще рассчитаюсь! На улице встретимся! – крикнул он, выходя из ворот.

Сянцзы и Сяо Фуцзы вернулись в комнату.

– Я ничего не могу с ним сделать! – сказала она будто самой себе. – Мне одной не справиться…

Сколько горечи и вместе с тем безграничной надежды было в этих словах! Если Сянцзы останется с ней, она спасена!

Но тут Сянцзы подумал о том, что его ждет в этом случае. Сяо Фуцзы, конечно, ему нравилась, но в их семье никто не работает. Не станет же он кормить ее братьев и отца-пьяницу. Только богачи могут поступать по велению сердца, а бедняк должен думать о хлебе насущном. Еще ему стало стыдно, что он обрадовался смерти Хуню как освобождению. Ведь покойница бывала и доброй к нему! Он принялся собирать вещи.

– Уезжаешь? – побелевшими губами спросила Сяо Фуцзы.

– Да!

Сянцзы держался нарочито грубо. В этом мире, мире несправедливости, бедняки грубостью оберегают свою свободу, вернее, жалкие крохи этой свободы.

Он молча взглянул на молодую женщину. Понурив голову, Сяо Фуцзы вышла. Она не досадовала, не сердилась – ее душило отчаяние.

Хуню положили в гроб в самой лучшей одежде, со всеми украшениями. Осталось несколько поношенных платьев, жалкая мебель да несколько чашек и кастрюль. Сянцзы отобрал кое-что из платьев получше, а остальное – и одежду и утварь – решил продать. Позвал старьевщика и, не торгуясь, отдал все за десять с лишним юаней, только бы скорее уехать. После ухода старьевщика остались только постель Сянцзы и несколько платьев. Они лежали на кане, не покрытом циновкой. Сянцзы почувствовал облегчение, словно сбросил с себя тяжкие путы. Тетерь он был вольной птицей. Однако вскоре вещи снова напомнили о себе. От ножек стола возле стены остались следы. Он взглянул на них – и как живую увидел Хуню. Не так просто забыть человека и то, что связано с ним.

Сянцзы присел на кан, вытащил сигарету, а с ней – измятую бумажонку в один мао. В последние дни ему было не до денег. Сейчас он сгреб их в кучу: серебряные, медные, бумажные. Кучка получилась солидная, но в ней не набралось и двадцати юаней. Вместе с десятью юанями, вырученными за вещи, у него было тридцать юаней.

Он положил деньги на кан и долго смотрел на них, не испытывая ни радости, ни печали. Опять он остался один с кучкой старых, грязных денег.

С тяжелым вздохом сунул он деньги за пазуху, свернул постель и платья и отправился к Сяо Фуцзы.

– Платья оставь себе! Постель тоже пусть пока полежит здесь. Найду работу, приду заберу.

Он выпалил все это одним духом, не решаясь взглянуть на Сяо Фуцзы.

В ответ услышал всего одно слово:

– Хорошо.

Позднее, когда Сянцзы пришел за постелью, Сяо Фуцзы встретила его с опухшими от слез глазами. Он не знал, как утешить ее, и пообещал:

– Когда устроюсь, приду, непременно приду! Жди! Она молча кивнула.

Сянцзы отдохнул день и снова взялся за коляску. Но прежнего рвения не было. Он стал ко всему безразличен и уныло влачил свои дни.

Прошел месяц, и сердце его успокоилось. Лицо пополнело немного, но, прежде румяное, приобрело желтоватый оттенок. Сянцзы оправился от болезней и горя, но уже не казался таким здоровяком.

В глубине его глаз притаилась печаль, взгляд стал невидящим, тусклым. И прежде несловоохотливый, Сянцзы стал еще молчаливее. Он походил на дерево после бури: израненное, но все еще могучее, неподвижно стоит оно под лучами солнца, ни единый листок не шелохнется.

Дни были на редкость теплые, деревья зазеленели. Сянцзы часто останавливал коляску, чтобы погреться на солнце, а иногда, разморенный теплом, чуть не засыпал на ходу. С людьми Сянцзы заговаривал лишь в случае необходимости, но все время что-то бормотал про себя.

Сянцзы пристрастился к курению. Как только садился передохнуть, рука сама тянулась за сигаретой. Он не спеша затягивался, раздумчиво следил за поднимающимися кверху кольцами дыма и кивал головой, словно в подтверждение каких-то своих мыслей. Бегал он по-прежнему быстрее многих рикш, хотя особенно не старался. На поворотах, спусках и подъемах был осторожен, даже чересчур. Как ни подзадоривали его другие рикши – кто, мол, кого обгонит, Сянцзы бежал спокойно, не торопясь. Только теперь он по-настоящему понял, что значит возить коляску, и не думал больше ни о славе, ни о похвалах.

У него появились друзья: дикие гуси и те летают стаей. Без друзей, пожалуй, пришлось бы совсем худо. Портсигар он пускал по кругу, а если оставалась последняя сигарета, говорил беззаботно:

– Берите! Еще куплю!

Он теперь не сторонился, как прежде, тех, кто играл на деньги, подходил поглядеть, а то и сам делал ставку. Выиграет или проиграет, не все ли равно, главное, не быть одному, а вместе со всеми. Он понял, что после целого дня труда надо хоть немного развлечься. Выпить за компанию Сянцзы тоже не отказывался, хотя пил немного, чаще угощал других. Он перестал презирать нехитрые радости жизни, в которых раньше не видел смысла. Раз не удалось добиться своего, значит, он был неправ. Он охотно помогал деньгами на свадьбу или на похороны, вносил свою долю на «подарок от всех» и даже сам ходил поздравлять или выражать соболезнование, так как понял, что деньги – не самое главное, гораздо важнее участие. У бедняков все общее – горе и радости.

Сянцзы не решался прикасаться к оставшимся у него тридцати юаням. Вооружившись большой иглой, он неумело зашил деньги в белый пояс и всегда носил при себе. О своей коляске он больше не думал: пусть деньги лежат; кто знает, какие еще болезни или несчастья обрушатся на его голову! Надо иметь запас на черный день. Человек не железный, в этом он убедился.

Перед наступлением осени Сянцзы нанялся на постоянную работу. Дел здесь было меньше, чем обычно, – это его и привлекло. Сянцзы научился выбирать хозяев и поступал на место лишь в том случае, если условия были подходящие. Главное – беречь себя. Надорвешься, погубишь здоровье – тогда конец. А жизнь дается только раз!

Итак, Сянцзы поселился неподалеку от храма Юнхэгун, у хозяина по фамилии Ся, мужчины лет за пятьдесят, с виду образованного и воспитанного. Семья у него была большая: жена и двенадцать душ детей. Еще Ся завел наложницу, для которой тайком от жены снял домик в уединенном месте близ храма. Кроме самого господина Ся и его наложницы, там жили служанка и Сянцзы.

Сянцзы здесь очень нравилось. Дом состоял из шести комнат, три занимали господа, в одной помещалась кухня, в двух – прислуга. Дворик был маленький, Сянцзы подметал его двумя-тремя взмахами метлы. У южной стены росла невысокая финиковая пальма с десятком незрелых фиников на макушке. Цветы поливать не приходилось, потому что их не было. Сянцзы хотел от скуки привести пальму в порядок, но вспомнил, как капризны эти деревья, и решил ничего не трогать.

В общем, работы было немного. Утром господин Ся уезжал на службу и возвращался к пяти часам. Сянцзы отвозил его и привозил домой.

Господин Ся никуда не выезжал, словно чего-то боялся. Младшая госпожа, наоборот, выходила из дому довольно часто, но к четырем часам возвращалась, чтобы послать Сянцзы за господином, Сянцзы привозил хозяина, и… на этом его рабочий день кончался. Младшая госпожа выезжала только на рынок или в парк имени Сунь Ятсена, и, когда Сянцзы довозил ее до места, у него оставалось довольно много времени на отдых. С такой работой Сянцзы справлялся шутя.

Господин Ся был скуп и дрожал над каждым медяком Он даже не смотрел по сторонам, когда ехал в коляске, словно боялся купить что-нибудь ненароком. Младшая госпожа была щедрой и часто выезжала за покупками. Если еда ей была не по вкусу, она отдавала прислуге, не нравилась вещь – тоже дарила, чтобы легче было уговорить мужа купить новую. Всю жизнь, всего себя господин Ся посвятил наложнице. На себя он ничего не тратил, не говоря уже о других. Рассказывали, что его законная жена и дети, которые жили в Баодине, по пять месяцев не получали от него ни медяка.

Сянцзы не любил господина Ся: сутулый, ходит, втянув голову в плечи, как вор, глаза устремлены на носки ботинок; слова лишнего не скажет, мао не потратит, не засмеется и вообще походит на тощую обезьяну. А если и обронит слово-другое, то так презрительно, будто все вокруг – негодяй? только он – порядочный.

Сянцзы не терпел таких людей. Но работа есть работа. Платят чего же еще? Видно, придется возить эту мерзкую обезьяну! Тем более что госпожа держится просто, не задается.

Сянцзы видел в ней лишь хозяйку, которая иногда угощает его, дарит всякие мелочи, изредка дает немного на чай. Как женщина она ему не очень нравилась, хотя была красива, душилась, пудрилась, наряжалась в шелка. И Сяо Фуцзы, конечно, не могла с ней сравниться! Однако Сянцзы, глядя на госпожу, почему-то вспоминал Хуню. Чем-то она на нее походила – не одеждой, не внешностью, а манерами и складом характера. Сянцзы чувствовал, что покойная Хуню и госпожа Ся люди одного сорта. Ей было года двадцать два, не больше, а держалась она как старая продувная бестия, а не девушка, едва вышедшая замуж.

Как и Хуню, она не отличалась девичьей скромностью, завивала волосы, носила плотно облегающие платья и туфли на высоком каблуке, в общем, одевалась по последней моде. И все же не выглядела настоящей госпожой – даже Сянцзы это видел. Но и на продажную женщину не походила. Одно Сянцзы понимал: госпожа Ся опасна, как Хуню, даже опаснее, потому что молода и красива. И Сянцзы сторонился госпожи, словно в ней таилось все зло, весь яд женского племени. Он боялся смотреть ей в глаза. И с каждым днем чувство страха усиливалось.

Сянцзы никогда не видел, чтобы хозяин тратил деньги, разве что на лекарства. Что за лекарства, Сянцзы не знал, но каждый раз, когда господин их привозил, его подружка казалась особенно оживленной. Да и у господина Ся поднималось настроение. Но проходило три дня, хозяин мрачнел и еще больше сутулился. Он вел себя как рыба, купленная на базаре: пустишь в воду – оживет, вытащишь – затихнет. Как только господин Ся начинал походить на покойника, Сянцзы знал, что подходит время ехать в аптеку. И всякий раз, сворачивая к аптеке, невольно проникался жалостью к этой высохшей обезьяне. Когда господин Ся возвращался домой со своим лекарством, Сянцзы вспоминал Хуню, и на сердце становилось невыносимо тяжело. О покойниках плохо не говорят, но ведь это из-за нее он потерял силу и здоровье!

Сянцзы не нравились ни хозяин, ни хозяйка, но бросать из-за этого работу не стоило. «Какое мне до них дело?» – говорил он себе, попыхивая сигаретой.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ | Рикша | ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ