home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сянцзы пробежал десяток-другой шагов и остановился: жаль расставаться с верблюдами. Единственное, что удалось сохранить, это жизнь. Но зачем ему жизнь, если он нищий? Хоть бы веревку найти – все лучше, чем с пустыми руками! А может, прихватить верблюдов? Для начала пригодятся, хотя неизвестно, что с ними делать.

Сянцзы потянул связанных веревкой верблюдов. Он не умел с ними обращаться, но не боялся, потому что вырос в деревне и к животным привык. Верблюды медленно поднялись. Он не стал проверять, крепко ли они связаны. Главное, что он не с пустыми руками. Сянцзы сразу пустился в путь, не заботясь о том, все ли верблюды на месте.

Но вскоре раскаялся. Верблюды двигались медленно, как обычно, когда тащили тяжелую поклажу. К тому же в темноте боялись поскользнуться, споткнуться в грязной колдобине и сломать или вывихнуть ногу – тогда конец. А Сянцзы прежде' всего надо было спастись самому!

И все же расстаться с животными он не мог. Ведь они ему даром достались. И он положился на волю неба.

Сянцзы часто возил коляску по ночам, к темноте привык и легко находил дорогу. А сейчас боялся заблудиться из-за верблюдов. В душу закралась тревога. В другое время он мог бы определить направление по звездам, но теперь даже звездам не решался довериться. Они, казалось, еще больше взволнованы – мерцают, мечутся по небу, то сталкиваются, то разбегаются.

Сянцзы опустил голову и медленно брел вперед. Не сразу он понял, что с верблюдами следует идти по дороге, а не по горным склонам. От Мошикоу – если это Мошикоу – в Хуанцунь дорога хорошая. По ней обычно водят караваны, а главное – путь этот прямой, что рикшу особенно привлекает. Правда, укрыться негде. А вдруг опять встретятся солдаты? И вообще, кто поверит, что он хозяин каравана? Заросший и грязный, в рваном обмундировании, он даже на погонщика не похож! Скорее на дезертира. Дезертир! Схватят солдаты, еще полбеды, а попадешь в руки селян, живым закопают.

От таких мыслей Сянцзы бросило в дрожь. Верблюды мягко ступали, но каждый их шаг отдавался в ушах. Надо избавиться от этой обузы. Но он никак не мог выпустить уздечку из рук! «Ладно, – решил он, – пойду куда глаза глядят. Жив останусь – верблюды мои, помру – значит, так суждено».

Чтобы не вызывать подозрений, он подвернул штаны, снял гимнастерку, оторвал воротничок и медные пуговицы, которые еще могли бы пригодиться, и выбросил. Темнота сразу их поглотила. Гимнастерку он скатал в жгут, перебросил через плечо и связал узлом на груди. Правда, и в таком виде он не очень-то похож на погонщика верблюдов, зато хоть не примут за дезертира! Грязный и потный, он скорее напоминал возчика угля. Сянцзы тщательно обдумывал свое положение.

Ночь темная, вокруг ни души, зачем же спешить? И все же ему не терпелось поскорее покинуть эти места. Он не знал, сколько времени. А вдруг скоро рассвет?

Днем на дороге негде укрыться. Значит, надо вести себя так, чтобы не привлекать внимания. Не робеть, идти смело!

Сянцзы повеселел, будто опасность миновала и перед ним лежал Бэйпин. Во что бы то ни стало нужно побыстрее добраться до Бэйпина, не терять попусту время: и есть нечего, и за душой ни гроша. Хорошо бы сесть на верблюда – сбережешь силы, – легче голод терпеть. Но чтобы сесть на верблюда, надо заставить его опуститься на колени. А сколько времени на это уйдет! К тому же с высоты не видно, что делается под ногами. Упадет верблюд, и сам полетишь головой вниз. Нет, уж лучше пешком.

Сянцзы шел по дороге, но не знал точно, куда она ведет. Глубокая ночь, усталость многих дней, страх – все давало о себе знать. И хотя он шел медленно, вскоре почувствовал себя разбитым. Непроглядная тьма, сырой воздух, туман. И снова Сянцзы охватило смутное беспокойство.

Он не отрываясь смотрел под ноги, ему мерещились то бугры, то выбоины, но дорога была совершенно ровной. В полном отчаянии он решил идти на ощупь, глядя прямо перед собой. Казалось, тьма многих ночей сгустилась и окружила его. Сянцзы шел сквозь нее, и за ним неслышно ступали верблюды.

Постепенно Сянцзы привык к темноте, словно слился с ней, но сердце то и дело замирало. Он уже не знал, идет он или стоит, все колыхалось, расплывалось перед глазами. Вдруг что-то ему померещилось: не то какой-то предмет, не то звук. Сянцзы вздрогнул, открыл глаза. Оказывается, он спал на ходу, ничего не помня, ничего не замечая. Но вокруг все было спокойно, и он испытал облегчение. Сянцзы старался разогнать сон, собраться с мыслями. Главное – поскорее добраться до города. Когда ни о чем не думаешь, глаза слипаются… Нет, надо думать, бодрствовать! Стоит ему свалиться, и он проспит несколько дней подряд. Но о чем думать? Голова кружится, сырость пронизывает насквозь, кожа зудит, ноги ноют, во рту пересохло. Одно чувство владело им – чувство острой жалости к самому себе. Мысли путались, меркли, как гаснущая свеча в подсвечнике. Сянцзы словно плыл во мраке. Да, он еще жив, может двигаться, только не понимает, куда идет. Он будто затерялся в безбрежном море и утратил надежду на спасение. Никогда еще он не был так бесконечно одинок!

Обычно Сянцзы не тянулся к друзьям. Днем, при свете солнца, среди машин, колясок, пешеходов он не чувствовал одиночества. Но сейчас ему стало не по себе. У него не было никакого дела. Были бы верблюды упрямы, как мулы, он понукал бы их, подгонял! Но они, как нарочно, ступали неслышно, покорно. Сянцзы даже вдруг усомнился, идут ли они за ним, и вздрогнул от страха, словно эти великаны и в самом деле могли свернуть в сторону и раствориться во тьме бесшумно, как тает лед.

Доведись ему умереть, а потом ожить, он все равно не вспомнил бы, где и когда сел. Не знал, просидел несколько минут или час. Не знал, когда уснул. По всей вероятности, прежде, чем опуститься на землю: от усталости можно и стоя заснуть.

Вдруг он очнулся. С каким-то странным чувством. Будто очутился совсем в другом мире. По-прежнему было темно, но до слуха донесся крик петуха, так отчетливо, будто раздался над самым ухом. Сянцзы окончательно пробудился. «Верблюды!» – пронзила мысль. Но веревка была в руке, верблюды стояли рядом. Сянцзы успокоился. Лень было подниматься, все тело ныло, но он боялся снова заснуть. Надо все хорошенько обдумать и принять решение. Вспомнилась коляска, и он опять закричал: «По какому праву?»

Но что толку кричать? Все равно никто не услышит. Сянцзы на ощупь пересчитал верблюдов, он не знал, сколько их, – оказалось, три. Много это или мало? Он еще не решил, что с ними делать, но смутно чувствовал: от них зависит его будущее.

Он может продать верблюдов и купить коляску! Сянцзы готов был запрыгать от счастья! Такая простая мысль! Как это раньше она не пришла ему в голову! Даже досадно. Но досаду тут же сменила радость: совсем близко пропел петух! Значит, недалек рассвет. А где петух, там и деревня. Кто знает, может быть, это Бэйсиньань? А в Бэйсиньани держат верблюдов. Надо успеть туда до рассвета. Он сбудет верблюдов, а в городе купит коляску.– В тревожное время они дешевле. Он думал лишь о коляске, словно продать верблюдов было так просто. Эти мысли ободрили Сянцзы. Усталость как рукой сняло. Если бы ему предложили за верблюдов сотню му [6] земли или несколько жемчужин, пожалуй, он отказался бы ради коляски.

Сянцзы быстро поднялся и потащил за собой верблюдов. От кого-то он слышал, что в прежние времена, когда еще не было железных дорог, они были в цене: верблюды выносливы, едят меньше, чем мулы. Разбогатеть Сянцзы не мечтал, хватило бы на коляску.

Начало светать. Занималась заря, и теперь Сянцзы увидел, что идет на восток. Если даже и перепутал дорогу, направление взял верное: горы позади, впереди долина. Мрак рассеивался, и, хотя было еще темновато, очертания полей и дальнего леса становились все явственней. Звезды бледнели, небо было не то в тумане, не то в облаках и казалось немного выше.

Сянцзы поднял голову. Он ощутил запах травы, услышал пение птиц, увидел вырисовывающиеся в предрассветной дымке холмы; к нему вернулись слух, зрение, обоняние. Он был в лохмотьях, зато руки-ноги остались целы. Он словно пробудился от страшного сна и почувствовал, как хороша жизнь!

Верблюды выглядели такими же измученными, как он сам, и были ему так же дороги, как собственная жизнь. Верблюды линяли, шерсть сползала с них клочьями, обнажая розоватую кожу. Они походили на нищих великанов. Особенно жалкое впечатление производили их голые, изогнутые, как у отощавших драконов, шеи и тупой надменный вид. Однако Сянцзы не испытывал к ним отвращения – ведь это живые существа! Он считал себя самым счастливым человеком на свете – небо послало ему три живые драгоценности, на которые можно выменять коляску. Не каждый день такое случается. Сянцзы счастливо рассмеялся.

Близился восход солнца. Земля и лес вдали потемнели; серый полумрак утра отступал. На небе появились фиолетовые и красные полосы. Вскоре солнце прорвалось сквозь тучи, и краски стали ярче. Неожиданно небо на востоке вспыхнуло багрянцем и из серого стало чисто-голубым. Тучи расступились, и на землю хлынул золотой поток. На юго-востоке засверкал исполинский занавес, сотканный из облаков и солнечных лучей. Темная зелень полей, яркая листва деревьев и трав засверкали, словно малахит. На соснах заиграли желто-красные зайчики. Золотом отливали крылья птиц. Вокруг все искрилось радостью. Сянцзы хотелось громко приветствовать восходящее светило, ему казалось, что он не видел его с тех пор, как попал к солдатам. Сколько страданий вынес он за эти дни. Не смел поднять головы, забыл о солнце, о луне, о небе. А теперь шел свободно навстречу свету. Солнце позолотило росу на траве, обжигало лицо, согревало душу. Невзгоды и горести позади. Пусть он в лохмотьях, в грязи, но солнце по-прежнему светит, а мир такой ласковый, теплый! Радость переполняла душу, хотелось громко петь и кричать!

Еще раз взглянув на свои лохмотья и плетущихся позади облезлых верблюдов, Сянцзы рассмеялся. Не этот ли жалкий вид спас его от смерти? Он снова увидел зарю. Удивительно! Невероятно! Но на все воля Неба.

Сянцзы успокоился и не спеша пошел вперед. Бояться нечего, лишь бы Небо от него не отвернулось. Сянцзы не знал, где он сейчас находится, но у крестьян, которых видел на полях, ни о чем не спрашивал. Надо торопиться. Не удастся сразу продать верблюдов – не беда! Главное – скорее добраться до города. Город был теперь для Сянцзы родным домом, хотя там его не ждали ни родители, ни родственники, ни богатство. И все же он рвался в город, в любой город! Из самого отчаянного положения там можно найти выход.

Вдали показалась большая деревня. Вдоль дороги, словно стражи, стояли высокие зеленые ивы и, склонив ветви, поглядывали на низенькие хижины. Над крышами вились дымки. Издалека доносился милый сердцу лай собак. Сянцзы быстро и смело шел по деревне. Он не какой-нибудь разбойник, ему нечего опасаться селян. Солнце в этом светлом мире греет всех одинаково! Может быть, он даже попросит воды, не дадут – обойдется. Раз уж в горах не умер, ничего не случится, потерпит еще немного.

Он не обратил внимания на собак, поднявших лай при его приближении, но огорчился, увидев, как дети и женщины в страхе таращат на него глаза. Значит, он не похож на погонщика верблюдов и выглядит странно. Ему стало не по себе. Солдаты не считали его человеком, а теперь крестьяне пялятся как на чудище! Сянцзы оробел. Он всегда гордился своим ростом и силой, но сейчас из-за всех обид и оскорблений потерял уверенность в себе.

Над домами вставало солнце – оно уже не казалось ему таким приветливым, как ранним утром.

Единственная дорога через деревню была завалена всяким мусором и покрыта зловонными лужами. Сянцзы боялся, как бы верблюды не оступились. Они устали, да и ему надо передохнуть. Дом слева от дороги, видимо, принадлежал человеку зажиточному: он был под черепицей, проем в ограде прикрыт дощатым щитом. Сердце Сянцзы встрепенулось от радости. Дом под черепицей – наверняка там живет богач. В воротах – щит, признак того, что хозяин держит верблюдов. Отлично! Он отдохнет здесь. А может быть, и сбудет верблюдов.

– Сэ! Сэ! Сэ! – Сянцзы сделал верблюдам знак опуститься на колени.

Из всех команд, которым повинуются верблюды, он усвоил лишь эту и рад был щегольнуть своими познаниями, – пусть селяне видят, что он в этом деле кое-что смыслит. Верблюды послушно опустились, а сам он с важным видом сел на землю под низенькой ивой. Люди глазели на него, он – на них. Он понимал, что только его спокойствие может рассеять их подозрения.

Сянцзы сидел недолго. Вскоре со двора вышел старик с лоснящимся лицом, в распахнутой синей куртке. С первого взгляда было видно, что это деревенский богач. Сянцзы решил действовать:

– Отец, есть у тебя вода? Испить бы…

– А!… – Вертя в руке комочек глины, старик испытующе поглядел на Сянцзы, затем, очень внимательно, на верблюдов и сказал: – Вода найдется. А ты откуда?

Сянцзы сам точно не знал, откуда идет, и сказал:

– С запада.

– Там солдаты? – Старик уставился на военные брюки Сянцзы.

– Да, едва ноги унес.

– А с верблюдами на дороге не опасно?

– Нет. Солдаты в горы ушли, кругом спокойно.

– Н-да. – Старик кивнул. – Погоди, воды вынесу.

Сянцзы вошел следом за ним во двор и увидел четырех верблюдов.

– Купи, отец, и моих, соберешь караван.

– Хм, караван. Тридцать лет назад я держал три каравана! Времена нынче не те. Как их прокормишь! – Старик поглядел на своих верблюдов. – Несколько дней назад собрались с земляками погнать их на подножный корм. Но куда ни ткнись – везде солдаты. Как быть?! Держать их летом дома – душа разрывается. Смотри, сколько мух! А станет жарче, появятся слепни! Гибнут самые лучшие верблюды, сущая беда! – Старик сокрушенно качал головой.

– Купи, отец! Отгонишь и моих на подножный корм. А то и вправду летом их заест всякий гнус. – Сянцзы почти умолял старика.

– Да, но откуда взять деньги? В наше время трудно держать верблюдов.

– Дашь сколько сможешь. Мне они ни к чему, пойду в город работу искать.

Старик снова внимательно посмотрел на Сянцзы. Уже не так подозрительно, – как на честного человека, а не бандита. Да и верблюды, стоявшие за воротами, пришлись ему по душе, хотя нужды у него в них не было. Но как ни один книголюб не может пройти мимо редкой книги, а лошадник – расстаться с хорошим конем, так и этот старик, державший когда-то три каравана, не мог равнодушно смотреть на верблюдов. К тому же он знал, что парень отдаст их задешево, а это большой соблазн.

– Эх, дружище! Будь у меня деньги, я купил бы твоих верблюдов.

– Бери! Как-нибудь столкуемся. Старику стало жаль простодушного Сянцзы.

– Скажу тебе правду, парень: лет тридцать назад цена на них была лянов сто – сто пятьдесят серебром, а в такое неспокойное время… Лучше поищи кого-нибудь побогаче!

– Дай сколько можешь! – твердил Сянцзы, он не хотел таскаться с верблюдами по дорогам – того и гляди в беду попадешь!

– Сам подумай! Двадцать – тридцать юаней даже предлагать неудобно, хотя мне и их выложить нелегко. Но такие теперь времена, что поделаешь!

У Сянцзы похолодело на сердце. Двадцать – тридцать юаней? Разве на них купишь коляску! Но надо поскорее отделаться от верблюдов – ведь неизвестно, попадется ли другой покупатель.

– Давай, старик, сколько есть.

– Чем ты вообще занимаешься, парень? Вижу, ты не мастак в этом деле. Где верблюдов-то взял?

Сянцзы рассказал все как было.

– О-о! Так ты вместе с ними спасал свою жизнь! Старик посочувствовал Сянцзы и в то же время успокоился: верблюды вроде бы не ворованные. Скорее трофейные, забытые на войне. В смутное время на подобные вещи смотрят проще.

– Ладно, парень, заплачу тебе тридцать пять юаней. Не хочу душой кривить – это дешево, но больше дать не могу. Мне уже за шестьдесят, и обманывать не стану: это все, что у меня есть.

Сянцзы колебался. Он никогда не упускал случая заработать лишнюю монету, но после всего, что вытерпел от солдат, постеснялся торговаться со стариком, который говорил с ним так искренне и участливо. Да и тридцать пять юаней в руках лучше сотни в мечтах. Жаль, конечно, что так дешево. За трех верблюдов можно бы выручить куда больше. Но что поделаешь!

– Считай, отец, верблюдов своими. Только есть к тебе еще одна просьба: найди для меня какую-нибудь куртку и чего-нибудь поесть.

– Это можно.

Сянцзы залпом выпил холодной воды, взял тридцать пять блестящих серебряных юаней, две кукурузные лепешки, надел белую поношенную куртку, еле прикрывавшую грудь, и направился в город.


ГЛАВА ВТОРАЯ | Рикша | ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ