home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Три дня пролежал Сянцзы в одной из харчевен Хайдяня. Его лихорадило, несколько раз он терял сознание, десны покрылись фиолетовыми волдырями. Он ничего не ел, только пил без конца. Потом жар спал, но одолевала страшная слабость. Вероятно, в бреду он все время говорил о верблюдах, о своих трех верблюдах. Люди подслушали и с тех пор Сянцзы стали звать Лото – Верблюд.

Когда он впервые попал в город, его звали просто Сянцзы, будто фамилии у него вовсе не было. Теперь же вообще никто не интересовался его фамилией, поскольку к имени прибавилось прозвище Лото. Сянцзы это не беспокоило. Было только обидно, что он получил за верблюдов всего тридцать пять юаней, да еще кличку Лото в придачу.

Как только Сянцзы поднялся, его потянуло на улицу. Но у самой двери ноги от слабости подкосились, и он опустился на землю. Долго сидел, словно в забытьи, обливаясь потом. Когда же слабость немного прошла и Сянцзы открыл глаза, напомнил о себе голод: в животе урчало. Сянцзы с трудом добрел до продавца пельменей, заказал порцию и снова сел на землю. Отпил глоток бульона – и стало мутить, едва проглотил. Но вскоре горячая жидкость вызвала аппетит, и Сянцзы почувствовал, как к нему возвращается жизнь.

Поев, Сянцзы впервые после болезни оглядел себя. Он сильно похудел, штаны были драные и в грязи.

Не хватало сил шевельнуться, а надо было немедленно умыться и привести себя в порядок: в таком виде просто невозможно появиться в городе. Но где взять денег на бритье, одежду, тапочки, носки? Из тридцати пяти юаней, вырученных за верблюдов, нельзя тратить ни одного. Ведь даже их на коляску не хватит! Сянцзы стало жаль себя. Не так уж долго таскали его за собой солдаты, но эти дни вспоминались как страшный сон; Сянцзы как-то ссутулился и постарел. Огромные руки и ноги казались чужими. На душе было тяжело. Он не мог забыть пережитые опасности и обиды, как ни старался. Так в пасмурный день, даже не глядя на небо, ощущаешь его тяжесть и хмурость.

Сянцзы и прежде дорожил своим здоровьем, а сейчас особенно. Первым делом он решил вымыться и переодеться, как будто от этого мог стать здоровее.

На брюки и куртку из грубой некрашеной ткани, синие матерчатые тапочки, соломенную шляпу и дешевые носки ушло два юаня и два мао. Свою драную одежонку Сянцзы обменял на две коробки спичек. И с этими двумя коробками, превозмогая слабость, отправился по большой дороге к Сичжимэню. Не мог же он взять рикшу! С любой точки зрения не мог. Действительно, что такое восемь – десять ли для деревенского парня? К тому же он сам рикша. Но не в этом дело. Смешно, что его, такого здорового и сильного, скрутила какая-то пустяковая болезнь. Нет, он сам доберется до города, чего бы это ему ни стоило. Нельзя сдаваться. Отступит, потеряет веру в себя, значит, конец.

Шатаясь, брел Сянцзы по дороге. Прошел совсем немного, и в глазах у него потемнело. Земля и небо завертелись. Он долго стоял, прислонившись к иве – не хотел садиться. Постепенно все встало на свои места, и сердце успокоилось. Сянцзы отер пот с головы и снова двинулся в путь. Теперь, когда голова выбрита и на нем новая одежда, ноги не должны подводить. Вперед!

Вскоре Сянцзы добрался до предместий Бэйпина. Увидел снующих повсюду людей, услышал резкие выкрики продавцов, вдохнул зловонный городской воздух, ощутил под ногами пыль и грязь, и ему захотелось припасть к этой усыпанной отбросами, милой, кормившей его земле и поцеловать ее.

У Сянцзы не осталось родных, единственный друг – этот древний город. Он давал ему все. Здесь и голодать не так тяжко, как в деревне, здесь есть что послушать и на что посмотреть – всюду огни, шум, суета. Город сулил верный заработок, была бы только сила, которую можно продать. А сколько здесь еды и одежды – не съесть, не переносить. Милостыню попросишь – и то перепадет что-нибудь вкусное, а в деревне и в хорошие дни приходилось довольствоваться сухой кукурузной лепешкой.

Перейдя мост Гаолянцяо, Сянцзы присел на берегу. По щекам скатилось несколько горячих слезинок.

День клонился к закату. Поникли над рекой старые ивы, позолоченные лучами заходящего солнца. Река обмелела, заросла водорослями, похожими на длинные засаленные ленты, узкие и темно-зеленые, от них пахло гнилью. На северном берегу колосилась пшеница, низкая, тощая, серая от пыли. Листья лотоса лениво плавали в заводи у южного берега. По мосту взад-вперед сновали пешеходы, катились коляски с пассажирами. Царила обычная в конце дня суета. Все это было так близко, так дорого сердцу Сянцзы. Только такую реку, такие деревья, лотосы и мосты мог он любить по-настоящему. Потому что все это – город Бэйпин.

Сянцзы некуда было торопиться, и он сидел и сидел. Все было знакомым, до боли родным, здесь даже умереть легко. Наконец Сянцзы поднялся, подошел к мосту, купил у разносчика чашку соевого творога – с уксусом, соей, перцем и мелко нашинкованной черемшой. Горячий, белый, как снег, творог издавал такой аромат, что у Сянцзы Дух захватило. Дрожащими руками держал он чашку и смотрел на темно-зеленую черемшу. Попробовал, добавил перца. Сразу стало жарко, даже вспотел весь. Прикрыв глаза, он попросил: – Еще чашку!

Насытившись, Сянцзы почувствовал себя человеком. В реке отражались красноватые лучи заходящего солнца. Сянцзы едва не плакал от счастья. Он погладил шрам на лице, нащупал в кармане деньги, бросил взгляд на башню, залитую вечерним светом. Забыв обо всем на свете, даже о болезнях, он, словно одержимый, устремился вперед.

У городских ворот скопились люди и коляски. Никто не решался обгонять других, но каждый старался поскорее проскочить это место. Щелканье хлыстов, звонки, гудки рожков, крики, брань сливались в сплошной гул.

В толпе Сянцзы бросало из стороны в сторону, руки беспомощно болтались, как плавники оглушенной, увлекаемой потоком рыбы. С трудом пробрался он наконец в город.

Перед ним предстала Синьцзекоу – широкая и прямая улица. Глаза Сянцзы вспыхнули, словно окна в закатных лучах. Шел он быстро и весело, покачивая головой в такт шагам.

Постель его осталась на улице Сианьмэнь, и прежде всего он пошел туда. Как многие холостяки, Сянцзы жил при конторе проката «Жэньхэчан», хотя довольно редко брал там коляски.

Хозяину конторы Лю Сые было около семидесяти. Но, несмотря на преклонный возраст, честностью он не отличался. В молодости, еще при маньчжурах, Лю Сые служил солдатом, потом держал игорный притон, торговал живым товаром, давал деньги в рост. У него было все необходимое для подобного рода занятий, – сила, смекалка, коварство, связи, везенье. Он участвовал в поножовщинах, похищал женщин. В полиции на допросах он молча сносил пытки, никогда не просил пощады, и ничего нельзя было с ним сделать. Тем он и прославился. Последний раз Лю Сые вышел из тюрьмы после провозглашения республики [7]. Полиция приобретала все большую силу. Она прижала бы, пожалуй, и самого Хуан Тяньба [8], будь он жив. Лю Сые понял, что «подвигам» его пришел конец.

Этот проходимец знал, как обращаться с бедняками: кого поманит пряником, кого хлестнет кнутом. Он держал людей в страхе, и рикши не смели ему перечить. От одного его взгляда, ухмылки бросало в дрожь.

Сейчас у Лю Сые было шестьдесят колясок, а то и больше. И все почти новые: старых он не держал, за прокат брал больше других, зато по праздникам освобождал рикш от платы за коляску не на один день в году, как другие хозяева, а на целых три. В «Жэньхэчане» было где разместиться, и холостяки жили там бесплатно, но за коляски должны были расплачиваться своевременно. Должников, если они еще и пререкались, Лю Сые выбрасывал на улицу. Если рикша заболевал или просто нуждался в помощи, хозяин неизменно выступал в роли благодетеля и этим тоже прославился.

Лю Сые все еще держался прямо и мог без труда пройти двадцать ли. Ростом он был с Сянцзы, брил голову, усов не отпускал. У него были большие круглые глаза, огромный нос, квадратный рот и всего два зуба – два клыка. Оскалится – настоящий тигр! Своим сходством с тигром Лю Сые очень гордился. У старика, к его великому огорчению, не было сыновей, – только дочь лет тридцати семи. Кто знал Лю Сые, знал и его дочь Хуню. В ней тоже было что-то от тигрицы, мужчинам она внушала страх. Хуню была хорошей помощницей отцу, но претендентов на ее руку не находилось. Она была груба, ругалась, как рикши, а то и похлеще. Отец хозяйничал во дворе, дочь – в доме. Во всем царил строжайший порядок.

Контора «Жэньхэчан» пользовалась солидной репутацией. Владельцы других контор, да и сами рикши цитировали старика, как образованные люди – каноны.

Сянцзы брал коляску напрокат у Лю Сые, пока у него не было своей. Свои сбережения он отдавал хозяину на хранение, а когда накопил нужную сумму, купил собственную.

– Лю Сые, взгляни на мою красавицу! – похвастался тогда Сянцзы, прикатив коляску в «Жэньхэчан».

Старик поглядел, кивнул головой:

– Ничего!

– Пока поживу здесь. А как только найду постоянную работу, перееду к хозяевам! – гордо сказал Сянцзы.

– Ладно, – снова кивнул Лю Сые.

Жить у Лю Сые просто так казалось рикшам делом неслыханным. Поэтому одни считали Сянцзы дальним родственником Лю Сые, другие думали, что Сянцзы приглянулся старику и тот задумал женить его на своей дочери.

Многие завидовали Сянцзы. Если и в самом деле такое случится, то после смерти Лю Сые «Жэньхэчан» перейдет к Сянцзы. Конечно, это были лишь догадки, и при Сянцзы никто не позволял себе никаких шуток. В действительности же старик Лю хорошо относился к Сянцзы совсем по другим причинам. Сянцзы всегда оставался самим собой. Стань он, допустим, солдатом, он не смог бы без всякой причины жестоко обходиться с людьми только потому, что напялил на себя солдатскую форму. Вот и в прокатной конторе он никогда не сидел сложа руки. Вернется с работы, смоет пот и тут же принимается за дело: накачивает камеры, просушивает прорезиненные тенты, чистит и смазывает коляски. Его не надо было ни о чем просить, он сам охотно помогал хозяину, словно находил в этом удовольствие. В «Жэньхэчане» обычно жило человек двадцать рикш, а то и больше. Все они, поставив коляски на место, либо болтали, либо заваливались спать. Один лишь Сянцзы работал без устали. Сперва все считали, что он выслуживается перед Лю Сые. Но вскоре убедились, что делает он все бескорыстно, искренне, от души. И пересуды прекратились.

Лю Сые никогда не хвалил его и ничем не выделял, однако у старика был свой расчет. Он понимал, что Сянцзы мастер на все руки, и хотел, чтобы парень жил у него. По крайней мере, во дворе и у дома всегда чисто, не говоря уже о других услугах, которые он оказывает.

Хуню тоже нравился этот глуповатый верзила. Что бы она ни говорила, он ее внимательно выслушивал, никогда не перечил, не огрызался, как другие рикши, хлебнувшие горя. Хуню не боялась пререканий, она просто не обращала на рикш внимания. Все добрые слова она оставляла для Сянцзы. Когда он находил постоянную работу, отец и дочь словно теряли старого друга. А когда возвращался, старик даже бранился по-другому, мягко и добродушно.

На этот раз Сянцзы вернулся в «Жэньхэчан» без коляски, с двумя коробками спичек. Сумерки еще не наступили. Отец и дочь как раз ужинали. Увидев Сянцзы, Хуню опустила палочки для еды.

– Тебя что, Сянцзы, волки съели? Или ты был на золотых приисках в Африке?

Сянцзы только вздохнул.

Старик ничего не сказал, но его большие круглые глаза испытующе оглядели Сянцзы от тапочек до новой соломенной шляпы.

– Поужинай с нами, если голоден, – пригласила его Хуню как близкого друга.

Сянцзы не ответил, но на сердце потеплело. Он давно считал «Жэньхэчан» своим домом, все остальное было слишком непостоянным: и хозяева, и пассажиры. Только здесь ему всегда позволяли жить, и он мог излить душу. Вот и сейчас, едва он вошел, сразу увидел знакомых, его пригласили поужинать. А ведь он мог вообще не вернуться. Сянцзы чуть не расплакался от радости.

– Я только что съел две чашки соевого творога, – вежливо объяснил он.

– Где ты был? – Круглые глаза Лю Сые все еще в упор смотрели на Сянцзы. – Где коляска?

– Коляска? – Сянцзы сплюнул.

– Ты сначала поешь, не бойся, не отравишься. Соевый творог разве еда? – Хуню потащила его к столу как любимого брата.

Однако Сянцзы не сразу взял чашку. Сначала он достал деньги.

– Сые, возьми, здесь тридцать юаней, – сказал он, положив мелочь в карман.

– Откуда они? – Старик вопросительно вскинул брови.

За едой Сянцзы рассказал о своих злоключениях.

– Эх ты, дурья башка! – Лю Сые покачал головой. – Продал бы их в городе мясникам и то получил бы больше. А зимой, когда верблюды обрастают шерстью, выручил бы, пожалуй, все шестьдесят юаней.

Сянцзы и раньше жалел, что продешевил, а теперь окончательно расстроился. Но тут же решил, что продать трех здоровехоньких верблюдов мясникам на убой было бы просто нечестно. Ведь это его товарищи по несчастью. Они вместе спасались! Этого Сянцзы вслух не сказал, но успокоился.

Хуню убрала посуду. Лю Сые запрокинул голову, будто вспомнил что-то, и вдруг рассмеялся, обнажив клыки, которые с каждым годом, казалось, становились длиннее.

– Дурень! Говоришь, три дня провалялся в Хайдяне? Почему же ты из Хуанцуня не шел прямиком, по большой дороге?

– Я обошел Сишань, боялся, что на большой дороге меня, чего доброго, примут за дезертира и схватят.

Лю Сые снова захохотал, прищурив глаза. Уж не обманывает ли его Сянцзы? А что, если парень ограбил кого-нибудь? В таком случае он, Сые, укрывает краденое? В молодости он сам занимался темными делишками, но сейчас как будто встал на праведный путь и должен быть осторожным. А это он умеет.

В рассказе Сянцзы была только одна эта неувязка, но Сянцзы говорил без запинки, и старик успокоился.

– Что думаешь с этим делать? – спросил Лю Сые, указывая на деньги.

– Послушаю, что ты скажешь.

– Снова хочешь купить коляску? – Лю Сые обнажил клыки, словно собираясь упрекнуть Сянцзы: мол, купишь коляску, а жить у меня останешься?

– Денег маловато. Покупать надо новую. – Сянцзы старался не смотреть на клыки старика.

– Может, одолжить? Под один процент, только для тебя. Другим – под два с половиной.

Сянцзы покачал головой.

– Лучше платить проценты, чем брать коляску в рассрочку, – продолжал старик.

– Я и не собираюсь, – проговорил Сянцзы решительно. – Накоплю сколько надо, тогда и куплю.

Старик удивленно взглянул на Сянцзы. «Ишь какой умный стал!» – но не рассердился и взял деньги.

– Здесь тридцать? Смотри, не обманывай!

– Ровно тридцать. – Сянцзы поднялся. – Пойду спать. Прими от меня в подарок! – Он положил на стол коробку спичек, помялся и добавил: – Только никому не рассказывай о верблюдах.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ | Рикша | ГЛАВА ПЯТАЯ