home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ПЯТАЯ

Старик Лю сдержал слово и никому ничего не сказал. Но об этой истории очень быстро проведали рикши. Прежде они хорошо относились к Сянцзы, его замкнутость объясняли неумением сходиться с людьми. Когда же узнали про историю с верблюдами, стали смотреть на него по-другому, хотя Сянцзы по-прежнему трудился не покладая рук. Одни говорили, что он нашел золотые часы, другие – что ему с неба свалились триста долларов, наиболее сведущие утверждали, будто он пригнал из Сишаня тридцать верблюдов.

Много было предположений, но все сходились в одном: раз он что-то скрывает, значит, разбогател нечестным путем. Этого ему простить не могли, но в душе уважали. Труд рикши тяжелый, и каждый мечтает разбогатеть. Лишь счастливчикам на долю выпадает богатство.

Молчаливость и замкнутость Сянцзы теперь принимали за спесь. Впрочем, богачу и положено вести себя таким образом, а рикшам – заискивать перед ним.

– Ну, хватит тебе, расскажи, как разбогател! – донимали они Сянцзы изо дня в день. Он отмалчивался. Но, бывало, и огрызался. При этом шрам у него на щеке багровел.

– Разбогател?! А где же моя коляска, дьявол вас побери!

В самом деле, где коляска! Но всегда приятнее радоваться чужому счастью, чем делить чужое горе. Поэтому о коляске забывали и помнили только об удаче. Когда же убедились, что профессию он не переменил, не обзавелся ни домом, ни землей, потеряли к нему интерес. Его называли теперь Лото Сянцзы, ни никто не спрашивал, откуда у него эта кличка, словно он с ней родился.

Зато сам Сянцзы не мог забыть о случившемся. На покупку коляски денег не было, Сянцзы очень страдал и все чаще вспоминал о постигшей его беде. Он работал, не зная отдыха, с утра до позднего вечера, а душу терзала тревога. Что ждет впереди? Станет ли мир справедливее оттого, что какой-нибудь человек выбьется в люди? По какому праву у него отобрали коляску? Вот он купит другую, но как знать, не постигнет ли ее та же участь?

Прошлое казалось страшным сном, а в будущее он утратил веру. Другие пьют, курят, ходят в дома терпимости, даже зависть берет. Раз нельзя выбиться в люди, почему не пожить в свое удовольствие? Правильно поступают его собратья! Не обязательно бежать в публичный дом, но почему не выпить рюмку-другую? Его тянуло к табаку и вину. Стоит это не так уж дорого, зато можно забыться и смело смотреть вперед, как и прежде.

Нет, он не притронется ни к вину, ни к табаку. Нужно беречь каждый медяк, иначе не видать ему коляски. А купить ее он обязан. Без собственной коляски не стоит жить. Он не мечтал ни о карьере чиновника, ни о богатстве. Только о собственной коляске.

Целыми днями Сянцзы думал о ней и пересчитывал деньги. Забыть о коляске – значит остаться просто быстроногим животным, без всякого будущего. Какой бы хорошей ни была коляска, взятая напрокат, Сянцзы возил ее без всякой радости, словно таскал кирпичи. Он никогда не бросал коляску где попало, сдавал ее хозяину вычищенной До блеска, но делал это равнодушно, в силу своей аккуратности и добросовестности. Была бы это его коляска, тогда совсем другое дело, он испытывал бы настоящую Радость.

Он по-прежнему не курил, не пил, отказывал себе даже в хорошем чае. Первоклассные рикши, такие, как он, в свободную минуту любили выпить чашку крепкого чая с сахаром, чтобы восстановить силы. Когда везешь коляску, пот льет ручьями, в горле пересыхает и так хочется настоящего чая, не ради шика, это просто необходимо! Однако Сянцзы лишь мечтал о хорошем чае, а пил самый плохой. Иногда он ругал себя за то, что во всем себе отказывает. Но иначе нельзя, если хочешь скопить хоть немного денег. И Сянцзы не давал себе поблажек. «Куплю коляску, все пойдет по-другому, – думал он. – Тогда мне ничего не страшно!»

Он экономил буквально на всем и старался побольше заработать. Когда не было постоянной работы, возил кого придется. Выкатывал коляску рано, возвращался поздно, бегал до тех пор, пока не набирал определенной суммы. Иногда работал день и ночь без передышки. Раньше он не перехватывал пассажиров у других рикш, особенно у старых, изнуренных трудом. Что они заработают, если он, молодой и сильный, с хорошей коляской, станет соперничать с ними?! Теперь это его не заботило. Главное – деньги. Заработал лишнюю монету – и хорошо. О товарищах он не думал. Он был подобен дикому зверю, обезумевшему от голода. Возил всегда бегом – чтобы никакие мысли не тревожили. Так спокойнее! Стоя на месте, на коляску не заработаешь.

Лото Сянцзы не походил на прежнего Сянцзы. О нем шла дурная слава. Выхватив пассажира из-под носа у другого рикши, он слышал, как вслед ему несутся проклятья, но не отвечал, а старался поскорей убежать. «Я никогда не поступал так бессовестно, – думал он. – Эх, если бы не коляска!» Он, казалось, готов был у всех просить прощения, но боялся в этом признаться даже самому себе. На стоянках или в чайных он часто встречал недружелюбные взгляды рикш. Ему хотелось все объяснить, но сдерживала их холодность. Он не пил, не играл в карты, не любил судачить, и рикши чуждались его, а он замыкался в себе и молчал.

Постепенно ощущение неловкости уступило место наглости. День ото дня Сянцзы становился все злее. Рикши смотрели на него с укором, но ему было наплевать. С каким сочувствием его встретили, когда он возвратился после всех своих злоключений! Теперь все его презирали. Это задевало Сянцзы. Даже в чайной он сидел один перед своим чайником и один пересчитывал на стоянках заработанные медяки, еле сдерживая закипавшую злобу. Он не собирался драться с рикшами, хотя и не боялся потасовок. Рикши тоже не боялись, но связываться с Сянцзы? В одиночку его не одолеешь, а идти скопом на одного – нечестно.

Сянцзы решил не давать воли гневу. Вот он приобретет коляску, и все уладится, он почувствует себя свободнее, не надо будет волноваться из-за платы за прокат, перехватывать пассажиров и обижать собратьев. Рассудив так, он посматривал на рикш спокойно, словно хотел сказать: «Поживем – увидим, кто был прав».

Зря только он так надрывался. Еще не оправившись после болезни, сразу впрягся в работу. Он старался побороть слабость, не отдыхал, но усталость давала себя знать. Вся надежда была на то, что во время бега он пропотеет, и ломота в теле пройдет. В еде он себе не отказывал, но и не позволял ничего лишнего. Он сильно похудел, но утешался тем, что высок ростом и мускулист. А значит, и выносливее других. Ему не приходило в голову, что именно поэтому и есть он должен больше.

Хуню не раз ему выговаривала:

– Если ты, дурная башка, и дальше будешь так бегать – захаркаешь кровью! Пеняй тогда на себя!

Она говорила так из самых добрых побуждений, но дела его шли неважно – где уж тут заботиться о здоровье?!

– Если я не буду так бегать, мне никогда не купить коляски! – вскипел он однажды, злобно уставившись на Хуню.

На другого Хуню орала бы добрых полдня, но с Сянцзы была покладиста и терпелива, поэтому сказала:

– Не все сразу делается, и ты не железный! Отдохнул бы день-другой!

Сянцзы не обратил внимания на ее слова, и Хуню добавила:

– Как знаешь! Протянешь ноги – сам будешь виноват!

Лю Сые тоже был недоволен. Сянцзы выезжал рано, возвращался поздно, а это не шло коляскам на пользу. Конечно, это дело рикши, когда начинать и заканчивать работу, но если все будут лезть из кожи вон, коляски наверняка износятся на полгода раньше. Ни одна вещь такого не выдержит. Кроме того, у Сянцзы совсем не оставалось времени ухаживать за колясками хозяина. Старик хмурился, но молчал.

Сдавая коляску, хозяин не ограничивал рикш во времени – так было принято. Приводить коляски в порядок не входило в обязанности рикш; это делалось но доброй воле, а потому Лю Сые, дорожа своей репутацией, не мог выказывать Сянцзы недовольство. Но оно затаилось в его глазах и в уголках крепко сжатых губ. Бывало, ему хотелось просто выгнать Сянцзы, но он сдерживал себя из-за дочери. Хуню нравился этот неотесанный малый – так что лучше не вмешиваться. Дочь-то у него одна! Мужа ей уже не найти. Не лишать же ее единственной Радости!

Говоря по совести, Лю Сые не стремился выдать дочь замуж, Хуню была нужна ему самому, поэтому он чувствовал себя перед ней виноватым и немного побаивался. Он, никогда ничего не страшившийся, на старости лет стал бояться собственной дочери! Его мучила совесть, и он старался себя успокоить. Раз он кого-то боится, значит, не такой уж пропащий человек, и после смерти ему не грозят страшные кары. В общем, из-за дочери он не мог выгнать Сянцзы. Это вовсе не значило, что он во всем ей потворствует. Выдавать ее замуж за этого неотесанного дурня он, конечно, не собирался! Хотя догадывался, что дочь имеет на Сянцзы виды. Сам парень, похоже, этого и не подозревал. На всякий случай старик был начеку, но раньше времени огорчать дочь не хотел.

Сянцзы не замечал, что хозяин сердится, у него просто не было на это времени. И если он мечтал покинуть «Жэнь-хэчан», то вовсе не из-за Лю Сые – просто ему хотелось найти постоянное место. Надоело возить кого попало, отнимая чужой заработок и вызывая всеобщую ненависть. Кроме того, он никогда не знал, сколько заработает; сегодня больше, завтра меньше, трудно было рассчитать, когда наберется нужная сумма. А ему так хотелось знать точно. Пусть у него пока немного денег, главное – каждый месяц откладывать определенную сумму, тогда будущее обеспечено. В жизни все должно быть ясно и определенно.

После долгих поисков Сянцзы нашел постоянное место. Но оно не пришлось ему по душе. На этот раз он нанялся к Янам. Господин Ян был шанхайцем, одна его жена – северянка, уроженка Тяньцзиня, другая – южанка, из Сучжоу. Господин и обе госпожи, хоть и говорили на разных диалектах, наплодили бог знает сколько детей!

В первый же день Сянцзы сбился с ног. Ранним утром он повез жену-северянку на рынок за продуктами. Возвратившись, стал развозить господских детей: одних в среднюю школу, других – в начальную, третьих – в детскую группу. Школы разные, возраст разный, физиономии разные, но все отпрыски Яна были одинаково несносны, особенно когда сидели в коляске. Даже самые спокойные вертелись, как обезьяны! Развез детей, вези на службу господина. Вернулся домой – доставь вторую госпожу на рынок, а потом к родственникам, а потом к знакомым. Не успел вернуться – надо везти детей к обеду. После обеда снова в школу. Теперь как будто можно и поесть, но госпожа на своем тяньцзиньском диалекте приказала ему натаскать воды. Питьевую воду доставляли Янам на дом, для стирки обычно носили слуги. Это не входило в обязанности Сянцзы, но, чтобы не портить отношений с хозяевами, он не отказывался. Не говоря ни слова, Сянцзы наполнил водой чан, ведра и только собрался поесть, как вторая госпожа послала его за покупками.

Госпожи не ладили между собой, но в управлении домом придерживались единых взглядов: не давали слугам ни минуты покоя, даже поесть. Сянцзы этого не знал, подумал, что просто выдался такой суматошный день, и по дороге купил себе несколько лепешек. Деньги он любил больше жизни, но ради коляски следовало поберечь здоровье.

Не успел Сянцзы вернуться с покупками, как первая госпожа приказала ему подмести двор. Господа одевались красиво, очень заботились о своей внешности, но комнаты и двор напоминали свалку. Сянцзы не терпел грязи и взялся за уборку, забыв о том, что это не его дело. Убрал двор, и тут же ему велено было подмести в комнатах. Сянцзы не перечил, только удивился, как могли эти с виду приличные и красивые дамы развести у себя такую грязь! После уборки вторая госпожа вручила ему годовалого чумазого дьяволенка. Сянцзы не знал, что с ним делать. Бывало, он брался за всякую работу, но нянчить детей не приходилось. Он крепко и вместе с тем бережно держал маленького господина, боясь, как бы тот не выскользнул из рук. Сянцзы был весь в поту. Он попытался отдать это сокровище большеногой деревенской служанке Чжанма, но та встретила его бранью.

В доме Янов прислуга держалась не больше трех – пяти дней. Господа считали слуг домашними рабами и драли с них три шкуры, – иначе за что платить? Только Чжанма жила в доме уже шестой год. Лишь потому, что сама могла обругать кого угодно. Как только ее задевали, она тут же разражалась потоками брани. Ехидство господина Яна, бойкий язычок первой госпожи и трескотня второй меркли перед руганью разъяренной Чжанма, и господа чувствовали, что перед ними достойный противник.

Сянцзы вырос среди вежливых северян и очень не любил, когда ругались без всякого повода. Он не посмел ударить Чжанма – порядочный человек не бьет женщин, и не стал отвечать на ругань. Он в упор посмотрел на Чжанма, да так, что она почувствовала опасность и замолчала. Как раз в эту минуту первая госпожа приказала Сянцзы ехать за детьми в школу. Он поспешил отдать ребенка второй госпоже. Та приняла это за оскорбление и обругала его последними словами. Первая госпожа была недовольна, что он нянчится с ребенком второй госпожи, и в свою очередь тоже напустилась на Сянцзы. Сянцзы оказался под перекрестным огнем. Он схватил коляску и умчался, рассердиться и то не успел. Ему никогда не случалось бывать в подобных переделках, с непривычки даже кружилась голова.

Когда он доставил одного за другим всех детей, поднялся галдеж, какого не бывает и на рынке. Женщины ругались, дети ревели – во дворе творилось что-то невообразимое, как у театра после спектакля. Хорошо, что Сянцзы надо было ехать за господином Яном, и он быстро покинул двор. Уличный шум показался ему ласковым шепотом.

Лишь часам к двенадцати ночи Сянцзы смог перевести дух. Он сильно устал, голова трещала. Все в доме Янов, и старые и малые, наконец угомонились, а в ушах Сянцзы все еще стояла разноголосая брань, словно рядом прокручивали сразу несколько патефонных пластинок.

Не в силах ни о чем думать, он решил лечь спать. Но когда вошел в свою каморку, сердце сжалось и сон как рукой сняло. Каморку разделяла пополам дощатая перегородка, в каждую половину вела отдельная дверь. В одной половине жила Чжанма, другую отвели для Сянцзы. Лампы не было, в крохотное оконце проникал тусклый свет уличного фонаря. От земляного пола отвратительно пахло сыростью и пылью, ничего кроме топчана в каморке не было. Да и как на нем спать? Вытянуть ноги нельзя, упрешься в стену. А спать полусидя или свернувшись калачиком Сянцзы не привык. Он поставил топчан наискосок, – правда, ноги будут свисать, но ничего, перебьется. Сянцзы принес постель, устроился кое-как, но долго не мог уснуть. Он старался не открывать глаз, уговаривал себя: спи, завтра рано вставать! Кормят плохо, работа тяжелая, – пусть, но, может быть, хозяева часто устраивают банкеты, приглашают гостей, играют в карты… Зачем ты сюда нанимался? Разве не ради денег? Лишь бы побольше платили, все стерпишь.

Он почти совсем успокоился, перестал ощущать скверный запах. Незаметно Сянцзы уснул. Он почувствовал, как его кусают клопы, но был не в силах даже пошевельнуться. Прошло два дня. Сянцзы словно окаменел, все стало ему безразлично. На четвертый день пришли в гости две дамы. Чжанма быстро приготовила карточный столик. Словно весенний теплый ветерок повеял в душе Сянцзы. Началась игра. Чжанма прислуживала гостям, и всех детей поручили заботам Сянцзы. Ему быстро надоела эта шумная орава, но, украдкой заглянув в комнату, он увидел, как первая госпожа деловито собирает выигрыш, и подумал: пусть у нее скверный характер, но она, должно быть, знает, что в таких случаях нужно и слуге подкинуть три-четыре мао. Ради чаевых он решил быть терпеливым с этими мартышками и относиться к ним, как к маленьким господам.

Когда игра кончилась, госпожа велела Сянцзы отвезти гостей. Обе гостьи заволновались: они хотели ехать домой вместе. Пришлось искать еще одну коляску. Сянцзы крикнул рикшу. Первая госпожа, шаря в карманах, орала во все горло:

– Что вы, что вы, мои дорогие! Приехали к нам, да еще платить за проезд! Удобно ли вам? Хорошо ли разместились?

Наконец госпожа вытащила один мао.

Сянцзы видел, как дрожали ее руки, когда она отдавала деньги.

Сянцзы отвез гостей и принялся помогать Чжанма убирать, время от времени поглядывая на госпожу. Та приказала Чжанма принести кипяченой воды и, когда та вышла, протянула Сянцзы один мао:

– На, чего глаза пялишь!

Сянцзы побагровел, выпрямился во весь рост – голова его едва не коснулась балки. Схватив монету, он швырнул ее в заплывшее жиром лицо госпожи:

– Плати за четыре дня!

– Чего разошелся? – заверещала госпожа, но, взглянув на Сянцзы, умолкла.

Она выдала ему деньги за проработанные дни. Он бросил постель на сиденье коляски и покатил ее. Вслед ему неслась ругань.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ | Рикша | ГЛАВА ШЕСТАЯ