home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


13

Когда я вернулся в отель, позвоночник превратился в раскаленный добела столб. Левый глаз заплыл: Быку все-таки удалось ткнуть пальцем, а голова болела от неестественных вращательных движений, которые я совершал в попытке спасти ухо.

Проходя мимо стойки администратора, я показал ключ. Да, я уже зарегистрирован, так что, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов. Пожилая женщина равнодушно кивнула и вновь погрузилась в чтение. Я старательно поворачивался к ней правым боком, и страшный глаз она не заметила.

Для приличия постучавшись, я открыл дверь.

Девушка сидела на кровати, но, увидев мое лицо, вскочила.

— Что случилось? — пролепетала Мидори. В голосе было столько волнения и тревоги, что мне даже полегчало.

— На моей квартире устроили засаду, — пояснил я и, скинув пиджак, без сил опустился на кушетку. — В последнее время мы с вами пользуемся бешеной популярностью.

— Мне не нравится ваш глаз, — проговорила Мидори. — Давайте приложим лед!

Растянувшись на кушетке, я пожирал девушку глазами. На ней джинсы и темно-синяя толстовка; значит, в мое отсутствие пробежалась по магазинам; волосы собраны в хвост, позволяя мне любоваться изящными плечиками, осиной талией, чувственной линией бедер. Боже, да я изнываю от желания, даже боль в спине отпустила. Ничего тут не поделаешь... Любой солдат, хоть раз рисковавший жизнью, расскажет то же самое: после боя всегда нужна женщина.

Вернулась Мидори со льдом и махровым полотенцем. Острая боль пронзила позвоночник, но возбуждение не проходило. Опустившись на колени, девушка приложила лед к заплывшему глазу и пригладила мне волосы. Черт, лед лучше приложить совсем к другому месту!

Она помогла мне прилечь на кушетку, и, остро чувствуя ее близость, я закусил губу.

— Больно? — спросила Мидори; ее прикосновения тут же стали еще нежнее и осторожнее.

— Нет, все в порядке, просто один парень поранил мне спину. Думаю, ничего серьезного.

Какие теплые у нее руки! Боясь пошевелиться, я словно примерз к кушетке. Надеюсь, Мидори ничего не замечает...

Лед таял, и девушка решила добавить новые кубики. Я потянулся, чтобы помочь, и так получилось, что моя ладонь накрыла ее тонкие, сжимающие полотенце пальчики. Теплая кожа и лед — ощущения незабываемые!

— Как хорошо! — простонал я, и Мидори не спросила, что я имею в виду: лед или ее руку. Да я и сам не понимал.

— Вас долго не было, — чуть слышно проговорила она. — Я не знала, что делать, и хотела позвонить вам. А потом решила, что вы заодно с парнями, которые прятались в моей квартире, и пытаетесь втереться в доверие.

— Наверное, на вашем месте я бы так же подумал.

— Я уже не знала, на что решиться, но тут вернулись вы...

Я посмотрел на перепачканное полотенце.

— Ничто не действует так отрезвляюще, как кровь...

— Верно. Знаете, я все вспоминала, как сильно вы пнули того парня в фойе, — у него все лицо было в крови. Наверное, если бы не это, я бы воспользовалась вашим отсутствием и ушла.

— Значит, хорошо, что я разбил ему голову!

Засмеявшись, Мидори прижала полотенце к моему глазу.

— А что-нибудь поесть вы, случайно, не купили? Умираю от голода!

Девушка протянула мне большой бумажный пакет.

— Вот, посмотрите.

— Здорово! Дайте мне пару минут, и я расскажу, что случилось, — попросил я, набрасываясь на рисовые шарики, фаршированные яйца и овощи. А теперь сок, мой любимый апельсиновый. Вкусно, словами не передать!

Расправившись с едой, я сел, чтобы лучше видеть ее глаза.

— В моей квартире караулили двое. Одного я знаю — шестерка из ЛДП по имени Бенни. Оказалось, он связан с ЦРУ. Вам это что-нибудь говорит? Может, ваш отец работал на ЦРУ?

Девушка покачала головой:

— Нет, папа никогда не упоминал ни Бенни, ни ЦРУ.

— Ладно. Второй оказался кендоистом и имел при себе палку, по сути, боевой жезл. Как его зовут, я не знаю.

Мне удалось заполучить их сотовые. Может, что-нибудь выясним...

Потянувшись за пиджаком, я тут же скривился от страшной боли в спине. Вот они, сотовые, в нагрудном кармане. Оба маленькие, тонкие, «раскладушки» самой последней модели.

— Бенни сказал, ЦРУ нужен диск. Тогда зачем они пришли за мной? Боятся, что я что-нибудь вам скажу? Каким-то образом им помешаю?

Открыв телефон кендоиста, я нажал на кнопку повтора. На экране высветился номер.

— С этого и начнем. Узнаем, кому он звонил. Самые интересные номера наверняка запрограммированы на быстрый набор. У меня есть друг, очень надежный, который поможет нам разобраться.

Я заставил себя подняться с кушетки.

— Придется менять отели. Задерживаться слишком долго нельзя: мы не должны выделяться на фоне остальных посетителей.

— Да, пожалуй, — улыбнулась Мидори.

Мы переехали в соседний отель, который назывался «Марокко» и был декорирован в восточном стиле: толстые ковры, кальяны, полупрозрачные шторки и только одна кровать. Еще одной ночи на кушетке моя спина не выдержит.

— Сегодня ваша очередь спать на кровати, — словно прочитав мои мысли, заявила Мидори. — В вашем состоянии кушетки противопоказаны.

— Нет, что вы, — смутился я. — Все в порядке.

— На кушетке лягу я, — мягко, но настойчиво проговорила девушка.

Пришлось согласиться, однако спал я все равно неважно. Снились джунгли южного Лаоса, где мы удирали от отряда Народно-освободительной армии. Получилось так, что я оторвался от своей группы и заблудился. Пытаясь запутать следы, я попал в окружение лаосцев. Все, теперь меня поймают и будут пытать. Вдруг неизвестно откуда появилась Мидори и протянула пистолет. "Боже, сделай же что-нибудь! Пыток я не вынесу! Спаси меня, спаси моих монтаньяров[5]!"

Я резко сел, сна как не бывало. Нужно набрать в легкие побольше воздуха. «Спокойно, это только сон». Откуда в номере Клёвый Чокнутый? Всё, галлюцинации начались.

Лицо мокрое, неужели щека снова кровоточит? Нет, это слезы. С каких пор я плачу во сне?

Полная луна наполняет комнату призрачным светом. Мидори сидит на кушетке, прижав колени к груди. Призраки исчезли.

— Страшный сон? — сочувственно спросила она.

Я осторожно похлопал себя по щекам.

— Давно не спите?

— Не знаю, — пожала плечами она. — Вы метались в постели.

— Я ничего не говорил?

— Нет. Боитесь сказать во сне что-то лишнее?

Как странно: часть лица Мидори освещена луной, а другая в тени.

— Да, — признался я.

— Что это был за сон?

— Не помню. Какие-то разрозненные картинки.

Карие глаза прожигали насквозь.

— Хотите, чтобы я вам доверяла, а сами на откровенность не идете...

Я начал было отвечать, но внезапно разозлился и вышел в уборную.

К черту! К черту ее дурацкие вопросы! К чему мне эта девчонка? Чертов Хольцер знает, что я в Токио, даже адрес вычислил. У меня самого проблем выше крыши!

Все дело в этой пианисточке, нутром чую. Наверняка папаша ей что-нибудь сказал или у нее есть то, что искал взломщик. Неужели не догадывается, что это может быть?

Вернувшись в комнату, я тут же приступил к допросу:

— Мидори, постарайтесь вспомнить. Уверен, отец вам что-то передал или рассказывал...

На лице искреннее удивление.

— Говорила же я вам, нет, ничего подобного.

— Дело в том, что те люди уверены: то, что им нужно, у вас.

— Послушайте, если хотите осмотреть папину квартиру, могу устроить. Там все осталось, как было при нем.

Взломщик ничего не нашел. Тацу, самый дотошный детектив во всем Кейсацучо, тоже вернулся ни с чем. Еще раз осматривать квартиру ни к чему, и почему-то это предложение меня еще больше разозлило.

— Не поможет. А ЦРУ и липовые полицейские, что же они ищут? Диск? Ключ? Уверены, что у вас ничего нет?

— Да, уверена, — густо покраснев, сказала Мидори.

— Но вы хотя бы попытайтесь вспомнить, ладно?

— Нет, не ладно! — вышла из себя девушка. — Как я могу вспомнить, если не знаю, о чем речь!

— Тогда почему вы уверены, что у вас нет того, что они ищут?

— Зачем вы так со мной?

— Потому что чувствую себя идиотом! Меня пытаются убить, а я даже не знаю, за что...

Мидори вскочила на ноги.

— А мне каково? Думаете, мне все это нравится? Я ничего не сделала и понятия не имею, чего от меня хотят!

Я медленно выдохнул, пытаясь обуздать свой гнев.

— Они думают, что у вас этот чертов диск или вы знаете, где он спрятан.

— Ну сколько можно повторять: ничего я не знаю!

Мы стояли, буравя друг друга презрительными взглядами.

— На меня вам плевать! Только и думаете, что о диске...

— Это не так!

— Очень даже так! Все, надоело! Я даже не знаю, кто вы...

Схватив сумку, девушка стала запихивать в нее свои вещи.

— Послушайте, Мидори... — начал я. — Послушай, черт тебя подери! Не наплевать мне на тебя, поняла?

— Ну конечно! Сам фактически сказал, что мне не доверяешь... Думаешь, я тебе верю? Ничего я не знаю, понял? Ни-че-го!

Я вырвал у нее сумку.

— Ладно-ладно, я тебе верю!

— Черта с два! Отдай мои вещи! Отдай, слышишь?

Увидев, что я спрятал ее драгоценную сумку за спину, Мидори сначала застыла от изумления, а потом начала колотить меня в грудь. Я схватил ее за плечи, чтобы хоть как-то защититься от острых локтей.

Позднее я не мог вспомнить, как все случилось. Мидори нападала — я оборонялся. Вот она совсем близко, и чувствуется дурманящий запах ее тела... В следующую секунду мы слились в бесконечном поцелуе.

Мы занимались любовью на полу, никакой нежности, наоборот, срывали друг с друга одежду и урчали, как садомазохисты.

Когда все было кончено, я стянул с постели покрывало, и мы долго сидели, прижавшись друг к другу.

— Хорошо, — протянула Мидори. — Гораздо лучше, чем ты заслуживаешь.

Я все еще не мог прийти в себя. Да, давненько у меня не было такого секса...

— Обидно, что ты мне не доверяешь!

— Мидори, дело не в этом, просто... — начал я и осекся. — Я тебе верю, извини, что был слишком резок.

— Я имела в виду твой сон.

В отчаянии я закрыл лицо руками.

— Не могу, просто не могу... — Никакие слова не способны передать эту боль. — Не могу об этом говорить. Те, кто там не был, не способны понять...

Аккуратно убрав мои руки с лица, Мидори поднесла их губам. Ее тело мерцало в лунной дымке, и мне почудилось, что с небес спустился ангел.

— Тебе нужно выговориться, — промолвила она. — Пожалуйста, расскажи, что тебя мучает.

Я посмотрел на кровать: в призрачном свете сбитые простыни казались частью лунного пейзажа.

— Мама... она была католичкой и в детстве часто брала меня в церковь. Отцу все это не нравилось, но исповеди я не пропускал, рассказывая обо всех своих проделках, драках, ненависти и одиночестве. Сначала это было пустой бравадой, а потом вошло в привычку... Все это было до войны. А на войне... о таком ни на одной исповеди не расскажешь.

— Нельзя же держать все в себе... Воспоминания отравляют твою душу!

Мне действительно захотелось выговориться. Но если Мидори испугается и отвернется?

Нужно принять какое-то решение. О ее отце я, естественно, умолчу, зато расскажу кое-что пострашнее.

Когда я заговорил, мой голос звучал на удивление спокойно.

— Тогда тебе придется услышать о зверствах, Мидори, настоящих зверствах.

Чудесная присказка, но девушка не испугалась.

— Я не знаю, что ты сделал, — тихо сказала она, — однако это было давно. В другой жизни.

— Какая разница? Ты не поймешь, и так даже лучше... — Я снова закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от собственного прошлого.

— Знаешь, иногда я собой даже гордился. Далеко не каждый способен воевать во вьетнамском тылу. Некоторые парни с ума сходили от страха, когда вертолет улетал, оставляя нас среди бескрайних джунглей. А мне все нипочем. Только во Вьетнаме я провел более двадцати операций, каждый раз рискуя жизнью, и сумел остаться невредимым.

Прослышав о моей отваге и живучести, командование сделало меня самым молодым командиром диверсионной группы в истории США. В моей группе все были братьями. Двенадцать человек, мы справлялись с целой дивизией вьетнамцев. Я знал, что никто из парней не сбежит, а они верили мне, как самим себе. Представляешь, что это значит для мальчишки, которого всю жизнь били и дразнили полукровкой?

Я заговорил быстрее, обращаясь к самому себе:

— Если чистишь «толчок», то рано или поздно испачкаешься в дерьме. От человека здесь мало зависит, это дело времени. Вот один из твоих ребят подорвался на противопехотной мине. Тело искорежено, ему не выжить, а ты берешь его за руку и пытаешься успокоить: «Держись, все будет в порядке!» Он кричит, умоляя прикончить, бьется в агонии и умирает, а ты разворачиваешься и уходишь.

Мы и сами ставили мины-ловушки: око за око, зуб за зуб, но что такое двенадцать человек против целой армии? Я терял людей, ставших мне братьями, и со дна души потихоньку поднималась отравляющая кровь ярость. Однажды я попал в деревню, где мог вершить правосудие: убивать и даровать жизнь по своему усмотрению. Это была зона открытого огня, где разрешалось стрелять по всему, что движется. По данным разведки, в деревне свили гнездо вьетконговцы, именно отсюда поставлялось оружие в южные районы джунглей. Вьетнамцы смотрят на тебя с ненавистью, и какой-нибудь шпингалет кричит: «Ты, янки, ублюдок вонючий!» И это после того, что сообщила разведка!.. А двумя часами раньше на мине подорвался еще один из твоих парней. Волей-неволей захочешь отомстить!

Я перевел дыхание.

— Если начнет тошнить, скажи.

Мидори молчала.

— Деревня называлась Ку-Лай. Всех жителей, человек пятьдесят — шестьдесят, включая стариков и детей, мы согнали в одно место. На их глазах спалили дома и перебили скот. Выплескивали гнев, очищали душу... Но она не очищалась!

Что делать с людьми? Я послал командованию радиограмму. Вообще-то радио пользоваться запрещалось: противник может запеленговать и обнаружить отряд. Однако что мне делать с людьми? Мы только что сожгли их деревню!

Ответ был предельно кратким: «Уничтожить!» Именно так нам приказывали: не убить, а уничтожить.

Устроить бойню? Но приказ есть приказ! И я как дурак переспрашиваю: «Кого уничтожить?» — «Всех». — «Но тут женщины и дети...» — «Всех уничтожить», — отвечает безымянный собеседник. «Могу я узнать ваше имя и звание?» — спрашиваю я, потому что понимаю, что не смогу поднять руку на ребенка неизвестно по чьему приказу. «Сынок, да ты в штаны наложишь от страха, если узнаешь мое звание. Ты в зоне свободного огня, так что делай, как приказано».

Я сказал, что не стану выполнять приказ, не проверив полномочий. Вскоре на связь вышли еще двое, представившиеся непосредственными командирами того парня. Один из них сказал: «Приказ отдан с ведома главнокомандующего вооруженными силами США. Выполняйте или попадете под трибунал».

Я передал приказ ребятам. Большинство из них отреагировали так же, как и я: удивились, но ослушаться не посмели. Запротестовали лишь некоторые: «Поднять руку на стариков и детей? Не может быть, не верю!»

У меня был друг, Джимми Кахоун, по прозвищу Клёвый Чокнутый. Сначала он слушал молча, а потом как рявкнет: «Вы, бабы! Слабаки несчастные! Уничтожить — значит уничтожить!» Потом повернулся к вьетнамцам и заорал: «Всем лечь на землю, быстро!» Сперва мы не поняли, что он собирается сделать, а Джимми не долго думая прицелился и — бам-бам-бам! — стал отстреливать одного вьетнамца за другим. Как ни странно, бежать никто даже не пробовал. Тут один из тех, кому не понравился приказ, не выдержал: «Что ты наделал, урод?!» В следующую секунду Кахоун застрелил того парня и всех, кто его поддерживал. И так хладнокровно, будто бил по мишеням в тире.

Я смотрел прямо перед собой и рассказывал, словно речь шла вовсе не обо мне.

— Если бы я мог повернуть время вспять, то наверняка постарался бы остановить бойню. Как мне жить с таким прошлым? Двадцать пять лет я прятался от своих воспоминаний. Но от себя никуда не уйти...

Повисла долгая пауза. Бедная девушка, представляю, что она сейчас думает! «Я переспала с монстром!»

— Зря ты мне об этом рассказал, — проговорила Мидори, подтвердив мои наихудшие подозрения.

— Может, лучше знать, с кем ты связалась? — пожал плечами я.

— Да я не о том! — покачала головой девушка. — Мне слушать было страшно, а ты все это пережил! Никогда не думала, что в войне может быть столько... личного.

— Ну, личного было хоть отбавляй — и для нас, и для вьетнамцев. За каждого убитого американца их награждали медалями. А за голову диверсанта давали премию, равную годичному жалованью офицера.

Мидори осторожно коснулась моего лица. В теплых карих глазах горело сострадание.

— Ты столько всего пережил!.. Даже представить не могла.

Я отстранился.

— Эй, ты еще самого интересного не слышала! Помнишь, я сказал, что, по данным разведки, та деревня считалась чуть ли не военной базой? Так вот, они ошиблись: мы не нашли никаких туннелей, никаких складов с оружием и боеприпасами.

— Но ты ведь об этом не знал...

Я пожал плечами.

— Мало того, вокруг Ку-Лай даже следов шин не было! Могли бы проверить, прежде чем устраивать бойню!

— Ты был молод и потерял голову от злости и страха.

В голосе Мидори столько неподдельной искренности!.. Ладно, пора возвращаться в настоящее.

— Помнишь, в «Цуте» ты сказал, что особой снисходительностью не страдаешь? Ты имел в виду это по отношению к себе?

Я припомнил наш разговор: Мидори собиралась о чем-то меня спросить, но передумала.

— Нет, вообще-то тогда я говорил о других, хотя, полагаю, это справедливо и по отношению ко мне.

Девушка медленно кивнула.

— В Чибе у меня была подружка Мика. Когда я училась в Нью-Йорке, она сбила маленькую девочку. Мика ехала с предельно допустимой скоростью, а малышка каталась на велосипеде и неожиданно выехала на дорогу. Ужасно, но ничего не поделаешь. Такое могло случиться с кем угодно!

Понять, к чему она клонит, несложно. Я давно это знал, еще до того, как меня отправили к психоаналитику. Доктор разложил душу по полочкам, а потом заявил: «Зачем винить себя в том, чего ты просто не мог предотвратить?»

Ясно помню наш разговор. Боже, как он старался вызвать меня на откровенность! Устав от его бредней, я спросил: «Док, а вам самому убивать случалось?» Он не ответил, и я вышел из кабинета. Что тот психоаналитик написал в докладной командованию, мне неведомо.

— Ты до сих пор работаешь на спецслужбы? — поинтересовалась Мидори.

— Косвенным образом да.

— Зачем? Разве ты не хочешь навсегда покончить с прошлым?

Я посмотрел в окно. Луна уже высоко, и ее волшебный свет больше в наш номер не попадал.

— Трудно объяснить, — неуверенно начал я и тут же отвлекся, залюбовавшись волосами девушки: длинные, мерцающие, похожие на дождь. — После Вьетнама я с трудом привыкал к жизни в Штатах. Некоторые вещи хороши только на войне, а для мирной жизни не подходят. Но ты к ним привык и изменить себя не можешь. Вот я и решил вернуться в Азию: ведь именно там ищут покоя мои призраки. И дело не в географии: я умею лишь воевать, я солдат, мое место на поле боя.

— Нельзя же воевать всю жизнь!

— Акула охотится, пока не подохнет, — слабо улыбнулся я.

— Ты не акула!

— Сам не знаю, кто я...

Мы долго молчали, и через некоторое время меня сморила дрема. Эх, пожалею я о своей откровенности, и не раз, но думать просто нет сил, тем более что сказанного не воротишь. А сейчас спать.

Боль в спине сделала сон прерывистым, и, поднимаясь на поверхность сознания, я был готов усомниться во всем, что случилось при лунном свете. Засыпая, я сражался с призраками еще ужаснее, чем те, о которых узнала Мидори.


предыдущая глава | Солнце для Джона Рейна | Часть вторая