home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1941 год, ноябрь. Ташкент

Нас поселили в особняке, который предоставил семье Горького писатель Лахути. Пока Екатерина Павловна Пешкова еще не приехала, я, Андрей Романович, Басов и Иван Николаевич Ракицкий жили в этом особняке. Пешковы жили у Веры Алексеевны Громовой, сестры Надежды Алексеевны. Андрей Романович заболел вскоре после нашего приезда. Не сразу распознал врач-узбек инфаркт. После приезда Екатерины Павловны Пешковой нас приютила Инна Ивановна Яковлева, врач-невропатолог. У нее собственный домик – две с половиной комнаты с удобствами: вода, канализация, бетонированный погреб. Яковлева уже двадцать пять лет живет в Ташкенте. Нам она дала одну комнату с окном, выходящим в сад, и довесок – совсем маленькую комнатку – Басову. Себе оставила одну большую комнату. Святая женщина! Веселая, быстрая и даже кокетливая.

Вскоре после нашего приезда появился Федор Пименович Бондаренко, один из режиссеров, работавших с Радловым и мной на слете пионеров в 1929 году и над меломимой Маяковского в цирке в 1930 году, – подружились тогда. Он директор Русского оперного театра в Ташкенте. Сразу же сказал мне: «Завтра подавайте заявление о зачислении вас главным художником театра». Через день я уже шла на службу. Театр в одном помещении с Узбекским театром оперы и балета. Играют в очередь – через день. Конечно, местные работники приняли меня в штыки. Выдержала.

…Для поддержания существования «рыночным» способом у нас нет достаточно денег, а менять или продавать нечего. Союз художников пайков не исхлопотал. Впоследствии два раза получал разрешение на экспедицию в Ферганскую долину за продовольствием; это поддержало художников, в их числе и нас, ненадолго.

…Первый поход Басова на Аллайский базар был странным. Пошел за курицей, рисом и помидорами, а вернулся смущенный с большим свертком – огромное старинное сюзане. Повесили на стену и голодные любовались. Это сюзане я недавно подарила моим друзьям Капицам – висит у них на даче на Николиной горе. Теперь, не голодная, опять любуюсь им.

Меня прикрепили после долгих хлопот к коминтерновской столовой; ношу оттуда в глиняном горшке из-под каши (Басов сделал конструкцию из веревок, чтобы удобно было нести и не проливалось) затируху – в кипятке заваренная ржаная мука, иногда блестки хлопкового масла. Хлеб получаем по карточкам черный.

…Когда мы переехали к Инне Ивановне, у Андрея Романовича второй инфаркт и воспаление легких. Устроили в больницу. Вот тут-то и начался для меня ад.

…Андрей Романович в больнице, у него бред – все ловит какие-то облака и хочет бежать. Его привязывают ночью веревками к кровати – уже двое больных выбросились из окна. Каждый день хожу его кормить – и опять театр. Ходила ночью в какое-то грязное логово, добыла сульфидин – медицинскую новинку – за золотые мамины часы.

Инна Ивановна Яковлева заведует нервно-психиатрическим диспансером и еще работает в больнице. Ее знают и уважают все в Ташкенте. Она помогает нам чем может.

…В Ташкент из Горького в декабре приехал А. Толстой с женой, ее матерью, секретаршей и домработницей. (Узбекское правительство заботливо встретило его – приготовили особняк с садом и роскошные пайки…) Как внимательно следил он за всем, что происходило на фронте и по всей стране, но, так же как и всегда, выполнял свой писательский план. И, конечно, как и везде, он быстро «обрастал» людьми. В самые тяжелые дни, каковы бы ни были известия с фронта, его ни на минуту не покидала уверенность в победе.

О литературном мастерстве он, видимо, не забывал ни при каких обстоятельствах и однажды, когда мы проходили с ним по мрачным в то время улицам Ташкента, вне связи с предыдущим разговором он, вдруг остановившись, сказал мне:

– Понимаешь, какое дело… свое первое «А» – мое, толстовское, – я сказал впервые, когда мне было уже сорок шесть лет.

Театр Толстой всегда очень любил. Ему удавалось иногда «дорваться» до участия в профессиональных спектаклях в качестве актера. Было очень забавно, как он однажды «рвался» даже в балет. Когда мы работали над постановкой «Эсмеральды», он говорил:

– Татьяна, будет невероятным свинством, если мне не дадут возможности участвовать в этом спектакле! Возьмите меня хоть на роль козы.

– Какой козы? – спросила Вечеслова.

– Ну а как же, неужели ты будешь Эсмеральда без козы? Никакого успеха у тебя не будет и не может быть! Гельцер – Эсмеральда в Большом театре в Москве всегда выходила с козой!

Конечно, просьба его была шуткой, но стремление участвовать в спектакле было искренним.

Летом в Ташкенте Республиканская комиссия помощи эвакуированным детям устроила концерт в помещении Театра оперы и балета. Толстой написал для этого вечера очень смешной политический одноактный скетч. Основные роли в нем играли: Раневская, Михоэлс, Абдулов и сам А. Н. Толстой. Концер прошел с огромным художественным и материальным успехом. К концу скетча по ходу действия Михоэлс и Толстой (они изображали плотников) должны были последними уходить со сцены, но, как рассказал Михоэлс, Толстой подошел к нему и шепнул умоляюще:

– Давай поиграем еще – не уйду со сцены, – тебе, может быть, уже надоело, ты актер, а я вот дорвался…

Михоэлс не мог отказать Толстому, и они что-то импровизировали, и очень смешили зрителей.


…Приехала Ленинградская консерватория. Вслед появились Михоэлс, Раневская, Ахматова, Ладыжников с дочерью, Всеволод Иванов с семьей, артистка Пугачева с мужем, академик В. П. Филатов, Константин Липскеров, Миронова и Менакер, Тышлер, Луговской и его сестра, Булгакова, Корней Иванович Чуковский; он опекал Валю Берестова[74] – поэта, которому лет четырнадцать, а может, двенадцать.

Корней Иванович часто заходит к нам. Басов иллюстрирует его «Айболита». Будут печатать отдельной книгой. Напечатали. Бумага ужасная, как промокашка, и многие иллюстрации Басова испорчены.

…К нам приходит Владимир Луговской, хочет читать свою новую поэму. Басов спрашивает: «Она длинна?» – «Да нет – четыре с половиной тысячи строк». Благодарим, отказываемся: некогда.

Когда я жила в 1963 году в ялтинском Доме творчества писателей, сестра Луговского Татьяна показала мне по дороге вниз в Ялту большой валун гранита, в котором замурована урна с сердцем Луговского. На стороне камня, выходящей на дорогу, вделана бронзовая доска с барельефом головы поэта, работа его друга скульптора. Такова была воля поэта, которую исполнила его вдова.

Знаменитая артистка Тамара Ханум, необычайно одаренная, умна, культурна, поехала на Дальний Восток с ансамблем обслуживать армию. Работая там, она просила расплачиваться с ней досками и бревнами (в Узбекистане – на вес золота, так как необходимы на постройку канала). Вернувшись в Ташкент с эшелоном этого груза, устроила в старом городе на площади «пир горой» для народа – плов, вино и ее песни и пляски. Потом говорили, что было больше тысячи человек. Вскоре получила звание народной артистки Узбекистана, и это по праву – народ оценил ее поступок.

…Балетмейстер театра Чекрыгин скоропостижно скончался в трамвае. Горюет жена, но пудель – больше.

…Привезла Андрея Романовича из больницы. Он еле живой, нужно особое питание. Басов выполняет живописные декорации в обоих театрах, да и я зарабатываю, но базар поглощает все, и не хватает… Пришлось нанять женщину для хождения на рынок и присматривать за Андреем Романовичем. Ему все хуже – заговаривается. Врачи, консилиумы – вероятно, напрасно. Он уже не встает, а по ночам видения – стонет и кричит, что толпа людей пробралась опять в комнату и угрожает ему – сидят на шкафах, везде… «Выгони, выгони!» – кричит… Передвигаю всю мебель – трудно (Басов часто всю ночь работает в театре). Андрей Романович благодарит, что «выгнала». Но это всего на несколько минут, и опять крик, опять отрываюсь от эскизов и передвигаю… И так три с половиной месяца!… Вызывают в Наркомпрос, пробирают – опаздываю сдавать эскизы. На меня кричит начальник театрального отдела. Говорю о болезни Андрея Романовича, а он: «Вы забываете, что война! Неужели если у директора оборонного завода заболеет жена, то завод прекратит делать танки?… Даю три дня на завершение эскизов». Он, конечно, был прав… Война! И я работала. Умер Андрей Романович без меня – я была в театре. Прибегаю – Басов дома, сообщает…

…Хоронить очень трудно, если не в общие ямы. Театр помог. Дали грузовик – кладбище далеко. Ничего не видела до ямы могилы.

Умер Андрей Романович 11 мая 1942 года. Через двадцать дней внезапно скоропостижно умер взятый на три дня в больницу для обследования Иван Николаевич Ракицкий – друг Горького и наш. Проглядели стенокардию…

Вскоре после смерти Андрея Романовича вместо соболезнующего письма прилетела из Алма-Аты мой друг – Вера Николаевна Трауберг. Когда несчастье, она всегда старалась помочь мне пережить и отвлечь. Удивительный человек!

Самые разнообразные болезни вдруг завладели мной – авитаминоз бросился на глаза: они болят, гноятся, белки залиты кровью. Попала к В. Н. Филатову, эвакуированному из Одессы, он и определил, что авитаминоз, а глаза здоровы. Филатов оказался страстно влюбленным в живопись – в доме, где его поселили, стены, двери и любая свободная плоскость покрыты его пейзажами и натюрмортами. Вокруг его дома в саду круглосуточные очереди слепых и больных глазами – со всех концов Советского Союза, даже из Владивостока – на прием к легендарному исцелителю. Многие устроили шалаши, а у некоторых палатки.

Вскоре я заболела двусторонним крупозным воспалением легких; болела два месяца, дальше – амёбным колитом. В небольших промежутках бросалась на работу в театре. Басов работал героически. Потом начал болеть и Басов. Ташкент нас не приветил. Да он ли? Так сложилось. Ведь война!

Январь 1943 года. Немцы разгромлены под Сталинградом. Голос Левитана по радио: «От Советского Информбюро…» – все более вселяет уверенность в нашей победе. Я и Басов сквозь болезни цепляемся за жизнь. Из знакомых уже уезжают в Москву кто «покрупнее»: А. Н. Толстой с женой, Михоэлс, Корнейчук, Ванда Василевская, В. В. Иванов с женой, Н. А. Пешкова…

…К нашей благодетельнице Инне Ивановне, у которой живем, возвращается сестра с двумя собаками. Понимаем, что надо выселяться. Я еще болею, и нужна комната с уборной в доме. Ищем – нет. С отчаяния пишу письмо Толстому. Прошу разрешить нам с Басовым временно жить в их большом особняке. Там осталась мать Людмилы Ильиничны, домработница и сын Марины Цветаевой. Толстой согласен. Информирует о нашем переезде Узбекский Совнарком. Переселяемся в «роскошь с уборной». Медленно выздоравливаю и начинаю опять работать в театре.

Уже апрель. Толстой сообщает, что в Московском театре Революции будут ставить его пьесу «Нечистая сила». Басов будет художником. Скоро вышлют нам пропуска из Главной милиции Москвы. Какое счастье – РСФСР! в Москву! Город, где я родилась. Впервые во мне проявляется узкий патриотизм.

В мае выезжаем. А где будем жить? Предполагали два варианта. Оказался третий: нас приютила в своей маленькой квартирке дорогой друг Липочка. Все, что нужно для обихода и хозяйства, она предоставила в наше распоряжение (у нас ни кола ни двора)… Мы знаем, что она это делает от сердца и в память Алексея Максимовича.

И я и Басов умеем работать, но быть «деловыми» не умеем – а хорошо бы! На первое время деньги будут от «Нечистой силы», а пока… мы научились жить «без», и нам не страшно. Проходим неизбежные формальности: прописка в Москве, переход из членов ЛОССХ, продовольственные карточки, ордера на одежду (мы совершенно пообносились). Сил маловато – в многое не углубляешься. Ведь еще продолжается война, но ежедневно сводки с фронтов окрыляют.


В конце пути | Портреты словами | Еще раз об Алексее Толстом