home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава двадцать пятая

Софью совершенно измотала дорога, и она уже не чаяла, когда же наконец они прибудут в Грушевку. Но когда вдали показались знакомые очертания, на душе у нее заскребли кошки. Она вспомнила, какой страшной и чужой была та Грушевка, из которой она так поспешно бежала.

«Ничего, теперь все пойдет по-иному, теперь все будет хорошо», – пыталась она побороть свои страхи и сомнения. Но это было совсем не просто. Одно дело отвернуться от общества, когда ты далеко, за тридевять земель, и никто не ткнет тебе пальцем в спину, никто не скажет злого слова, никто не смерит презрительным взглядом и не пригвоздит к позорному столбу. Когда она сломя голову убежала с Нелидовым, она понимала, что ее ждет, но только теперь стали вырисовываться омерзительные черты незаконного сожительства. Когда нужно постоянно врать, кривить душой или быть готовой к унижению и неприличностям, начиная от прислуги в гостинице до людей, которые раньше почитали за честь приложиться к ручке, теперь же они на порог ее не пустят.

По пути они несколько дней прожили в Петербурге. Пока Феликс бегал в издательства, Софья не сделала ни шагу из номера, боясь неприятных встреч. Единственный раз она покинула комнату, и Нелидов на извозчике довез ее до дома Толкушиных на Сергиевской улице.

Подруги встретились со слезами. Ангелина Петровна постарела и вся измучилась неизвестностью, потому что с ее мужа так и не было снято подозрение в убийстве ненавистной Кобцевой. Более того, следователь арестовал Тимофея Григорьевича и поместил его в дом предварительного заключения. Несмотря на собственные несчастья, Ангелина Петровна приняла живое участие в судьбе подруги, она уже знала о ее побеге. И, увы, совершенно не одобряла. Впрочем, теперь она не имела готовых рецептов семейного счастья и потому не посмела укорять подругу. У Толкушиной Софья пробыла недолго и поспешно вернулась в гостиницу. А на другой день она и Нелидов направились в Грушевку.


Когда Софья ступила на землю усадьбы, у нее закружилась голова от волнения. Каково-то ей тут будет? Станет ли этот дом ее настоящим домом, домом ее семейного счастья? Она подошла к крыльцу и радостно вскрикнула. На пороге в лучах последнего осеннего солнца грелся Зебадия.

– Зебадия! – закричала Софья. – Феликс, взгляни! Это же Зебадия!

Кот от ее возгласа привстал, потянулся, выгнув спину, и неспешно подошел. Понюхал подол платья, подумал, подумал и стал тереться об ее ноги.

– Узнал! Батюшки, он узнал меня! – Софья схватила кота на руки и прижала к себе. – Милый мой дружок! Да как же я рада увидеться с тобой!

Она трясла кота и плакала от умиления.

Слезы и радостные причитания последовали и после того, как в Грушевку, по просьбе Софьи, из Эн-ска прибыли Матрена и Филипп Филиппыч. Тут уж рыдания, охи и ахи раздавались по дому целый день. Матрена в себя не могла прийти от сознания того, что она снова со своей ненаглядной девочкой. Ведь вся душа изболелась, исстоналась, жаловалась нянька. И ведь никому не поплачешься, люди-то вокруг злые и до чужой беды охочие. Как вороны, ждут лишнего слова, чтобы потом разнести по всему городу и рвать на части, трепать за глаза несчастную сироту.

Когда Софья и Матрена остались одни, молодая женщина спросила настороженно:

– Как там поживает мой незадачливый супруг господин Горшечников?

– А что ему сделается-то! – махнула рукой нянька, точно муху перед собой увидела. – Погоревал, погоревал, да и успокоился. Съехал на квартиру, правда иногда забегает проведать да скушать чего-нибудь вкусного, на холостых-то харчах много не нажируешь! Придет да и сидит, душу тянет разговорами. Все пытается выведать, где вы да что вы. А я ни-ни!

– А что, в городе, поди, клеймят меня позором? – Софья сама боялась этого вопроса.

– Не без того. Все языки об тебя счесали, что и говорить. Я первое время из дому боялась нос высунуть, Филипп Филиппович по лавкам ходил за провизией, с него что возьмешь! – Матрена тяжело вздохнула. – Мелентий твой, конечно, завалящий супруг, но коли в церкви венчались… Да и этот писатель, все же вдовец, странный человек, непонятный. Как ты теперь будешь жить? Нехорошо это. Ох, нехорошо!

– Матрена! – Софья строго постучала пальцем. – Сделанного не изменишь. Я ошиблась, выходя за Мелентия, и теперь расплачиваюсь за эту ужасную ошибку. А с Феликсом мне очень даже хорошо, просто замечательно! И ты не грусти, все образуется!

– Дай-то бог! – Матрена все вздыхала. Но радость от того, что они снова вместе, пересилила страхи и опасения за дальнейшую судьбу Софьи.


Жизнь в Грушевке после возвращения хозяина потекла своим чередом. Размеренно, тихо, спокойно и радостно. Каждый день Нелидов и Софья встречали с мыслью о том, что они вместе. Феликс снова начал писать и по вечерам читал Софье написанное. Софья, хоть и была всего лишь провинциальной учительницей, тем не менее имела отличный вкус и большую начитанность. Она внимательно слушала Нелидова и иногда позволяла себе дельные замечания. Потом он попросил ее править тексты и переписывать набело. Таким образом, Софья стала частью не только его бытия, но и его творчества. Соединились не только их тела, но и их души. Софья не могла более ни о чем мечтать. Он посвятил ее в свою тайну, он сделал ее жрицей своей религии.

День между тем стал совсем короток. Уже рано топили печи и зажигали лампы по всему дому. Софья куталась в теплые шали, потому что из щелей старого дома нещадно дуло. Прежний хозяин дома, покойный дядюшка Феликса, выписал из Англии большую бронзовую ванну на ножках. Эту ванну наполняли горячей водой, и Софья могла часами наслаждаться теплом. Однажды, когда нега охватила все ее существо и глаза закрылись, Софья вдруг почувствовала некий толчок, движение. Открыла глаза и увидела Зебадию. Любимый кот, вновь обретя хозяйку, не отходил от нее ни на шаг. И вот теперь он решил присутствовать и при купании. Кот легко вспрыгнул на край ванны и замер. Замерла и Софья, лежа по горло в воде. Она уже приготовилась к тому, что животное поскользнется, упадет в воду и оцарапает ее с громким воем. Но кот грациозно двинулся по краю ванны и без помех обошел ее всю. После чего, потоптавшись немного, развернулся и двинулся в обратную сторону. Зебадия уверенно ставил одну лапу в белых носках перед другой, словно он шел не по скользкому влажному краю ванны, а по ровному паркету.

Матрена, когда пришла с полотенцами для барыни, только подивилась:

– Экий шельмец! Вот бесстыжая бестия! Пришел на куколку мою глядеть! – и брызнула на кота водой. Тот спрыгнул и уселся около печи.

Но Софья не прогоняла кота. Ее радовала его преданность. Нелидову пришлось смириться с тем, что зверь повадился спать вместе с хозяйкой. Впрочем, он и в Эн-ске часто ночевал не на своей подстилке, а в комнате Софьи. Когда в доме было холодно, он залезал под одеяло и вытягивался во всю длину вдоль тела Софьи. Его нежный мех приятно грел кожу. Под утро он принимался щекотать ее своими усами, тыкаться своей кошачьей мордой в лицо женщины на манер поцелуя, мурлыкать и урчать, устраиваясь на шее, груди или плече хозяйки. Иногда он забирался ей на голову и укладывался в пышных волосах, как в гнезде.

– Софья! Я ревную! Я не потерплю этого нахала на вашей груди! – кричал Нелидов. – А впрочем, тут хватит места нам обоим!


Незаметно пришла зима, и Грушевка утонула в снегах. Нелидов много работал и очень боялся, что Софья в этой глуши совсем заскучает.

– Друг мой! Признайся, ведь тебе должно быть тут скучно? – однажды спросил Феликс возлюбленную.

Та изумленно воззрилась на него:

– Вовсе нет! Нет, как ты мог подумать, что мне скучно с тобой! Ты для меня – целый мир! Мне никогда не было так интересно жить, как теперь! Мне не нужны другие люди, мне хватает впечатлений! Мне нужен только ты, ты для меня бескрайний океан! – И она с нежностью обняла его.

Феликс ласково похлопал ее по руке, но в душе у него не стало спокойнее. Если ты весь мир и безбрежный океан, то каким ярким должен быть этот мир и каким глубоким океан?


Однажды, встав довольно поздно, Софья в одиночестве пила кофе в столовой. Феликс рано уехал по делам. Принесли почту, она рассеянно перебирала газеты и прочую корреспонденцию. Вдруг взгляд ее замер. Письмо было адресовано ей. Но кто же мог ей написать? Разве Толкушина, но это не ее рука. Софья торопливо распечатала конверт.

«Мадам! Вы в большой опасности! Он все равно убьет и вас!»

Подпись отсутствовала. Руки Софьи задрожали, она судорожно сложила листок и быстро убрала. Свет померк, счастье споткнулось и покатилось в темный угол. Глаза деревянного дракона в гостиной сверкнули нехорошим огнем.


Глава двадцать четвертая | Сказочник | Глава двадцать шестая