home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава тридцать первая

Директор гимназии пил чай вместе со своей племянницей Гликерией. Девушка тревожно заглядывала в глаза дяде. Тот был хмур как никогда.

– Дядюшка, отчего вы невеселы нынче? Неужто инспектор едет по вашу душу?

– Иногда случаются вещи похуже визита инспектора, – последовал угрюмый ответ. – Когда речь идет о заведении для воспитания юных девиц, то моральный облик преподавателей заведения должен быть безупречен. А тут такое! – директор с досадой отодвинул чашку с чаем.

– Батюшки, да не томите же! – Гликерия вся изъерзалась на месте.

– Горшечникова жена бросила. Подруга ваша любимая, Софья Алексеевна, бежала, голубка, с любовником, прямо из собственного дома! – выпалил дядя, не в силах носить в себе этот ужасный секрет, который уже грязным пятном расползался по городу.

– Софья! Не может быть! – взвизгнула Гликерия, и чашка выпала из ее рук, чай разлился по скатерти. – Откуда вам знать, когда, с кем? – воскликнула изумленная Гликерия.

– Откуда, откуда! Сорока на хвосте принесла! – огрызнулся дядя. – Нынче спозаранок прибежал сам не свой Мелентий, как безумный. На уроки не пошел, больным от расстройства сделался. А с кем? Я так полагаю, уж не с тем ли таинственным господином, у которого они с подругой своей Толкушиной проживали летом.

– Бедный, бедный Мелентий! – запричитала Гликерия. – Какой для него удар! Какой позор! – От расстройства девушка не заметила, что поставила локоть прямо в чайную лужицу.

– Полно стенать! – Директор сердито пристукнул ложечкой по столу. – Подумай своей головой, если жена бежит от мужа через три месяца после свадьбы, то каков этот муж? А ведь ты сама на него заглядывалась, куры строила. Слава те, Господь отвел!

– Ах, дядя! Ну что вы такое говорите! Бедный, бедный Мелентий! – И она поднялась из-за стола.

– Ты куда собралась-то? Неужто утешать побежишь? – Девушка остановилась. – Погоди, пока нельзя. Надо посмотреть, что люди скажут. Одно дело, если жалеть будут и сочувствовать. Другое, если смеяться начнут. Тогда и над тобой заодно посмеются, так что охолони. Посиди-ка дома! Вот, скатерть испортила. А тетка твоя, покойница, к чему тебя приучала? К чистоте, к порядку! – сердито заворчал директор. – Нет, не отойдет пятно, не отойдет! Пропала скатерть!

Но Гликерия понимала, что вовсе не испорченная скатерть удручает дядюшку, а подпорченная репутация учебного заведения, которое он возглавлял уже много лет.


Горшечников и впрямь заболел. На новой съемной квартире, куда он поспешно перебрался, он сидел взаперти, как зверь в клетке. И куда пойдешь, если люди на улице только что пальцем не показывают на него! Смеются в спину, а некоторые так прямо в глаза. Убежала, стало быть, ваша драгоценная жена? От хорошего мужа жены-то не бегают! Ходил, ходил, выхаживал поди лет десять, женился, и вот результат! Это ли не посмешище всему городу!

А что еще обиднее, так это то, что и близкие друзья носа не кажут. Стыдно им небось с таким идиотом знаться! Как бы из гимназии не выставили вон, вот будет делов-то! Что же тогда делать? Неужто стреляться?

О!!!

От подобных мыслей у Горшечникова слезы катились градом. Но слезы слезами, а жить как-то дальше надобно. Из гимназии от директора прислали сердитую записку. Пришлось идти на службу. Бедный Мелентий, когда явился в первый день в класс, то чуть не провалился сквозь землю от испепеляющих и любопытствующих взглядов коллег и учениц. Он желал бы стать невидимым, плоским, прозрачным, только бы его не рассматривали и не обсуждали.

Однако время шло, и постепенно жалкий образ брошенного мужа перестал волновать окружающих. Мелентий вздохнул с облегчением и принялся думать, как ему жить дальше. Для начала надо решить – страдать или не страдать? Полагать, что это к лучшему, или лелеять свою обиду и баюкать нерастраченное чувство. Чувство? Какое чувство? Он и сам не мог объяснить, что он испытывал к беглянке. Страстной любви между ними никогда не было. Он долго ухаживал за ней. Мечтал, придумывал, а на самом-то деле между ними не было и искры подлинных чувств. Так, приятельство, приязнь. Но все же как обидно, как обидно! Как все пошло некрасиво! Вот если бы она ему призналась, что любит другого, то он тогда… Что тогда? Да бог его знает, что тогда делать! Стреляться, что ли, с разлучником? Экая глупость!

Да, положеньице. Ни муж, ни жених. Если жены теперь нет, как жениться снова? Ведь надобен развод. А это опять полосканье грязного белья на людях. И кто же его после этого на порог пустит в дом, где приличные девушки живут? Вернее, одна приличная девушка. Директор теперь на него волком смотрит. Опозорили они с Софьей учреждение. И директора тоже опозорили, ведь он был приглашен посаженым отцом. Гликерия его, Мелентия, теперь стороной обходит. Что ж, может, тогда и впрямь искать мимолетного утешения там, где законные узы Гименея совсем не требуются?

Только он успел подумать эдаким образом, как вскоре появилась Калерия Вешнякова. Она явилась под вечер, тайно, с черного хода, под густой вуалью.

– Друг мой, я долго думала о вас, но все не решалась нарушить ваше уединение. Ваши чувства оскорблены, вы одиноки, вы покинуты. Так не должно быть, кто-то должен протянуть вам руку помощи в дни величайших невзгод! – произнесла она трагическим голосом и широким жестом откинула вуаль. – Вот вам моя рука, рука преданного друга!

Но Горшечникову, истомившемуся без любви и ласки, нужна была не только рука мадам Вешняковой. Все прочие прелести тоже сгодятся. Он подхватил ее на руки и понес на диван.


С того дня жизнь злополучного Горшечникова обрела иные краски. Помимо черных и серых тонов появились оттенки цвета фуксии, сиреневые и лиловые, любимые тона новой пассии. Калерия обставляла свои визиты страшной таинственностью, это будоражило обоих любовников и подливало масла в огонь обоюдной страсти. Страшное напряжение последнего времени как-то вдруг покинуло Мелентия. Он почти успокоился и даже немного поправился. Во всяком случае из его взора исчезли затравленность и забитость, жизненные невзгоды отступили. Гликерия Зенцова, встречая прежнего воздыхателя на улице, учтиво и любезно с ним разговаривала, хотя и не предпринимала попыток к возобновлению прежнего близкого приятельства, боясь дядиного гнева. Теперь в ее ухажерах ходил почтовый чиновник, завалящий женишок, с Мелентием не сравнишь, да что поделаешь, коли иных нету?

Калерия и Гликерия, как и раньше, заглядывали друг к другу на чашку чая. Только теперь эти беседы стали совсем, совсем другими. О Софье и Горшечникове не говорили ни слова, хотя язык просто чесался. Перебирали всякие пустяки, но самого интересного, животрепещущего не касались. Калерия всячески делала вид, что ее это совершенно не интересует, и когда Гликерия ловко подходила к предмету общих раздумий, собеседница так же ловко уходила прочь, заводя разговор об иных материях. При этом весь вид Калерии Климовны говорил о величайшем довольстве, чрезвычайной радости и полноте жизни. Ее движения стали медленными и плавными, она только что не мурлыкала от удовольствия. Гликерия сразу поняла, что вечная соперница Вешнякова таки добилась своего, покорила Горшечникова, воспользовалась его несчастьем и слабостью. Гликерию распирали досада и любопытство. Она бог знает что отдала бы только за то, чтобы хоть одним глазком подглядеть в замочную скважину и убедиться в справедливости своих подозрений.

А Горшечников между тем принялся навещать Матрену Филимоновну. Да, его оскорбили в доме Алтуховой, да, его там не любили и даже, как он справедливо подозревал, презирали. Но несмотря на все эти неприятные обстоятельства, он неизменно ходил в этот дом даже теперь, когда Софьи там не было. Он приходил и со вздохами и нытьем принимался пить чай с плюшками или есть горячие блины со сметаной, которые сердобольная нянька неизменно ставила перед ним. Зачем он приходил, он и сам не знал. Так, ему казалось, легче переносить побег и измену жены. Матрена мало говорила с незваным гостем, иногда только поддакивала или качала головой. Ходит, и чего ходит? Одно слово, убогий!

Однажды, едва его скромное жилище покинула увядающая богиня любви Калерия Вешнякова, как снова послышался стук в дверь. Горшечников чрезвычайно удивился, так как в последнее время поток его визитеров почти иссяк. Он еще больше удивился, когда узрел на пороге совершенно незнакомого господина средних лет, высокого, элегантного, с бородой и красивыми пышными усами.

– Господин Горшечников, я полагаю? – осведомился посетитель и внимательно оглядел комнату.

Горшечникову сделалось не по себе.

– Да, я Горшечников. С кем имею честь разговаривать?

– Э… э… я Прудкин. Евдоким Михайлович Прудкин, из Петербурга.

– Вот как, – протянул Горшечников, не понимая, что надобно от него незнакомому Прудкину.

– Дозволите присесть?

– Извольте.

Гость сел и закинул ногу на ногу с видом величайшего спокойствия и уверенности, чего Горшечникову всегда недоставало в жизни.

– Я к вам по делу, и делу весьма деликатного свойства. Я слышал, что от вас сбежала жена, – начал гость.

От подобного бесцеремонного вступления Горшечников чуть не подпрыгнул на месте.

– Не думал, сударь, что моя прискорбная история стала столь широко известна, что даже докатилась до столицы! – ответил он с досадой.

– Вовсе нет, там она никому не известна, кроме меня. А мне она известна только по той причине, что господин, с которым исчезла ваша супруга, обокрал меня самым нечестным образом. Он должен мне немалую сумму, и я намерен разыскать его, где бы он ни находился. Я совершенно случайно в доме своих знакомых Толкушиных, ведь вы, вероятно, знаете Толкушиных, – гость слегка наклонился к собеседнику, – так вот из уст Ангелины Петровны услышал о том, что Софья Алексеевна Горшечникова бежала с господином Нелидовым. А именно он и есть мой должник. Я долго их искал, да без толку, а потом подумал, что, может быть, и вы заинтересованы в поимке беглецов?

– К чему мне это? – вытаращился Горшечников.

– Как к чему? – искренне подивился гость. – Неужели порок не будет наказан, неужели вы позволите марать ваше доброе имя, в то время когда они предаются разврату и похоти?

– Сударь, я думал о чем-то подобном, но мне кажется, что сделать что-либо чрезвычайно сложно.

– Ничего сложного нет в том, чтобы заставить негодяев и развратников отвечать за свои богомерзкие поступки! – провозгласил гость. – Если вы поможете мне в их поиске и поимке, я помогу вам с процессом против вашей жены и моего грабителя!

– Но как же я смогу? – растерялся Горшечников. – Что же мне делать?

– Вы по-прежнему вхожи в дом своей жены? Там остались родственники?

– Там только старая нянька и ее муж, они у Софьи в услужении. Я действительно иногда там бываю. Чай пью, холостяцкая жизнь, знаете ли, совсем допекла.

Горшечников словно оправдывался перед посторонним человеком. Вот, мол, из дома взашей вытолкали, а снова лезет и лезет. А что делать, если и податься некуда? Там, может, и осталось хоть какое-то тепло!

– Вот и славно! Вот и ходите туда, пейте чай да слушайте, смотрите на почтовые конверты, адреса запоминайте.

Мелентий все еще не понимал, куда клонит гость.

– Глядишь, и узнаете, откуда наши беглецы весточку прислали. А если узнаете, дадите мне знать. А там я их уже не упущу!

– Да… неловко как-то! – засомневался Мелентий.

– Вы смешной человек! – прищурился гость. – Вас опозорили, а вы церемонии разводите! Однако, если вам мое предложение не по душе, я откланиваюсь!

Гость встал и двинулся к двери.

– Я еще ночь пробуду в вашей гостинице и завтра возвращаюсь в Петербург. Надумаете, милости прошу!

Надо ли говорить, что после ухода загадочного незнакомца Мелентий остался в совершенно расстроенном состоянии чувств. Конечно, было бы совершенно справедливо найти и наказать Софью и ее любовника. Но вынюхивать, следить? Нехорошо! А ей хорошо было так с ним поступить? Нежится небось в постели, смеется над ним! Всегда за дурака его держала! Нет, настал час, пора защищать свою честь. Пусть и она получит свою долю позора!

Уже было очень поздно, часов одиннадцать, когда Горшечников оказался в маленькой гостинице Эн-ска. Коридорный указал ему номер Прудкина. Горшечников постучал. Ждать пришлось долго. Он снова постучал. Наконец раздалось шуршание и дверь распахнулась. Мелентий вошел в номер, который поразил его своей убогостью и затхлостью. Он спешно сообщил Прудкину о своем согласии. Тот зевал и запахивал халат, видно уже собирался ко сну. Договорились, что Горшечников пошлет письмо до востребования в Петербург, с тем и распрощались.

Мелентий вышел на улицу и остановился. Ему было неприятно, мерзко, словно он случайно съел червяка или проглотил муху. Но помимо гадкого ощущения его не покидало тревожное чувство, что он что-то такое увидел, непонятное, необъяснимое. Оно свербело и не давало покоя. Что-то определенно было не так, но вот только что, что?


Глава тридцатая | Сказочник | Глава тридцать вторая