home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава тридцать шестая

Сердюков вошел в темный кабинет и некоторое время даже постоял в нерешительности – ничего не было видно. Сумрак царил вокруг, и вдруг в углу что-то зашуршало.

– Барин, дозвольте лампу принести, а то ведь хоть глаза коли! Неудобно же, гость! – просипел лакей.

– Неси, – раздалось из угла.

Голос звучал безучастно и равнодушно. Лакей поспешил принести лампу, и ее неровный свет выхватил из темноты силуэт хозяина дома. Землистого цвета лицо, многодневная щетина, черные круги вокруг глаз, нервные дрожащие руки.

Сердюков еще раз представился, не вполне уверенный, что лакей доложил правильно.

– Полиция? – переспросил Нелидов, как будто до этого он и вовсе не осознавал, что к нему явился посторонний человек. – Это славно, это просто замечательно! – И он рассмеялся диким неприятным смехом.

Сердюков многое перевидал на своей службе, но смехом его встречали не часто.

– Полиция – это очень кстати! – Хозяин наконец вылез из своего угла и протянул гостю обе руки, сложенные вместе. – Вот, вяжите меня, арестуйте скорее, и делу конец! Слава богу, теперь все закончится!

– Что закончится? – Сердюков на всякий случай немного отступил назад, к двери. Вид хозяина и его тон наводили на мысль о скудости его душевного здоровья.

– Не притворяйтесь, что не знаете, к кому приехали. Ведь вы в самом логове Синей Бороды! Слыхивали о таком? – Нелидов явно раздражился и на следователя смотрел вызывающе.

– Разумеется. О Синей Бороде я читал в детстве страшную сказку, – последовал миролюбивый ответ, – но вы-то тут при чем, сударь?

– А, не притворяйтесь, дурно притворяетесь, неумело! – Нелидов махнул рукой с досадой. – Вы же все знаете! Я полагаю, что госпожа Алту… то есть Горшечникова вам все с подробностями рассказала. Вы же вот, как я погляжу, – он выглянул в окно, – на ее лошади прибыли?

«Нет, он не сумасшедший, коли примечает посторонние обстоятельства. Скорей измученный, доведенный до истерического состояния, это, пожалуй, верней!» – мелькнуло в голове у Сердюкова.

– Вы не сомневайтесь, – продолжал с неестественной улыбкой Нелидов. – Это я убил последовательно всех своих жен. Двух в Германии, одну в Петербурге. И также покушался на убийство возлюбленной моей Софьи Алексеевны. Но мне не удалось его совершить.

– Дозвольте узнать, почему? – Сердюков склонил голову и стал похож на большую птицу с длинным клювом.

– А черт его знает! – Нелидов пожал плечами. Не вышло на сей раз! – И лицо его снова исказилось улыбкой, но это была скорее не улыбка, а страдальческая гримаса, которая немыслимым образом уродовала красивое лицо литератора.

– Позвольте задать вам один вопрос. Если вы убили всех этих несчастных женщин и признаете это, то как вы это сделали?

Нелидов прошелся по комнате. Следователь не спускал с него глаз, а рука его готова была в любой момент выхватить верный «Смит и Вессон».

– Самое парадоксальное, что я не могу толком ответить вам на этот очевидный вопрос. Я знаю только одно, что я пишу нечто, что потом превращается в реальное событие. Или похожее на то. То есть я конструирую некие обстоятельства, а потом они впрямую или аллегорическим образом воплощаются в судьбе той женщины, которая в данный момент занимает мое сердце.

– Мистическое провидение? – Сердюков с трудом удержался, чтобы в его голосе не звучало очевидной иронии.

– Да! Да! – Нелидов воздел руки к потолку, полы халата, в который он кутался, хлынули вниз. – Да, вы удивлены? Да, умею притягивать смерть, я умею делать ее романически красивой! Да, я сама смерть!

– Сударь, сударь, простите мне мое упорное нежелание смотреть на ситуацию вашими глазами. Все-таки я полицейский. Вы все же объясните мне, как вы эту самую смерть осуществляли? Как топили, убивали, из окошка выкидывали?

Нелидов метнул на собеседника презрительный взор. Этот приземленный человек, этот полицейский не понимает, что имеет дело совершенно с иной субстанцией, которая неподвластна скудному рациональному рассудку! Он, Нелидов, – проводник невидимых сил, которые через него правят миром и осуществляют свою волю!

– Вы помните что-нибудь, какие-нибудь подробности? – продолжал выпытывать настырный полицейский.

– Нет, я ничего не помню, – в голосе Нелидова мелькнула растерянность. – Видимо, у меня лунатизм. Я сомнамбула, я ничего не помню, как я убивал!

– И такое бывает, – Сердюков согласно кивнул. – Ну уж коли мы затронули медицинские темы, вам никто не говорил, что вы больны расстройством сознания?

– Я сам себе это говорю сто раз на дню! – резко ответил Нелидов. – Послушайте, к чему эти расспросы? Все равно, кроме меня, их никто убить не мог. Везите меня хоть в тюрьму, хоть в больницу для умалишенных. Мне все равно, у меня в душе такой кошмар, что не пожелаешь и врагу! Я сам себе самый страшный судья!

– Это чья перчатка? – Перед лицом Нелидова вдруг резко появилась находка с берега пруда. Тот отпрянул от неожиданности.

– Понятия не имею, должно быть… нет, не знаю. А где вы ее нашли? Зачем она вам?

– Мы с Филиппом, перед тем как приехать в дом, завернули к пруду и обошли место преступления. Там я обнаружил, что полынья была выдолблена заблаговременно, потом лед затянулся, а сверху налетел снег. Ничего не видно, все снова ровненько. А расколотый лед перенесен на берег и сокрыт под снегом, чтобы не бросалось в глаза. Человек, который все это сделал, потерял там свою перчатку. Она примерзла, и он ее не нашел подо льдом и снегом. Как вы думаете, мистическая сила способна носить перчатки и ворочать ломом тяжелый лед? Впрочем, ей, мистической силе, все подвластно! – Сердюков едва заметно усмехнулся.

– Вот как! – остолбенел Нелидов. – Я ничего не понимаю! Не понимаю!

Он схватился за голову и заметался по кабинету. Потом остановился и посмотрел на полицей-ского более осмысленным взором, нежели прежде.

– Послушайте, вы кажетесь мне порядочным и разумным человеком. Помогите мне. Помогите мне ради Христа, иначе я действительно сойду с ума!

– Значит, теперь вы уже не утверждаете, что убили трех своих жен и покушались на четвертую жизнь? – уточнил Сердюков.

– Я теперь ничего не утверждаю, я скоро не буду уверен в том, что я – это я. Не Феликс Романович Нелидов, литератор, русский потомственный дворянин, а подлинная Синяя Борода!

– Ну, ну, батенька! Успокойтесь! – Сердюкову даже захотелось потрепать собеседника по плечу, чтобы ободрить. История Синей Бороды занимала его все больше и больше.

– Итак, предположим, что вы не долбили лед и не покушались на жизнь госпожи Горшечниковой. И вы не знаете, чья это перчатка. Не будем пока касаться ваших немецких жен, сосредоточимся на последних событиях, быть может, они взаимосвязаны. Будем исходить из того, что существует некая сила, мистического или иного происхождения, которая убивает женщин по неведомой нам причине. Вы в какой-то непонятной пока связи с этой силой. И вы провоцируете ее на убийство. Кстати, если говорить о мистическом элементе во всей этой запутанной истории, то таковым несомненно, на мой взгляд, является роль кота. Как бишь его?

– Зебадия?

– Вот-вот, Зебадия. Филипп рассказал мне, и Софья Алексеевна тоже, о том, что он два раза спас ее. Вот это совершенно необъяснимо, ведь не собака же!

– Позвольте мне пояснить вам, как я понимаю роль Зебадии. Кошки – это особые животные. Они являются проводниками в иные миры, которые недоступны другим живым существам. Это понимали древние египтяне и обожествляли кошек. Мумифицировали их, как фараонов, поклонялись им. Знаете, убийство кошки считалось страшнейшим преступлением. Смерть кошки оплакивалась всей семьей, и в знак траура глава семьи выбривал брови. Да, кошки приходят в мир не просто так. Они несут с собой тайное знание. Они приходят в дом к определенному человеку, и порой мы просто не понимаем, что именно это животное влияет на нашу судьбу. Когда появился Зебадия, я сразу понял, что это всем котам кот! Ведь это он соединил нас с Софьей. Это ее кот, он пришел в этот мир для нее и для меня! – Нелидов оживился, лицо его порозовело и он перестал походить на привидение.

Сердюков почесал в затылке:

– М-мда! Никогда бы не подумал подобного о мурках и васьках! Впрочем, вам, человеку, наделенному особым воображением, особым видением мира, это должно быть понятней.

– Так или иначе, мое воображение тут ни при чем – вы же не станете наделять полуграмотного Филиппа избытками литературного образного мышления? – чуть улыбнулся Нелидов. – Ведь это ему в первую очередь померещилось, что кот его куда-то зовет и манит за собой. Впрочем, может, это и впрямь игра воображения. Человеку свойственно наделять своих любимцев человеческими качествами, которых у них нет и в помине. А Зебадия всеобщий любимец. Мы в нем души не чаем.

При последних словах Нелидов запнулся. Он по-прежнему говорил и думал о себе и Софье как о едином целом. И мысль о том, что единство исчезло, разбито, искорежено ужасом и страшными подозрениями, отравляла его существование.

– Феликс Романович, как вы думаете, насколько широко распространяется действие вашей, будем так пока ее называть, мистической силы, вашего смертельного таланта?

– Что вы имеете в виду? – насторожился Нелидов.

– Я имею в виду смерть актрисы театра «Белая ротонда» Изабеллы Кобцевой.

– Помилуйте! Эдак вы меня обвините во всех убийствах, которые происходили в Петербурге в последнее время! – вскричал Нелидов, и лицо его покраснело от обиды. Он только что расположился к собеседнику, почувствовал к нему приязнь и доверие. – Я не был в Петербурге в момент убийства. Это вам подтвердит госпожа Толкушина. Она гостила в моем доме, когда случилась эта трагедия.

– Не обижайтесь! – Сердюков тоже понял, что нарушил нечто неосязаемое, эфемерное. – Вас не было в Петербурге, но вы виделись с Кобцевой перед отъездом в Грушевку?

– Да, я заезжал к ней. – И Нелидов пересказал Сердюкову обстоятельства, которые привели его в квартиру Кобцевой, и разговор с ней. Так как несчастная умерла, то Нелидов не стал утаивать от полицейского ее желание сделаться возлюбленной литератора и оставить надоевшего ей купца-миллионщика.

– А дальше, куда вы двинулись дальше из квартиры Кобцевой?

– Я заехал к Рандлевскому, правда, его не оказалось дома. Я подождал его немного, и вскорости он пришел. Ведь в тот день утром, когда госпожа Толкушина имела несчастное желание утопиться, я должен был свидеться с Рандлевским и шел к нему на квартиру на Фонтанке. Поэтому я и оказался на берегу, и оказался в самый нужный миг. После, когда мои безуспешные разговоры с Тимофеем Григорьевичем и его любовницей ни к чему не привели, я принял решение везти Толкушину в Грушевку. Собственно, это я и хотел рассказать Рандлевскому.

– А разговор с Кобцевой вы тоже пересказали ему подробно?

– Вовсе нет! Мне настолько отвратительно было ее обращение со мной, что я ощущал себя точно человек, который опустил голову в ватерклозет, пардон за грубое сравнение. О покойниках не говорят дурно, но, да простят мне небеса, я должен пояснить вам, что представляла собой эта дама. Леонтий подцепил ее в какой-то захолустной антрепризе. Бог знает, чем она ему приглянулась. У нее оказался очевидный талант вылавливать себе солидных обожателей и использовать их в своих корыстных интересах. В театре она порхала с одних колен на другие. Не отрицаю, что в одно время и я на какое-то время поддался ее порочному обаянию. Но Белла наконец выбрала себе жертву. Немудрено, что при ее запросах такой жертвой стал наш благодетель, меценат господин Толкушин. К великому несчастью, Белла сумела вызвать чудовищную ревность у моей бедной жены Саломеи, что и погубило ее. Поэтому желание Беллы соединиться со мной было воспринято мною как нечто из ряда вон выходящее, чудовищное, аморальное. Ей надоел стареющий сатир Толкушин, она возжелала новых впечатлений. И наметила себе новую жертву своих любовных утех. Все это чрезвычайно омерзительно для меня, хоть и не отношу себя к заядлым морализаторам. К тому же я три раза вдовец. Я не стал говорить Леонтию о непристойном предложении Кобцевой, потому как мне не хотелось, чтобы эта грязь вышла за стены ее квартиры. И надо знать Тимофея Толкушина. Это безумный ревнивец, разъяренный бык! Он действительно собирался разводиться со своей прелестной женой и жениться на Кобцевой. Он желал, чтобы она покинула сцену и посвятила себя только ему. Он справедливо полагал, что если он приносит ради нее такую жертву, разрушает семью, то и она должна поступиться чем-то. Но это не для Беллы! Она никогда не терпела никаких ограничений своей свободы, возможности делать что хочешь. Вероятно, Тимофей Толкушин все же прознал о ее намерении его покинуть, со мной или с кем-то другим, и он убил ее из ревности. Вот что приходит мне в голову.

– Славно, славно! – Сердюков потер руки от удовольствия. – Значит, вы говорили с Рандлев-ским и потом покинули его квартиру, чтобы вернуться к Толкушиной. Вы никому не рассказывали ни о ключе, ни о букете – тайном знаке грядущего свидания. А сюртук, который был на вас, он где теперь?

– Вероятно, в гардеробной, – пожал плечами Нелидов.

– А ключ, ключ, который дала вам госпожа Кобцева, вы перекладывали куда-нибудь?

– Вовсе нет, к чему он мне? Я и думать о нем забыл!

– Замечательно! Стало быть, можно надеяться, что он там и лежит, в кармане сюртука?

– Наверное! Коли желаете, мы прямо сейчас и посмотрим!

Хозяин кликнул лакея, и тот поспешил осветить путь свечами. Собеседники из кабинета перешли в просторную гардеробную. Тут царили сюртуки, брюки, фраки, жилеты и галстуки, шелковые и батистовые сорочки, тонкое белье, словом, полный набор модного столичного жителя. Нелидов быстрым движением руки передвинул несколько вешалок, нашел сюртук и засунул руку в карман, потом в другой. Ключа не было, ключ исчез!


Глава тридцать пятая | Сказочник | Глава тридцать седьмая