home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


тик

В сквере была драка. Странные цвета, которые отличали слой времени под названием Желоб Циммермана, оттеняли фигуры всей палитрой светло-голубого.

Судя по всему, двое стражей пытались одолеть целую банду. Один человек висел в воздухе, причем делал это безо всякой поддержки. Другой стрелял из арбалета прямо в стражника. Стрела была неподвижно вколочена в воздух.

Лобзанг с интересом рассмотрел ее.

— Ты ведь собираешься дотронуться до нее, не так ли? — сказал голос позади Лобзанга. — Ты собираешься протянуть руку и взять ее, не смотря на все то, что я тебе говорил. Следи за чертовым небом!

Лю-Цзы нервно курил. Дым, оказываясь в нескольких дюймах от его тела, застывал в воздухе.

— Ты уверен, что не чувствуешь, где они? — резко спросил он.

— Повсюду, Дворник. Мы слишком близко к ним… это все равно, что пытаться увидеть лес, стоя под деревьями!

— Ну, это Улица Умельцев, а вон там гильдия Часовщиков, — сказал Лю-Цзы. — Но я не рискну войти туда, пока мы не будем уверены.

— А что насчет Университета?

— Волшебники не настолько тронутые для этого!

— Вы собираетесь попытаться обогнать молнию?

— Это возможно, если мы начнем из Желоба. Молния не так скора, как думают люди.

— Мне надо увидеть верхушку молнии, выходящую из тучи?

— Ха! Молодежь, где вас только учат? Первый удар с земли в воздух, парень. Он проделывает хорошенькую брешь в воздухе, через которую пройдет главная молния. Следи за сиянием. К тому времени, когда оно достигнет облаков, мы должны будем нестись во весь отпор. Тебе не сложно поддерживать это состояние?

— Я могу делать это хоть целый день, — сказал Лобзанг.

— Даже не пытайся, — Лю-Цзы вновь осмотрел небеса. — Может, я не прав. Может это просто гроза. Рано или поздно ты…

Он замолчал. Одного взгляда на лицо Лобзанга было достаточно.

— Хорошо, — медленно сказал дворник. — Просто скажи где. Просто покажи, если не можешь говорить.

Лобзанг упал на колени, обхватив руками голову.

— Я не знаю… не знаю…

Серебряный свет взметнулся над городом в нескольких улицах от них. Лю-Цзы схватил мальчика за локоть.

— Пошли, парень. Вставай на ноги. Быстрее чем молния, да? Хорошо?

— Да… да, хорошо…

— Ты можешь идти?

Лобзанг заморгал. Он вновь вдел стеклянные часы — уходящий в пространство бледный контур над городом.

— Часы, — слабо произнес он.

— Бежим, мальчик, бежим! — закричал Лю-Цзы. — И ни за что не останавливайся!

Лобзанг бросился вперед и почувствовал как это тяжело. Время поначалу весьма неохотно отступало перед бегущим человеком. С каждым шагом он все быстрее рвался вперед. Пейзаж вокруг вновь изменил цвет, в то время как мир замедлился еще сильнее.

Во времени есть еще одна лакуна, сказал дворник. Еще один желоб, который еще ближе к не-существованию. Пока Лобзанг думал так, он мог надеялся, что скоро достигнет ее. Он ощущал, будто его тело собирается развалиться на части, слышал, как трещат кости.

Сияние впереди было уже на полпути к свинцовым тучам. Когда он достиг перекрестка, он увидел, что оно поднимается из дома на расстоянии в полквартала от него.

Он оглянулся, чтобы посмотреть на дворника. Лю-Цзы был в нескольких ярдах позади: статуя, падающая на землю.

Лобзанг развернулся и сконцентрировался, позволив времени вновь набрать скорость.

Он подбежал к Лю-Цзы и поймал его прежде, чем он упал на землю. Из ушей старика шла кровь.

— Я не могу, парень, — пробормотал дворник. — Давай! Беги!

— Я же смог! Это легко, как бежать с холма!

— Только не для меня!

— Я не могу бросить вас здесь!

— Спаси нас бог от героев! Доберись до этих чертовых часов!

Лобзанг медлил. Ответный разряд уже появился из туч, летящая вниз сияющая игла.

Он побежал. Молния целила в магазин в нескольких зданиях от него. Он уже мог разглядеть часы, висящие над его окном.

Он все быстрее несся сквозь поток времени, и тот отступал. Но молния, опередив его, ударила в железный прут на крыше дома.

Окно было ближе двери. Он пригнул голову и прыгнул, осколки стекла брызнули в стороны и замерли в воздухе, часы скатились с прилавка и остановились, словно попали в невидимый янтарь.

Перед ним была еще одна дверь. Он схватился за дверную ручку и потянул, чувствуя чудовищное сопротивление куска дерева, который заставляют двигаться в ощутимой близости от скорости света. Едва она отворилась на пару дюймов, он увидел в щель молнию, медленно текущую по железному пруту в самое сердце часов.

Часы ударили час дня.

Время остановилось.

ти…

Молочник Соха мыл бутылки в раковине, когда воздух вокруг него потемнел, а вода застыла.

Он некоторое время задумчиво смотрел на нее, а затем с видом экспериментатора поднял одну из бутылей над полом и отпустил.

Она осталась висеть в воздухе.

— Черт, — сказал он. — Еще один идиот с часами?

Того, что он сделал потом, обычно не происходит на молочных фермах. Он прошел к центру комнаты и сделал несколько пасов руками.

Воздух посветлел. Вода вновь заплескалась. Бутыль вроде бы разбилась, но Ронни обернулся и, взмахнув рукой, заставил стеклянные осколки вновь срастись вместе.

Затем Ронни Соха вздохнул и прошел в сепараторную. Большие широкие бочки уходили вдаль, и, если бы Ронни когда-нибудь разрешил человеку заметить это, эта даль оказалась бы значительно дальше, чем бывает в распоряжении обычного здания.

— Покажи мне, — сказал он.

Поверхность ближайшего бочка с молоком превратилась в зеркало, и на нем замелькали изображения…

Ронни вернулся в маслодельню, взял с вешалки свою кепку и прошел через внутренний дворик к конюшне. Небо над головой было угрюмого, неподвижно-стального оттенка. Он вышел и вывел лошадь. Она была черной и сияла, только нечто странное было в этом сиянии, будто оно было отсветом алого пламени. Даже под серым небом красный блеск оставался на ее груди и боках. И даже когда она была впряжена в тележку, она не приобретала схожести с простой лошадью обремененной тягловой обязанностью, но люди не замечали этого, и Ронни следил, чтобы все так и оставалось.

Повозка сияла белой краской, украшенной кое-где свежей зеленью.

Слова на ее боку с гордостью провозглашали:

РОНАЛЬД СОХА, САНИТАРНЫЙ МОЛОЧНИК

ОБЩЕПРИЗНАННЫЙ

Наверное странно, что люди никогда не спрашивали: «Когда конкретно признанный?». Но если бы они это сделали, ответ оказался бы довольно сложным.

Ронни открыл ворота и под грохот молочных ящиков выехал в безвременный миг.

Это ужасно, думал он, все сговорились против маленького бизнесмена.

Лобзанга Лудда привел в себя тихий звук, как будто рядом с ним что-то крутилось и пощелкивало.

Его окружала темнота, неохотно отступающая под рукой. На ощупь она была как бархат, которым, впрочем, и являлась. Он лежал под одним из прилавков.

За его спиной ощущалась слабая вибрация. Он осторожно протянул руку и понял, что портативный Удлинитель начал крутится в своей раме.

Значит…

Что теперь делать? Он живет за счет одолженного времени. У него не больше часа, а может и намного меньше. Но он может нарезать, значит…

Нет. Что-то подсказывало ему, что это может стать роковым для времени сохраненном в изобретении Ку. Это простое размышление навело его на мысль, что всего дюйм пространства отделял вселенную полную бритвенных лезвий от его кожи.

Итак… всего час, может и меньше. Но волчок можно опять заставить крутиться, ведь так?

Нет. Рукоятка завода была на спине. Можно завести только чей-нибудь другой волчок. Спасибо, Ку, за твою экспериментальную модель.

Может можно ее снять? Нет. Лямки это часть прибора. Без них части тела начнут путешествовать с разной скоростью. Эффект, наверное, будет такой же, как если заморозить человеческое тело, а потом спустить с лестницы.

Открыть ящик ломом, который ты должен из него достать…

Сквозь дверную щель лилось зеленовато-голубое сияние. Он шагнул к ней и неожиданно услышал, что волчок набирает скорость. Это значило, что он высвобождает больше времени, а это плохо, когда у тебя в запасе лишь час, а может и меньше.

Он сделал шаг назад, и Удлинитель вновь принялся неспешно пощелкивать в своей раме.

Значит…

Лю-Цзы был на улице, и у него тоже был волчок, который, так же как и у него, должен был заработать автоматически. В этом безвременном мире Лю-Цзы оставался единственным, кто может крутить ручку завода.

Стекло, которое он разбил, прыгнув сквозь окно, окружало дыру подобно блестящему исполинскому цветку. Он потянулся, чтобы потрогать один из осколков. Осколок словно живой, рванулся вперед к полу, порезав его палец и остановившись только выйдя из радиуса действия вертушки. Не трогай людей, говорил Лю-Цзы. Не трогай стрел. Не трогай вещей, которые движутся, это правило. Но стекло…

… но стекло, в обычном времени, летело сквозь воздух. Оно все еще обладало энергией, ведь так?

Он осторожно обогнул его и открыл дверь на улицу.

Дверь двигалась очень медленно, сопротивляясь неимоверной скорости.

Лю-Цзы на улице не было. Но появилось нечто новое. Оно висело в воздухе в нескольких дюймах над землей, прямо там, где был старик. Этого не было здесь раньше.

Кто-то у кого было свое собственное портативное время, был здесь, бросил это и ушел прежде, чем оно достигло земли.

Это был маленький стеклянный кувшин, окрашенный временным эффектом в голубой.

Сколько может быть в нем энергии? Лобзанг сложил руки чашечкой и осторожно поднес их под кувшин, раздался звон и внезапное ощущение тяжести в руках, когда поле вертушки захватило его.

Сейчас же вернулся настоящий цвет. Кувшин был молочно-розовый или, вернее, казался таким из-за содержимого. На его бумажной крышке вместе с плохо пропечатанной картинкой неправдоподобно безукоризненных клубничин была надпись витиеватым почерком:

Рональд Соха, Санитарный Молочник

КЛУБНИЧНЫЙ ЙОГУРТ

«Свеж Как Утренняя Роса»

Соха? Он знает это имя! Этот человек доставлял молоко в Гильдию! Кстати хорошее свежее молоко, не эта водянистая, зеленоватая субстанция, которую предлагали остальные молочники. Все говорили, что он был весьма надежным. Но надежный или нет, он всего лишь молочник. Ладно-ладно, просто очень хороший молочник, но если время остановилось, тогда почему…

Лобзанг безнадежно огляделся. Люди и повозки, толпившиеся на улице, были на месте. Никто не двигался. Никто не мог двигаться.

Но вдоль сточного желоба что-то бежало. Оно походило на крысу в черной мантии, семенящую на задних лапках. Она глянула на Лобзанга, и тот увидел, что у нее не морда, а скорее череп. И как все черепа он выглядел довольно жизнерадостным.

Слово ПИСК всплыло в его мозгу, не потрудившись сначала посетить уши. Затем крыса спрыгнула на мостовую и резво заскочила в подворотню.

Лобзанг побежал следом.

И через секунду кто-то схватил его за шею. Он попытался вырваться из захвата, и осознал, как сильно раньше полагался на нарезку во время драки. Кроме того, у человека, который его держал, был неслабый захват.

— Я просто хотела убедиться, что ты не сделаешь какую-нибудь глупость, — сказал женский голос позади него. — Что это за штука у тебя за спиной?

— Кто?…

— По правилам, при подобных обстоятельствах, — сказал голос. — Вопросы задает тот, кто сжимает шею в смертельном захвате.

— Э, это Удлинитель. Э, он запасает время. Кто…

— О, боги, опять? Как тебя зовут?

— Лобзанг. Лобзанг Лудд. Послушайте, отпустите меня, пожалуйста. Я тороплюсь.

— Конечно, Лобзанг Лудд, ты беспечен и импульсивен и заслуживаешь глупой и бессмысленной смерти.

— Что?

— Еще и медленно соображаешь. Ты движешься благодаря этой штуке?

— Да. Я вне времени. А сейчас я могу узнать, как вас зовут?

— Мисс Сьюзен. Постой-ка.

Он услышал невероятно приятный звук завода часового механизма Удлинителя.

— Мисс Сьюзен? — позвал он.

— Насколько я знаю, большинство людей зовет меня так. Сейчас я отпущу тебя. И должна добавить, что попытка совершить глупость приведет к плачевным результатам. Кроме того, сейчас я единственный человек в мире, который может наклониться, чтобы завести этот Удлинитель.

Хватка исчезла. И Лобзанг медленно развернулся.

Мисс Сьюзен оказалась хрупкой молодой женщиной, одетой в строгую черную одежду. Белокурые волосы с одной-единственной черной прядью, подобно нимбу окружали ее голову. Но самым удивительным в ней было… все, подумал Лобзанг, все от выражения лица до манеры стоять. Некоторые люди теряются на заднем плане. Мисс Сьюзен терялась на переднем. Она выступала. Все, перед чем она стояла, становилось не более чем фоном…

— Все? — спросила она. — Хорошо рассмотрел?

— Простите. Вы не видели здесь старика? Одет почти как я? С такой же штукой на спине?

— Нет. Теперь моя очередь. У тебя есть с собой музыкальный инструмент?

— Что?

Сьюзен закатила глаза.

— Хорошо. У тебя есть музыка?

— Не с собой же!

— И у тебя, видимо, нет девушки, — сказала Сьюзен. — Я видела пару минут назад, как здесь прошел Старая Проблема Человечества. Будет лучше, если ты не попадешься ему на глаза.

— И он, наверное, забрал моего друга?

— Сомневаюсь. Старая Проблема Человечества скорее «оно», чем «он». В любом случае, то, что нас сейчас окружает, гораздо хуже. Даже страшилы затаились.

— Послушайте, время остановилось, так? — сказал Лобзанг.

— Да.

— Тогда как вам удается стоять здесь и беседовать со мной?

— Я не из тех, кого можно назвать временным явлением, — сказала Сьюзен. — Я в нем работаю, но не живу. Нас немного.

— Как Старая Проблема Человечества, о которой вы говорили?

— Верно. И еще Санта-Хрякус, Зубная Фея, Песочный человек и остальные.

— Я думал, они выдумка.

— И что? — Сьюзен выглянула из подворотни.

— А вы нет?

— Как я понимаю, часы ты не остановил, — сказала Мисс Сьюзен, оглядывая улицу.

— Нет. Было уже… слишком поздно. Возможно, мне не следовало возвращаться и помогать Лю-Цзы.

— Прости? Ты спешил спасть мир, но остановился, чтобы помочь какому-то старику? Ты… герой!

— О, я бы не сказал, что я… — Лобзанг замолчал. Она не сказала «Ты герой!», тем же тоном, каким говорят «Ты звезда!», это скорее прозвучало, как «Ты идиот!»

— Я видела немало тебе подобных, — продолжала Сьюзен. — У героев очень странное понимание элементарной математики. Если бы ты разбил часы перед тем, как они ударили, все было бы чудесно. А сейчас мир остановился, нас захватили, и, возможно, мы все умрем, просто потому что ты остановился, чтобы кому-то помочь. Я хочу сказать, весьма достойный поступок, но очень, очень… человеческий.

Она произнесла последнее слово, словно подразумевала «очень, очень глупый».

— Хотите сказать, что для спасения мира нужны холоднокровные придурки? — сказал Лобзанг.

— Холоднокровие не вредит, признай это, — сказала Сьюзен. — А сейчас, может, пойдем и посмотрим на часы?

— Зачем? Все уже случилось. Если мы разобьем их, то сделаем только хуже. Кроме того, уф, волчок начинает вращаться быстрее и я…

— Опасаешься, — сказала Сьюзен. — Хорошо. Осторожность разумное чувство. Но мне надо кое-что проверить.

Лобзанг постарался взять себя в руки. Странная женщина распространяла вокруг себя ауру человека, который точно знает, что он делает, и что делают все остальные, а, если начистоту, какой еще выбор у него оставался? И тут он вспомнил о кувшине с йогуртом.

— Это значит что-нибудь? — спросил он. — Я уверен, что его сбросили уже после того, как остановилось время.

Она взяла кувшин и оглядела его.

— О, — она сказала рассеяно. — Здесь был Ронни.

— Ронни?

— Ох, ну все знают Ронни.

— Что это значит?

— Скажем так, если он нашел твоего друга, то он будет в порядке. Наверное в порядке. В большем порядке, чем если бы его нашло нечто другое. Послушай, сейчас не время беспокоиться об одном человеке. Холоднокровие, помнишь?

Она вышла на улицу. Лобзанг последовал за ней. Она шла так, будто улица безраздельно принадлежала ей. Она осматривала каждую подворотню и дверь, но вовсе не с испуганным выражением жертвы, ожидающей нападения. Лобзангу даже показалось, что она была раздосадована не найдя ничего опасного среди теней.

Она приблизилась к магазину и вошла внутрь, чуть помедлив, чтобы рассмотреть цветок разбитого стекла. На ее лице читалось, что это достаточно заурядное явление, и что она видела много гораздо более интересного. Она прошла дальше и остановилась у двери в мастерскую. Из трещины все еще шел свет, правда, уже куда более тусклый.

— Стабилизируются, — сказала она. — Наверное, это не так плохо… здесь двое людей.

— Кто?

— Подожди, я открою дверь. Будь осторожен.

Дверь медленно отодвинулась. Лобзанг вошел в мастерскую вслед за девушкой. Волчок начал ускоряться.

Часы стояли в центре комнаты и светились так, что на них было больно смотреть.

Но он все равно смотрел.

— Они… такие же, как я себе представлял, — сказал он. — Точно как…

— Не подходи ближе, — сказала Сьюзен. — Это неверная смерть, поверь мне. Следи внимательно.

Лобзанг моргнул. Последняя пара мыслей, казалось, не принадлежала ему.

— Что вы сказали?

— Я сказала, что это неверная смерть.

— Это хуже, чем верная смерть?

— Намного. Гляди, — Сьюзен подобрала молот, который лежал на полу, и осторожно поднесла к часам. Он завибрировал и когда оказался совсем рядом с циферблатом, выскользнул из ее ладони и исчез. Она ругнулась себе под нос. Прямо перед этим вокруг часов на мгновение обозначился сжимающийся обруч, который, наверное, можно принять за молоток, если его очень тонко раскатать и согнуть в кольцо.

— У тебя есть какие-либо соображения? — спросила она.

— Нет.

— Как и у меня. Попробуй представить себя на месте молотка. Неверная смерть, понял?

Лобзанг посмотрел на двух застывших людей. Один из них был небольшого роста и с полным набором всех элементов, по которым его можно было классифицировать как представителя человеческой расы, так что, по-видимому, решение, все-таки, следовало принять в его пользу. Он смотрел на часы. Как и второй среднего возраста мужчина с застенчивым выражением на лице, по-прежнему сжимавший чашку чая, и насколько удалось разглядеть Лобзангу, бисквит.

— Тот, который не выиграет конкурс красоты, даже если будет единственным конкурсантом — Игор, — сказала Сьюзен. — Второй, доктор Хопкинс из Гильдии Часовщиков.

— Итак, мы наконец-то знаем, кто сделал часы, — сказал Лобзанг.

— Я так не думаю. Мастерская доктора Хопкинса в нескольких улицах отсюда. Он делает дешевые часы для малоразборчивых клиентов.

— Тогда… Игор построил их.

— Милостивые боги, нет! Игоры профессиональные слуги. Они никогда не работают на самих себя.

— Кажется, вы много знаете, — сказал Лобзанг, в то время как Сьюзен обходила часы, словно борец, выискивающий брешь в защите.

— Да, — ответила Сьюзен, не оборачиваясь. — Знаю. Первые часы сломались. Эти, держаться. Кто бы ни сделал их, он был гением.

— Злым гением?

— Сложно сказать. Не вижу надписей.

— Каких еще надписей?

— Ну, надпись «Ха-ха-ха!!!!!» намалеванная на боку была бы несомненным доказательством, как думаешь? — сказала она, закатывая глаза.

— Я вам мешаю? — сказал Лобзанг.

— Вовсе нет, — ответила Сьюзен, рассматривая скамью. — Ну, здесь ничего. Полагаю, он мог установить таймер. Знаешь, вроде будильника…

Она замолчала, подобрала кусок резиновой трубки, свернувшейся клубком рядом со стеклянной банкой, и тщательно рассмотрела. И тут же отбросила в угол комнаты, глядя на нее так, будто ничего подобного ей в жизни видеть не приходилось.

— Не говори ничего, — тихо сказала она. — У них здорово обострены некоторые чувства. Просто спокойно отойди за те стеклянные банки и не привлекай внимания. СЕЙЧАС!

Вибрации последнего слова были необычными, и Лобзанг ощутил, что его ноги повиновались практически без его напоминания.

Дверь слегка подвинулась, и в комнату вошел мужчина.

Его лицо, после вспоминал Лобзанг, было странно незапоминающимся. Ему никогда прежде не доводилось видеть лица, о которых нечего было сказать. На нем были нос, глаза и рот, вполне безупречного вида, но почему-то они не составляли лица. Они были просто частями, которые не были настоящим целым. Если его можно было с чем-то сравнить, так это с лицом статуи, хорошо выглядящим, но без чего бы то ни было, выглядывающего из него.

Медленно, словно ему приходилось обдумывать каждое движение, мужчина повернулся и посмотрел на Лобзанга. Лобзанг ощутил, что пытается нарезать. За его спиной предупреждающе взревел волчок.

— Я думаю, хватит, — сказала Сьюзен. Человек оглянулся. Ему в живот врезался локоть Сьюзен, а ее ладонь угодила в подбородок с такой силой, что мужчину подняло в воздух и отшвырнуло к стене.

Когда он рухнул на пол, Сьюзен ударила его по голове гаечным ключом.

— Думаю, мы можем идти, — сказала она так, словно просто выкинула кусок грязной бумаги. — Нам нечего здесь больше делать.

— Вы убили его!

— Естественно. Он не человек. У меня… чутье на такие вещи. Наследственное. И еще, пойди и захвати трубку. Давай.

Поскольку гаечный ключ все еще был у нее в руках, Лобзанг повиновался. Вернее попытался повиноваться. Трубка, которую она отшвырнула, была завязана и перекручена, как резиновое спагетти.

— Мой дедушка зовет их зловредностью, — сказала Сьюзен. — Частная враждебность вещей по отношению к невещам увеличиваются, когда рядом Ревизоры. Они с этим ничего не могут поделать. «Тест трубки» в таких случаях весьма надежен, так считает одна известная мне крыса.

«Крыса», — подумал Лобзанг, а вслух сказал:

— Кто такие Ревизоры?

— Они не различают цветов. Они их не понимают. Глянь, как он одет. Серый костюм, серая рубашка, серые туфли, серый галстук, все серое.

— Э…э… может, он просто старался казаться крутым?

— Думаешь? Тогда, ему это не удалось, — сказала Сьюзен. — Так или иначе, ты ошибаешься. Смотри.

Тело разлагалось. Это было быстрое и довольно бескровное зрелище, напоминающее испарение. Оно просто превратилось в летающую пыль, которая разметалась по комнате и исчезла. Но последние две ее пригоршни, на пару секунд образовали знакомый облик, а затем тоже исчезли, со слабым криком, похожим скорее на шепот.

— Это был дланг! — сказал он. — Злой дух! Крестьяне в долине носили амулеты против них! Но я думал, они просто предрассудок!

— Они оплощенный рассудок, — сказала Сьюзен. — Я хочу сказать, они существуют, но вряд ли кто-то верит в них. Большинство предпочитает верить в то, что не существует. Происходит что-то очень странное. Они здесь повсюду, и у них есть тела. Это неправильно. Нам надо найти того, кто построил часы…

— А, э, кто вы, мисс Сьюзен?

— Я? Я… школьная учительница.

Она проследила за его взглядом до гаечного ключа в ее руке и пожала плечами.

— Мне кажется, его несколько неделикатно применять в школе, — сказал Лобзанг.

Воздух наполнял всепобеждающий запах молока.

Лю-Цзы резко поднялся.

Он лежал на столе посреди большой комнаты. Стены ее, судя по виду, были оббиты металлическими листами. Вдоль них толпились маслобойки, а рядом с раковиной величиной с ванну, выстроились бочки.

Помимо запаха молока были другие — запах дезинфекции, свежего дерева и слабое амбре лошадей.

До его слуха донесся звук приближающихся шагов. Лю-Цзы поспешно лег и закрыл глаза.

Он услышал, как кто-то вошел в комнату. Этот кто-то посвистывал себе под нос и, по всей видимости, был мужчиной, потому что, насколько знал Лю-Цзы, ни одна женщина никогда не смогла бы так мелодично шипеть. Свист приблизился к столу, немного постоял и направился к раковине. Его сменил звук двигающейся ручки насоса.

Лю-Цзы открыл один глаз.

Человек у раковины был невысок, и белый передник с синими полосками на нем, доставал до самого пола. Человек был занят мытьем бутылок.

Лю-Цзы спустил ноги со стола, передвигаясь так тихо, что в сравнении с ним любой ниндзя показался бы духовым оркестром, и осторожно коснулся сандалиями пола.

— Уже лучше? — спросил мужчина, не поворачивая головы.

— О, э, да. Отлично, — сказал Лю-Цзы.

— Я подумал, что это за маленький бритый монах или вроде того, — сказал мужчина, поднимая бутылку, чтобы поверить ее на свет. — С крутящейся штукой за спиной и явно попавший в беду. Желаешь чашечку чая? Чайник на плите. У меня есть масло яка.

— Яка? Я все еще в Анк-Морпорке? — спросил Лю-Цзы, рассматривая подставку для ковшей. Мужчина продолжал стоять к нему спиной.

— Хмм. Любопытный вопрос, — сказал судомойщик. — Можешь считать, что ты почти в Анк-Морпорке. Не хочешь молока яка? Я могу достать коровьего, козлиного, овечьего, верблюжьего, молока ламы, лошади, кошки, собаки, дельфина, кита или аллигатора, если хочешь.

— Что? Аллигаторы не дают молока! — сказал Лю-Цзы, берясь за самый большой ковш и бесшумно снимая его с крюка.

— Я и не говорю, что это было просто.

Дворник перехватил ковш поудобнее.

— Дружище, что это за место? — спросил он.

— Ты в… молочном магазине.

Человек у раковины произнес последнее слово так зловеще, словно говорил «замок ужаса». После этого он поместил еще одну бутылку на подставку для сушки и, по-прежнему не оборачиваясь к Лю-Цзы, поднял руку. Все пять пальцев, кроме одного, были сжаты в кулак.

— Знаешь, что это, монах? — спросил он.

— Не дружеский жест, дружище, — ковш казался достаточно тяжелым. А Лю-Цзы приходилось пользоваться оружием и поплоше.

— О, весьма поверхностная интерпретация. Ты стар, монах. Я вижу за твоими плечами тысячелетия. Скажи мне что это, и узнаешь кто я.

Холодный воздух в молочной стал немного холоднее.

— Это средний палец, — сказал Лю-Цзы.

— Тьфу! — сказал мужчина.

— Тьфу?

— Да, тьфу! У тебя есть мозги, так используй их.

— Послушай, это было очень любезно с твоей…

— Тебе известна тайная мудрость, которой алкают все, монах, — судомойщик помедлил. — Нет, я подозреваю, что тебе известна даже явная мудрость, что кроется на видном месте, и которую практически никто не ищет. Кто я?

Лю-Цзы посмотрел на выставленный палец. Стены молочной побелели. Мороз усиливался. Его разум бросился вскачь, библиотекарь памяти принялся за свои обязанности.

Это было необычное место, это был необычный человек: Палец. Один палец. Один из пяти пальцев на… Один из пяти. Один из Пяти. Слабое эхо старой легенды отозвалось в его голове. Пять без одного будет четыре.

Один ушел.

Лю-Цзы осторожно повесил ковш обратно на крюк.

— Один из Пяти, — сказал он. — Пятый из Четверки.

— Вот. Вижу, ты неплохо образован.

— Ты… ты тот, кто ушел до того, как они стали знамениты?

— Да.

— Но… это молочная кухня, а ты моешь бутылки!

— И что с того? Мне надо чем-то занять свободное время.

— Но… ты Пятый Всадник Апокалипсиса! — произнес Лю-Цзы.

— И могу поспорить, ты не вспомнишь моего имени.

Лю-Цзы запнулся.

— Нет, — сказал он. — Не думаю, чтобы я его вообще слышал.

Пятый Всадник развернулся. Его глаза были черными. Абсолютно черными. Блестящими и черными, без намека на белок.

— Меня зовут, — сказал Пятый Всадник. — …

— Да?

— Меня зовут Ронни.

Безвременье росло как снежный ком. В море остановились волны. Птиц словно пришпилило к небу. Весь мир оцепенел.

Но не затих. В нем разносился звук, какой бывает, если вести пальцем по кромке очень большого бокала.

— Пошли, — сказала Сьюзен.

— Вы слышите? — сказал Лобзанг, останавливаясь.

— Но для нас это бесполезно…

Она втолкнула Лобзанга обратно в тень. Серая мантия Ревизора возникла на улице невдалеке от них и начала вращаться. Воздух вокруг наполнился пылью, превратив ее в маленький пыльный цилиндр, который в свою очередь стал чем-то очень похожим на человека, слегка нетвердо стоящего на ногах.

Он пару раз качнулся туда-сюда, медленно поднял руки и принялся разглядывать их, поворачивая так и сяк, а затем решительно зашагал прочь. Дальше по улице к нему присоединился еще один, вышедший из подворотни.

— Это совсем на них не похоже, — сказала Сьюзен, когда эта парочка завернула за угол. — Они что-то затевают. Пошли за ними.

— А что насчет Лю-Цзы?

— А что насчет него? Сколько ему, ты сказал?

— Он говорит, что ему восемьсот лет.

— Тогда его сложно убить. Ронни достаточно безопасен, если ты будешь осторожен и не станешь с ним спорить. Пошли.

Она зашагала по улице.

К Ревизорам присоединялись другие, идущие между замеревших карет и неподвижных людей, направляясь, как оказалось, на Площадь Сатор, самую большую площадь в городе.

Был ярмарочный день. Неподвижные, безмолвные люди толпились вокруг прилавков. А между ними сновали серые фигуры.

— Их здесь сотни, — сказала Сьюзен. — Все выглядят как люди, и, похоже, у них здесь собрание.

Мистер Белый начинал терять терпение. До сих пор он не знал, что у него оно вообще имеется, потому что, если хотите знать, раньше он был весь терпение. Однако сейчас он чувствовал, как оно испаряется. Это было странное горячее ощущение в голове. И как это мысль может быть горячей?

Толпа воплощенных Ревизоров в волнении наблюдала за ним.

— Я мистер Белый! — сказал он несчастному Ревизору, которого привели к нему, и содрогнулся от удивления — он использовал это единственное слово и выжил. — Ты не можешь быть еще одним мистером Белым. Это может вызвать беспорядок.

— Но у нас кончились цвета, — вмешался мистер Фиолетовый.

— Такого не может быть, — сказал мистер Белый. — Существует бесконечное количество цветов.

— Но они не имеют названия, — сказала мисс Серо-Коричневая

— Это невозможно. У цвета должно быть название.

— Мы нашли только сто три названия для зеленого до того, как оттенки синего и желтого стали неразличимы, — сказала мисс Малиновая.

— Но оттенки нескончаемы!

— А имена, тем не менее, конечны.

— Эту проблему следует решить. Добавьте это к списку, мисс Коричневая. Мы должны подыскать название всем возможным оттенкам.

Женщина-Ревизор выглядела удивленной.

— Я не могу запомнить все, — сказала она. — И я не понимаю, с какой стати вы отдаете приказы.

— Помимо предательницы, я был самым старшим из воплощенных.

— Только на несколько секунд, — сказала мисс Браун.

— Это несущественно. Старшинство есть старшинство. Это факт.

Это был факт. А Ревизоры уважали факты. Другим фактом было, и мистер Белый это знал, что по городу бродит больше семисот неуклюжих Ревизоров.

Он должен был остановить неиссякающий поток воплощений его коллег, взявших это место штурмом. Это было слишком опасно. Предательница доказала, думал он, что человеческая форма обращает мыслительный процесс в опасную сторону. Необходима величайшая осторожность. И это было фактом. Только тем, кто доказал способность пережить процесс, будет разрешено воплотиться и закончить работу. Это факт.

Ревизоры уважали факты. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Мисс Коричневая отступила.

— Тем не менее, — сказала она. — Пребывание здесь опасно. Я считаю, что мы должны развоплотиться.

Мистер Белый почувствовал, что его тело реагирует. Оно выдохнуло.

— И оставить все неразведанным? — спросил он. — Неизвестные вещи опасны. Мы многому научимся.

— То, чему мы учимся, не имеет смысла, — сказала мисс Коричневая.

— Чем больше мы будем знать, тем больше смысла оно приобретет. Нет ничего, что мы не в состоянии понять, — сказал мистер Белый.

— Не понимаю, почему у меня появилось желание ввести свою руку в резкий контакт с вашим лицом, — сказала мисс Коричневая.

— Вот об этом я и говорю, — сказал мистер Белый. — Вы не понимаете этого, и поэтому оно опасно. Сделайте это, и мы узнаем больше.

Она ударила его.

Мистер Белый поднял руку к щеке.

— У меня возникла непрошенная мысль об избежании повторения этого, — сказал он. — И жар. Любопытно, тело действительно реализует самостоятельный мыслительный процесс.

— С моей стороны, — сказала мисс Коричневая. — Непрошенное ощущение удовлетворения смешанного с опасением.

— Вот мы и узнали больше о людях, — сказал мистер Белый.

— С какой целью? — спросила миссис Коричневая, чье опасение, при взгляде на перекошенное лицо мистера Белого, серьезно возросло. — Для наших целей они больше не имеют значения. Время кончилось. Они атавизм. Кожа под вашим глазом дергается.

— Вы высказываете неуместные мысли, — сказал мистер Белый. — Они существуют. Поэтому мы должны детально изучить их. Я желаю провести еще один эксперимент. Мой глаз функционирует идеально.

Он взял топор с прилавка. Мисс Коричневая сделала еще один шаг назад.

— Непрошенная мысль о резко возросшем опасении, — произнесла она.

— Хотя это всего лишь кусок металла и дерева, — сказал мистер Белый, поднимая топор. — Мы, кто видели ядра звезд. Мы, кто зрели сгоревшие миры. Мы, кто вкушали муки пространства. Откуда у нас может взяться беспокойство из-за топора?

Он размахнулся. Удар был неуклюжим, а человеческая шея гораздо жестче, чем полагают люди, но шея мисс Коричневой взорвалась цветистыми пылинками и женщина рассыпалась в прах.

Мистер Белый огляделся, и ближайшие к нему Ревизоры попятились

— Есть еще желающие провести эксперимент? — спросил он.

Раздался хор торопливых отказов.

— Хорошо, — сказал мистер Белый. — Мы уже немало узнали!

— Он отрубил ей голову!

— Не ори! И держи голову пониже! — зашипела Сьюзен.

— Но он…

— Думаю, она поняла! В любом случае, она не человек. Как и он.

— Что происходит?

Сьюзен отступила в тень.

— Я не… совсем уверена, — сказала она. — Но, думаю, они попытались сделать себе человеческие тела. Вернее, довольно неплохие копии. А сейчас… они ведут себя как люди.

— Вы называете это человеческим поведением?

Сьюзен грустно посмотрела на Лобзанга.

— Ты еще так мало знаешь. Мой дедушка говорит, что если разумное существо примет человеческий облик, оно начнет думать по-человечески. Форма определяет содержание.

— Это так себя ведут разумные существа? — спросил шокированный Лобзанг.

— Ты не только мало знаешь, ты еще и не читал историю, — хмуро произнесла Сьюзен. — Ты слышал о проклятии оборотней?

— Разве быть оборотнем само по себе не проклятье?

— Они так не считают. Но если они остаются в образе волка слишком долго, то остаются волками навечно, — сказала Сьюзен. — Волк — очень сильная… форма. Понимаешь? Не смотря на то, что разум человеческий, волк выдаст себя носом, ушами, лапами. Знаешь о ведьмах?

— Мы, э, украли метлу у одной из них по пути сюда, — сказал Лобзанг.

— Правда? Тогда тебе повезло, что настал конец света, — сказала Сьюзен. — Так вот, у хороших ведьм есть трюк, который они называют Одалживанием. Они могут проникать в разум животного. Весьма полезный навык. Но самое сложное здесь суметь выбраться. Пробудешь уткой слишком долго и останешься уткой. Умной уткой, наверное, даже с какими-то странными воспоминаниями, но все же уткой.

— Поэту Хоха однажды приснилось, что он бабочка, после чего он проснулся и сказал: «Я человек, которому приснилось, что он бабочка, или бабочка, которой сниться, что она человек?», — попытался внести свою лепту Лобзанг.

— Правда? — оживилась Сьюзен. — А кем он был?

— Что? Ну… кто знает?

— Как он писал стихи? — спросила Сьюзен.

— Пером, естественно.

— Он не парил в воздухе, выделывая многозначные узоры в воздухе и не откладывал яйца на капустных листьях?

— Об этом никто не упоминал.

— Тогда, вероятно, он был человеком, — сказала Сьюзен. — Интересно, но это никуда нас не приведет. И вообще можно договориться до того, что Ревизорам мечтается, что они люди, и их мечта стал явью. Хотя у них и нет воображения. Как и у моего дедушки, сказать по чести. Они могут делать только идеальные копии, а не создавать новое. Так что, как я думаю, сейчас они выясняют, чтo на самом деле значит быть человеком.

— И что это значит?

— То, что ты не так хорошо контролируешь обстановку, как тебе кажется, — она осторожно выглянула, чтобы оглядеть толпу на площади. — Ты знаешь что-нибудь о человеке, который соорудил часы?

— Я? Нет. Ну, не совсем…

— Тогда как ты нашел это место?

— Лю-Цзы считал, что их собирают здесь.

— Правда? Неплохая догадка. Вы даже выбрали нужный дом.

— Я, э, это я нашел дом. Я, э, знал, где я должен быть. Это звучит глупо?

— Еще как. Осталось только привязать бубенцы и намалевать голубых птичек. Но это может быть правдой. Я всегда знаю, где я должна быть. А где ты должен быть сейчас?

— Минуту, — сказал Лобзанг. — Кто вы? Время остановилось, миром завладели… сказочные чудища и сказки, а школьная учительница разгуливает по улицам?

— Самый лучший человек, из тех, кто мог быть, — сказала Сьюзен. — Мы не любим глупостей. Я ведь уже объясняла тебе, я унаследовала несколько талантов.

— Вроде независимости от времени?

— Это один из них.

— Странный талант для школьной учительницы!

— Мне подходит, — невозмутимо сказала Сьюзен.

— Вы вообще человек?

— Ха! Такой же как и ты. Хотя, не скажу, что у меня нет семейных скелетов в шкафу.

И что-то было в ее тоне, когда она произнесла это…

— Это не было фигурой речи? — откровенно спросил Лобзанг.

— Нет, не совсем, — ответила Сьюзен. — Эта штука на твоей спине, что произойдет, когда она перестанет вращаться?

— Естественно, мое время кончится.

— Ага. Значит, тот факт, что он стал замедляться и остановился, когда тот Ревизор играл в лесоруба, не играет никакой роли?

— Он не вращается? — запаниковав, Лобзанг попытался дотянуться до него и закрутился на месте.

— Похоже, у тебя тоже есть скрытый талант, — сказала Сьюзен, прислоняясь к стене и ухмыляясь.

— Пожалуйста! Заведите его!

— Хорошо. Ты…

— Это не смешно!

— Ничего, у меня вообще не слишком хорошо с чувством юмора.

Она схватила его за руки, когда он принялся бороться с лямками.

— Он тебе не нужен, понимаешь? — сказала она. — Это мертвый груз! Доверься мне! Не сдавайся! Ты создаешь свое собственное время. И не пытайся выяснить как.

Он в ужасе уставился на нее.

— Что происходит?

— Все хорошо, все хорошо, — произнесла Сьюзен, так терпеливо, как могла. — Такие вещи всегда пугают сначала. Когда это случилось со мной, рядом никого не было, так что можешь считать, тебе повезло.

— Что случилось с вами?

— Я узнала, кто мой дед. И не спрашивай. Лучше сконцентрируйся. Где тебе следует быть?

— Хм, уф… — Лобзанг огляделся. — Ну… мне кажется, нам туда.

— И не мечтаю узнать, как у тебя это получилось, — сказала Сьюзен. — И это в стороне от этой толпы.

Она улыбнулась и добавила:

— Смотри на это с положительной стороны. Мы молоды и в нашем распоряжении все время мира…

Она забросила гаечный ключ на плечо.

— Пошли, пройдемся кое по кому дубинкой.

Если бы еще оставалась такая вещь как время, то спустя пару минут после ухода Сьюзен и Лобзанга, в мастерскую с важным видом прошла маленькая фигурка около шести дюймов ростом, облаченная в черную мантию. За ней последовал ворон, который приземлился на дверь и с величайшим подозрением уставился на часы.

— Мне они кажутся опасными, — сказал он.

— ПИСК? — сказал Смерть Крыс, приближаясь к часам.

— Нет, и не пытайся стать героем, — сказал Вещун.

Крыса подошла к основанию часов и, осмотрев их с выражением «чем-они-выше-тем-ниже-им-падать», потыкала их косой.

Вернее, попробовала потыкать. Когда лезвие соприкоснулось с часами, последовала вспышка. На мгновение Смерть Крыс превратился в кольцо черно-белой раскраски вокруг часов и исчез.

— Говорил же, — сказал ворон, хохлясь. — Могу поспорить, чувствуешь себя последним дураком, правда?

— … И тогда я подумал: какая работа действительно может подойти кому-то с моими талантами? — сказал Ронни. — Для меня время просто еще одно направление. И я решил, все ведь любят свежее молоко, так? И все хотят, чтобы оно было доставлено рано утром.

— Наверное, это лучше, чем мойка окон, — сказал Лю-Цзы.

— Я занялся этим после того, как изобрели окна, — сказал Ронни. — До этого я подрабатывал садоводом. Еще прогоркло масла яка?

— Пожалуйста, — сказал Лю-Цзы, протягивая ему чашку.

Лю-Цзы было восемьсот лет, и поэтому сейчас он предпочел отдых. Герой подскочил бы, бросился в затихший город, а потом…

И вот оно. Герою пришлось бы долго думать, что делать дальше. Восемьсот лет научили Лю-Цзы, что свершившееся, останется свершенным. И будет таковым в остальных реальностях, если вас интересует техническая сторона вопроса, но вам ничего не изменить. Часы ударили, и время остановилось. Позже решение появится само. Тем временем, чашка чая и беседа со случайным спасителем, может приблизить этот момент. К тому же Ронни и не назовешь заурядным молочником.

Лю-Цзы всегда считал, что ничего не происходит случайно, кроме как, может быть, в футболе.

— У тебя масло что надо, Ронни, — сказал он, делая глоток. — То, что мы сейчас получаем, не годится даже смазывать повозки.

— Это особый сорт, — сказал Ронни. — Я беру его из горных стад шестьсот лет назад.

— Твое здоровье! — Сказал Лю-Цзы, поднимая кружку. — Хотя странно. Я хочу сказать, если рассказать людям, что изначально было пять Всадников Апокалипсиса, а потом из них ушел и избрал карьеру молочника, ну, они будут немного удивлены. Им было бы интересно, почему ты…

На мгновение в глазах Ронни сверкнул металл.

— Творческие разногласия, — рявкнул он. — Здесь все зависит от твоего самомнения. Некоторые могут говорить… Нет, я не люблю вспоминать об этом. Желаю им всей удачи мира. Конечно.

— Конечно, — лицо Лю-Цзы оставалось непроницаемым.

— И я следил за их карьерой с большим интересом.

— Не сомневаюсь.

— Знаешь, меня даже вычеркнули из официальной истории? — сказал Ронни. Он вытянул руку, и на ней возникла книга. На вид совершенно новая.

— Это самая первая, — кисло сказал он. — Книга Ома. Встречал его? Такой высокий, с бородой, постоянно над чем-то хихикает?

— Это было до того, как я родился, Ронни.

Ронни передал ему книгу.

— Первая публикация. Открой Главу 2, стих 7, - сказал он.

И Лю-Цзы прочел:

— «И Ангел, облаченный в одежды белые, раскроет Железную Книгу, и выйдет пятый всадник на колеснице изо льда горящего, и будет скрежет зубовный и треск костей и вопли многих: «О, Боже, у нас проблемы!»

— Это я, — сказал Ронни с гордостью.

Глаза Лю-Цзы двинулись к стиху 8:

— «И увидел я как бы кроликов, цветов многих, но больше в клетку, вроде кувыркающихся, и был звук, словно бы пролили сироп».

— Эту часть вырезали из второго издания, — сказал Ронни. — Старина Тобрун был склонен к видениям. Отцы Омнианства часто подбирали и смешивали, что хотели. Конечно, в те дни все было молодо. Смерть, конечно, был Смертью, но остальные были просто Местным Неурожаем, Дракой и Сыпью.

— А ты?… — рискнул Лю-Цзы.

— Общество больше не интересовалось мной, — сказал Ронни. — По крайней мере, мне так сказали. Тогда мы управляли очень маленькими толпами. Здесь нашествие саранчи, там у племени пересох колодец, тут извергся вулкан… Мы радовались каждой повозке. Но для пятерых не было места, — он фыркнул. — Так мне сказали.

Лю-Цзы отставил свою чашку.

— Ну, Ронни, с тобой было очень приятно поболтать, но время… время не идет, сам понимаешь.

— Ага. Слыхал. На улицах полно Закона, — глаза Ронни вновь сверкнули.

— Закона?

— Длангов. Ревизоров. Они вновь воссоздали стеклянные часы.

— Ты знаешь об этом?

— Послушай, я может быть не из Грозной Четверки, но я держу уши востро, а глаза открытыми, — сказал Ронни.

— Но это же конец света!

— Вовсе нет, — спокойно сказал Ронни. — Все еще на месте.

— Но оно никуда не движется!

— О, ну, это не моя проблема, так? — сказал Ронни. — Я делаю молоко и молочные продукты.

Лю-Цзы оглядел сияющую молочную, блестящие бутылки и сверкающие бидоны. Что за работа для бессмертного — не давать молоку скиснуть?

Он оглядел бутылки, и в его мозг закралась непрошенная мысль. Всадники имеют человеческий облик, а люди тщеславны. Знание того, как манипулировать человеческим тщеславием само по себе было боевым искусством, а Лю-Цзы практиковал его очень долго.

— Спорю, что смогу узнать, кто ты, — сказал он. — Спорю, что смогу узнать твое настоящее имя.

— Ха. Ни шанса, монах, — сказал Ронни.

— Не монах, просто дворник, — спокойно сказал Лю-Цзы. — Просто дворник. Ты зовешь их Законом, Ронни. Значит должен быть закон, верно? Они создают правила, Ронни. И у тебя должны быть свои правила, так?

— Я делаю молоко и молочные продукты, — сказал Ронни, но мускул под его глазом дрогнул. — Если попросят, могу доставить и яйца. Это хороший стабильный бизнес. Я уже раздумываю над тем, чтобы нанять рабочих.

— Зачем? — спросил Лю-Цзы. — Им здесь нечего будет делать.

— И расширить сыроварню, — добавил Ронни, не глядя на него. — Большой спрос на сыр. И еще я размышлял о том, чтобы завести c-mail адрес, люди смогут посылать по нему заказы. Это будет хороший бизнес.

— Правила победили, Ронни. Ничто больше не движется. Ничего неожиданного не произойдет, потому что ничего вообще не происходит.

Ронни уставился в пустоту.

— Вижу, ты нашел свое место в жизни, Ронни, — успокаивающе проговорил Лю-Цзы. — И здесь, благодаря тебе, нет ни пылинки, это несомненно. Думаю, остальные парни были бы очень рады, узнать что ты, ну, в полном порядке. Только одно, кхе… Почему ты спас меня?

— Что? Ну, это был мой гражданский долг…

— Ты Пятый Всадник, мистер Соха. Гражданский долг? — сказал Лю-Цзы, а сам подумал: «Ты слишком долго был похож на человека. Ты хочешь, чтобы я выяснил… Хочешь. Тысячи лет такой жизни. Они согнули тебя под себя. Ты сопротивляешься, но хочешь, чтобы я вытянул твое имя».

Глаза Ронни блеснули.

— Я слежу за собой, Дворник.

— Я один из ваших, так?

— У тебя есть некоторые… достойные качества.

Они посмотрели друг на друга.

— Я отвезу тебя обратно, откуда взял, — сказал Ронни Соха. — И все. Я больше не занимаюсь этими делами.

Ревизор лежал на спине, открыв рот. Изредка он издавал тихий звук похожий на писк комара.

— Попробуйте еще раз, мистер…

— Мистер Темно-Авокадовый, мистер Белый.

— Такой цвет существует?

— Да, мистер Белый! — сказал мистер Темно-Авокадовый, который вовсе не был в этом уверен.

— Тогда, попробуйте еще раз, мистер Темно-Авокадовый.

Мистер Темно-Авокадовый с огромной неохотой наклонился ко рту лежащей навзничь фигуры. Его пальцы были всего в нескольких дюймах от нее, когда, очевидно по собственной воле, рука лежащего метнулась вперед и схватила его. Раздался треск костей.

— Я чувствую невероятную боль, мистер Белый.

— Что у него рту, мистер Темно-Авокадовый?

— Похоже на продукт реакции брожения хлебных зерен, мистер Белый. Сильная боль не прекращается.

— Еда?

— Да, мистер Белый. Сейчас болевые ощущения чрезвычайно сильны.

— Разве я не давал приказа, что никто не должен есть, пить и проводить ненужные эксперименты с сенсорным аппаратом.

— Давали, мистер Белый. Чувство сильной боли, упомянутое мной раньше, невероятно остро. Что мне делать?

Понятие «приказа» было новым и непонятным для Ревизоров. Они привыкли к решениям сообща, принимаемым только в том случае, когда возможность ничего не делать истощалась. В чем бы решение ни заключалось, если оно принято всеми, значит, не принято никем лично, соответственно устраняя любые возможности обвинения.

Но тела понимали приказы. Это было из области того, что делает человека человеком, и Ревизоры согласились с этим из исследовательских соображений. В любом случае, выбора у них не было. Все телесные ощущения возрастали, когда им отдавал приказы человек с острым оружием. Удивительно, как плавно побуждение обсуждать и советоваться превращалось в неукротимое желание сделать то, что сказало оружие.

— Ты можешь убедить его отпустить твою руку?

— Кажется, он без сознания, мистер Белый. Его глаза налиты кровью. Он издает короткие вздохи. И еще тело, кажется, решило, что хлеб нельзя забирать. Могу ли я опять поднять вопрос о непереносимой боли?

Мистер Белый подозвал двух других Ревизоров. С немалыми трудностями им удалось извлечь пальцы мистера Темно-Авокадового из захвата.

— Нам надо узнать об этом побольше, — сказал мистер Белый. — Предательница упоминала о данном факте. Мистер Темно-Авокадовый?

— Да, мистер Белый?

— Чувство боли осталось?

— Моей руке одновременно и холодно и горячо, мистер Белый.

— Как странно, — сказал мистер Белый. — Вижу, нам придется исследовать боль глубже.

Мистер Темно-Авокадовый услышал, как маленький голос внутри его головы завопил при мысли об этом, а мистер Белый, тем временем, продолжал:

— Какая еще есть еда?

— Нам известно три тысячи семисот девятнадцать наименований, — сказал мистер Индигово-Фиолетовый, подходя к нему. Он стал экспертом в этом деле. Это была еще одна новинка для Ревизоров. Они никогда не были специалистами. Что знал один, знали все. Знание чего-то, что не было известно другим, отмечало Ревизора, хоть и не в большой степени, печатью индивидуальности. А индивидуальность может умереть. Но еще придать тебе ценности и власти, что означает, что ты не умрешь так легко. Это было непростой задачей, и он, подобно многим другим Ревизорам, уже обзавелся набором лицевых тиков и судорог, пока его разум пытался охватить информацию.

— Наименование первое, — сказал мистер Белый.

— Сыр, — живо отрапортовал мистер Индигово-Фиолетовый. — Это прокисшее коровье молоко.

— Нам нужно немного сыра, — сказал мистер Белый.

Мимо прошли трое Ревизоров.

Сьюзен выглянула из подворотни:

— Ты уверен, что мы идем правильно? — спросила она. — Мы уходим из центра города.

— Именно туда я должен идти, — сказал Лобзанг.

— Хорошо, но мне не нравятся эти узкие улочки. Не люблю прятаться. Я не из тех, кто прячется.

— Да, я заметил.

— Что это за здание впереди?

— Это задняя часть Королевского Музея Искусств. Брод Вей, на другой стороне, — сказал Лобзанг. — Туда нам и надо попасть.

— Ты неплохо знаешь это место для человека из гор.

— Я здесь вырос. Я знаю пять различных способов проникнуть в музей. Я был вором.

— А я могла ходить сквозь стены, — сказала Сьюзен. — А теперь, когда время остановилось, больше не могу. Эта способность почему-то пропала.

— Ты действительно можешь пройти сквозь твердую стену?

— Да. Семейный обычай, — коротко ответила Сьюзен. — Пошли, пройдем через музей. Там и в лучшие времена мало кто двигался.

В Анк-Морпорке вот уже много столетий не было короля, но дворцы всегда выживают. У города может не быть венценосного самодержца, но если под рукой имеется большая комната или стена, она будет переименована в Мемориал Славы Человеческому Духу, не смотря на то, что от монархии давно уже осталось одно воспоминание.

Хотя портретов последнего короля не сохранилось — особенно после того, как ему срубили голову (после этой процедуры слишком хорошо не выглядит даже самый низенький король) — все были согласны, что он собрал несколько весьма неплохих произведений искусства. Даже простые горожане знали толк в работах Каравати, вроде «Трех больших розовых женщин и одного куска газа» или картину Мовайза «Мужчина с большим фиговым листком», кроме ведь город с такой историей как Анк-Морпорк, накапливает кучу всякого артистического мусора и, во избежание захламления улиц, нуждается в своего рода культурном чердаке, где можно все это держать. Поэтому — небольшие издержки на несколько миль красных плюшевых веревок и старичков в униформе, чтобы показывали как пройти к «Трем большим розовым женщинам и одному куску газа» — и Королевский Музей Искусств появился на свет.

Лобзанг и Сьюзен торопливо шли через молчаливые залы. Как и в случае с клубом Фиджетта, было сложно сказать, движется ли здесь время. Но здешним коридорам, в любом случае, было все равно. Монахи в Ой Донге считали это место весьма ценным ресурсом.

Сьюзен остановилась, повернулась к большой картине в позолоченной раме, занимавшей целую стену длинного коридора, и выдохнула:

— Ох…

— Что такое?

— «Битва на Ар-Гаш» Блица, — сказала Сьюзен.

Лобзанг посмотрел на шелушащееся чумазое полотно, покрытое желтым лаком. Цвета на нем растворялись в дюжине оттенков грязи, но кое-где сквозь них все же проглядывало что-то злое и жестокое.

— Это вроде Ад? — спросил он.

— Нет, это древний город Клатча, тысячи лет назад, — сказала Сьюзен. — Но дедушка говорит, что люди превратили его в Ад. Блиц сошел с ума, когда рисовал его.

— Э, у него неплохо получились грозовые облака, — сглотнув, сказал Лобзанг. — Чудный, э, свет…

— Присмотрись, что появляется из них, — сказала Сьюзен.

Лобзанг вгляделся в древние облака и застывшие молнии.

— О, да. Четыре всадника. Вечно их вворачивают…

— Пересчитай еще раз, — сказала Сьюзен.

Лобзанг скосил глаза.

— Тут двое…

— Не глупи, их пя… — начала она и проследила за его взглядом. Он смотрел вовсе не на картину.

Двое Ревизоров бежали прочь по направлению к Фарворовой Комнате.

— Они удирают от нас! — сказал Лобзанг.

Сьюзен схватила его за руку.

— Не совсем, — сказала она. — Им нужно посоветоваться! И чтобы это сделать, им нужен третий! И они вернуться, пошли!

Она втащила его в соседнюю галерею.

На другом ее конце маячили серые фигуры. Убегавшие миновали два покрытых пылью гобелена и нырнули в следующую огромную старую залу.

— О, боги, это же картина с «тремя большими розовыми женщинами и одним… — начал Лобзанг, но его протащили мимо.

— Будь внимательней, ладно? Где-то здесь должна быть дверь! Тут целое море Ревизоров.

— Но это же просто старая картинная галерея! Им здесь нечего делать, ведь так?

Скользнув по мраморным плитам, они остановились. Широкая лестница вела на второй этаж.

— Там мы окажемся в ловушке, — сказал Лобзанг.

— Там есть балконы, — сказала Сьюзен. — Пошли!

Она втащила его по лестнице сквозь арку. И остановилась.

Галерея была разделена на несколько ярусов. Посетители на втором ярусе могли видеть, что происходит на первом. И в данный момент там суетились Ревизоры.

— Какого черта они затеяли на этот раз? — прошептал Лобзанг.

— Думаю, — мрачно сказала Сьюзен. — Они разбираются в Искусстве.

Мисс Оранжевая была раздражена. Ее тело продолжало требовать от нее непонятных вещей, а работа, которую ей вверили, шла из рук вон плохо.

Рама, некогда окружвшая картину Сэра Роберта Плевательницкого «Телега застрявшая в реке» стояла прислоненная к стене прямо перед ней. Полотно из нее вынули, а оставшийся от него чистый холст свернули. Перед рамой по размерам были разложены кучки пигмента.

Несколько дюжин Ревизоров разлагали их на молекулы.

— Все еще ничего? — спросила она, шагая вдоль линии.

— Нет, мисс Оранжевая. До сих пор только известные молекулы и атомы, — дрожащим голосом сказал один из Ревизоров.

— Ну, может дело в пропорциях? В соотношении молекул? Базовой геометрии?

— Мы продолжаем…

— Ну так давайте!

Остальные Ревизоры, толпившиеся перед тем, что когда-то было картиной и, по-сути, все еще оставалось ей, потому что все до единой молекулы до сих пор присутствовали в этой галерее, глянули на нее и вновь вернулись к своему делу.

Мисс Оранжевая становилась все свирепее, оттого что не могла понять, почему злиться. Одной из причин могло быть то, что, давая ей задание, мистер Белый странно поглядел на нее. Ощущение на себе чьего-то взгляда было незнакомо Ревизорам — ведь ни один из них не удосуживался раньше слишком часто смотреть на другого, поскольку все они выглядели одинаково. Так же как им был непривычен способ излагать мысли при помощи лица. Или хотя бы иметь лицо. Или иметь тело, которое странным способом реагирует на выражение другого лица, принадлежащего в ее случае, мистеру Белому. Когда он смотрел на нее так, она испытывала ужасное желание расцарапать ему лицо.

Что не имело никакого смысла. Ни один Ревизор не должен испытывать подобного к другому Ревизору. Ни один Ревизор не должен испытывать подобного ни к кому. Ни один Ревизор вообще не должен ничего испытывать.

Она была в ярости. Они все потеряли так много возможностей. Нелепо общаться шевелением двух кусков кожи, хлопающих друг о друга, что же до языка… Фууууу

Насколько ей было известно, за всю историю вселенной, ни один Ревизор, никогда не испытывал ощущения фууууу. Это несчастное тело было полно этих фууууу. Она могла в любой момент покинуть его, хотя… хотя частичка ее не желала этого. Страшное желание продолжать усиливалось с каждой секундой.

И еще она чувствовала голод. Что тоже не мело смысла. Желудок был лишь мешком для растворения пищи. Ему не полагалось приказывать. Ревизоры могут прекрасно обходится молекулами из своего окружения и использовать любой локальный источник энергии. Это факт. А теперь объясни это желудку. Она чувствовала его. Он сидел на своем месте и рычал. Ее начинали волновать ее внутренние органы. Зачем… почему… для чего они копировали внутренние органы? Фууууу.

Это было слишком. Ей хотелось… ей хотелось… высказаться, выкрикнуть какие-нибудь ужасные слова…

— Противоречие! Беспорядок!

Остальные Ревизоры в ужасе уставились на нее.

Но слова не подействовали на мисс Оранжевую. Они больше не обладали той властью, что раньше. Должны быть слова похуже. Ах, да…

— Органы! — закричала она, обрадованная, что, наконец, нашла, то, что искала. — И чего вы… органы, уставились на меня? — добавила она. — Работайте!

— Они разбирают их! — прошептал Лобзанг.

— Таковы Ревизоры, — сказала Сьюзен. — Они считают, что только так можно что-то выяснить о предмете. Знаешь, я ненавижу их. Честно.

Лобзанг покосился на нее. Монастырь не был чисто мужским заведением. То есть, он конечно был им, но никогда таковым себя не считал, просто потому, что идея о женщинах, работающих в нем, не забредала в умы способные мыслить в шестнадцати измерениях. А вот, к примеру, Гильдия Воров отдавала себе отчет в том, что девочки в деле воровства ничуть не хуже мальчиков — Лобзанг сохранил теплые воспоминания о своей однокласснице Стеф, которая могла украсть мелочь из заднего кармана ваших брюк и лазала по стенам не хуже Убийцы. Среди девочек он чувствовал себя как рыба в воде. Но Сьюзен пугала его до дрожи. Словно бы глубоко в ее душе клокотала ненависть, и она готова была излить ее на Ревизоров.

Он вспомнил, как Сьюзен стукнула одного из них гаечным ключом. Тогда она просто хмурилась, словно концентрировалась на некоем задании, которое нужно сделать как следует.

— Может, пойдем? — рискнул он.

— Ты посмотри на них, — продолжала Сьюзен. — Только Ревизор станет разлагать картину на составляющие, чтобы посмотреть, что делает ее произведением искусства.

— Что это там за куча белой пыли? — спросил Лобзанг.

— «Мужчина с большим фиговым листом», — рассеянно сказала Сьюзен, продолжая пожирать глазами серые фигуры. — Они бы разобрали на части часы, чтобы найти «***».

— Как вы узнали, что это «Мужчина с большим фиговым листом»?

— Просто помню, где он висел.

— Вы, э, любите искусство? — решился предположить Лобзанг.

— Знаешь, чего мне хочется сейчас? — сказала Сьюзен, разглядывая занятых Ревизоров. — Мне хочется найти как можно больше оружия.

— Нам лучше идти…

— Эти ублюдки залезут тебе в голову, если ты им позволишь, — продолжала Сьюзен, не двигаясь с места. — Когда ты думаешь «Наверное, есть закон» или «Не я, в конце концов, выдумываю правила» или…

— Я действительно считаю, что нам пора, — осторожно сказал Лобзанг. — И я так считаю, потому что несколько из них поднимаются по лестнице.

Она резко развернулась.

— Тогда чего ты стоишь? — сказала она.

Они миновали еще одну арку и оказались в отделе керамики, которую, не оборачиваясь, пробежали до самого конца. Их преследовало трое Ревизоров. Они не спешили, но в их синхронном шаге звучал какой-то жуткий мы-все-равно-догоним тембр.

— Хорошо, сюда…

— Нет, сюда, — сказал Лобзанг.

— Это не туда, куда нам нужно! — рявкнула Сьюзен.

— Нет, но здесь надпись: «Доспехи и оружие»!

— И что? Ты умеешь обращаться с оружием?

— Нет! — гордо сказал Лобзанг, и только затем понял, что она сказала. — Понимаете, меня учили драться без…

— Может мне меч подойдет, — раздраженно сказала Сьюзен, заходя внутрь.

К тому времени, когда Ревизоры достигли галереи, их число сильно увеличилось. Серая толпа остановилась.

Сьюзен нашла меч среди выставленного Агатианского вооружения. Он затупился от бесцельного лежания, но злость продолжала неровным пламенем гореть вдоль лезвия.

— Может побежим? — Предложил Лобзанг.

— Нет. Они все равно поймают. Не знаю, сможем ли мы убить их, но мы сможем сделать так, чтобы они сами стали желать смерти. У тебя до сих пор нет оружия?

— Нет, понимаете, меня учили…

— Тогда, просто держись подальше, ладно?

Ревизоры осторожно приближались к ним, и это показалось Лобзангу странным.

— Мы не можем убить их? — спросил он.

— Это зависит от того, насколько живыми они стали.

— Но они выглядят напуганными, — сказал Лобзанг.

— Они в человеческих телах, — бросила Сьюзен через плечо. — Человеческие тела. Идеальные копии. А тела вот уже тысячи и тысячи лет не ждут, когда их порежут на куски. Это вроде утечки, ты так не думаешь?

Ревизоры, тем временем окружали их. Конечно, они нападут все сразу, но никто не хотел быть первым.

Трое схватили Лобзанга.

Ему нравилось драться там, в специальных залах. Все были защищены подушками, и никто не пытался убить тебя (а это как-никак обнадеживает). И у Лобзанга неплохо получалось, потому что он был силен в нарезке. Он всегда имел преимущество. А если у вас есть такое преимущество, вам не нужно много мастерства.

Но здесь у него не было преимущества. Не было времени для нарезки.

Он освоил смесь сна-фу и ойдокинь и остальное, что могло пригодиться, потому что ты мертвец, если будешь вести такой бой без подготовки. Хотя серые люди, в любом случае, бойцами не были. Они просто старались схватить и сжать. Даже старушка смогла бы дать им отпор.

Он нанес двоим удары и повернулся к третьему, пытающемуся схватить его за шею. Он скинул его руки, крутанулся, готовясь нанести удар, и остановился.

— Бог мой! — сказал голос.

Лезвие меча просвистело прямо перед его лицом.

И голова нападавшего отделилась от тела, окатив его потоком не горячей крови, но цветной летящей пыли. Испарившееся тело стало серой мантией, повисшей в воздухе, и исчезло.

Лобзанг услышал позади себя глухие удары, и тут же ощутил, как рука Сьюзен впилась ему в плечо.

— Тебе не следовало колебаться! — сказала она.

— Но это была женщина!

— Нет! Но она была последней. Пошли, пока остальные не добрались сюда, — она кивнула на вторую группу Ревизоров, которые с опаской глядели на них с другого конца зала.

— Они все равно плохо дрались, — сказал Лобзанг, пытаясь отдышаться. — Что они делают?

— Учатся. Ты можешь драться лучше?

— Конечно!

— Хорошо, потому что следующие будут так же хороши, как ты был только что. Куда сейчас?

— Э, сюда!

В следующей галерее оказались чучела животных. На них была мода пару веков назад. Это были не печальные убитые охотниками престарелые медведи и тигры, чьи когти противостояли человеку, вооруженному всего лишь пятью арбалетами, двадцатью заряжающими и сотней загонщиков. Некоторые из этих животных были составлены в группы. В довольно маленькие группы из маленьких животных.

Здесь были лягушки, сидящие за маленьким обеденным столом. Собаки, одетые в охотничьи наряды и преследующие лису в шляпке с пером. Обезьянка, играющая на банджо.

— О, нет, здесь целый оркестр, — произнесла шокированная Сьюзен. — Только посмотри, танцующие котята…

— Ужасно!

— Хотела бы я знать, что случилось, когда человек, который это сделал, встретился с моим дедушкой.

— А он с ним встретился?

— О, да, — сказала Сьюзен. — О, да. А мой дедушка любит котов.

Лобзанг остановился у основания лестницы, полускрытой неудачливым слоном. Красная веревка, сейчас твердая как деревяшка, означала, что вход публике туда запрещен. Здесь была и подсказка в виде объявления: «Вход Категорически Воспрещен».

— Это там, — сказал он.

— Тогда не будем мешкать, — ответила Сьюзен, перепрыгивая через веревку.

Узкие ступени вели на большую лестничную площадку, лишенную каких бы то ни было ковров. Там и сям теснились коробки.

— Чердак, — сказала Сьюзен. — Погоди… Для чего эта надпись?

— «Налево», — прочел Лобзанг. — Ну, если им приходится таскать тяжести…

— Посмотри на надпись, — сказала Сьюзен. — Не смотри на то, что ожидаешь увидеть, смотри на то, что перед тобой.

Лобзанг посмотрел.

— Какая глупая надпись, — сказал он.

— Хмм. Интересно, весьма, — сказала Сьюзен. — Куда же, по-твоему, нам идти?

НАЛЕВО =>

Не думаю, что им понадобиться много времени, чтобы решиться на продолжение погони.

— Мы так близко! За любым поворотом! — произнес Лобзанг.

— Тогда, за любой поворот, — сказала Сьюзен, направляясь к узкой щели между ящиками.

Лобзанг последовал за ней.

— Что вы имели в виду, когда сказали «решиться на продолжение погони»? — спросил он, когда они нырнули в полумрак.

— Табличка на лестнице говорит, что вход запрещен.

— То есть они ей не подчиняться? — он замолчал.

— В конечном счете, да. Но у них сохранится жуткое чувство, что им не следовало этого делать. Они подчиняются правилам. Они сами, в каком-то смысле, правила.

— Но ты не можешь подчиниться надписи «Налево/Направо», что бы ты не делал… о, ясно…

— Разве обучение не может быть веселым? О, вот еще одна.

НЕ КОРМИТЕ СЛОНА

— Вот теперь, — сказала Сьюзен. — Неплохо. Этому не подчиниться трудно…

— …потому что здесь нет слона, — сказал Лобзанг. — Думаю, я начинаю улавливать суть…

— Ловушка для Ревизоров, — сказала Сьюзен, глядя на один из ящиков.

— Вот еще одна любопытная, — сказал Лобзанг.

ИГНОРИРУЙТЕ ЭТУ НАДПИСЬ

Это приказ

— Любопытный прием, — согласилась Сьюзен. — Интересно… кто их оставил?

Где-то вдалеке послышались голоса. Они звучали тихо, но один неожиданно громко произнес:

— … писать «Налево», а указывать направо! В этом нет смысла!

— Это твоя вина! Мы не подчинились первой надписи! Горе ступившему на путь неповиновения!

— Не ты ли предложил это! Я голосовал за тебя, ты…

Раздался приглушенный звук, хрип и крик, растворившийся в небытие.

— Они дерутся друг с другом? — спросил Лобзанг.

— Мы можем только надеяться. Давай двигаться, — сказала Сьюзен. И они пошли вперед, пробираясь по лабиринту коробок, мимо надписи:

УТКА

— Ах, теперь метафизика, — сказала Сьюзен.

— Почему утка? — спросил Лобзанг.

— Действительно, почему?

Где-то среди ящиков голос, достигший крещендо, вопил:

— Что за органический чертов слон? Где слон?

— Здесь нет слона!

— Откуда тогда надпись?

— Это…

…и еще один хрип и затихающий крик. А потом… быстрые шаги.

Сьюзен и Лобзанг отступили в тень. Сьюзен пробормотала: «Я во что-то наступила», наклонилась и ощупала что-то мягкое и липкое. Когда же она выпрямилась, прямо на них из-за угла выбежал Ревизор.

Его глаза горели яростью. Он долго фокусировался на них, словно пытаясь вспомнить, кто или что они такое. Но в руке у него был меч, и держал он его правильно.

В тот момент позади него выросла чья-то фигура. Одной рукой она схватила его за волосы и рванула на себя, а второй сунула ему что-то в разинутый рот.

Мгновение Ревизор сопротивлялся, а потом затих. И распался, на маленькие кусочки, которые закружились в воздухе и растворились в темноте.

Какую-то секунду пара горстей пыли попыталась сформировать в воздухе маленькую сутану, но потом и она рассеялась, сопровождаемая тихим криком, который был ощутим только для волос на затылке.

Сьюзен посмотрела на фигуру.

— Ты… ты не… кто ты? — спросила она.

Фигура хранила молчание. И, скорее всего, потому что толстая ткань закрывала ей нос и рот. А на руках были толстые перчатки. Это было странно, потому как остальная ее часть была облачена в вечерний наряд с блестками, меховую накидку, рюкзак и огромную живописную шляпу с таким количеством перьев, ради которого, наверное, вымерло три редких вида птиц.

Фигура полезла в свой рюкзак и протянула им кусок темно-коричневой бумаги, причем так, словно подносила священный свиток. Лобзанг почтительно принял ее.

— Здесь написано: «Хигс amp;Микинс Лучшее Ассорти», — сказал он. — Хрустящая карамель, фундук внутри… Это шоколад?

Сьюзен глянула на раздавленный «Клубничный Восторг», который подобрала минуту назад, и подозрительно осмотрела стоящего перед ними.

— Откуда вы узнали, что это сработает? — сказала она.

— Прошу! Вам незачем бояться меня, — произнес приглушенный голос из-под повязок. — Я израсходовала все конфеты с орехами, а они тают не слишком быстро.

— Простите? — сказал Лобзанг. — Вы только что убили Ревизора конфетой?

— Да, последним «Апельсиновым Кремом». Мы располагаемся здесь. Пошлите.

— Ревизор… — выдохнула Сьюзен. — Ты тоже Ревизор. Так? Почему я должна верить тебе?

— Здесь больше никого нет.

— Но ты одна из них, — сказала Сьюзен. — Я вижу это, даже подо всем… этим!

— Я была одной из них, — сказала Леди ЛеГион. — Теперь я склонна думать, что я одна из меня.

На чердаке жили люди. Целая семья. И Сьюзен гадала, было ли их проживание здесь законным или незаконным или на одной из тех промежуточных стадий, типичных для сегодняшнего Анк-Морпорка, где всегда наблюдается хронический недостаток жилья. Немалая часть городской жизни проходила на улице, потому что под крышей ей просто не находилось места. Целые семьи жили посменно, так что кровать можно было использовать круглые сутки. Судя по всему, уборщики и те, кто знал, как пройти к «Трем большим розовым женщинам и одному куску газа» Каравати, пристроили свои семьи на захламленный чердак.

Их спасительница подошла к ним. Семья или, по крайней мере, одна ее смена, сидела на скамейке за столом, замерев в безвременье. Леди ЛеГион сняла шляпу, повесила ее на мать и встряхнула волосами. Затем она убрала толстые повязки с лица.

— Здесь мы в относительной безопасности, — сказала она. — Они по большей части собираются на главной улице. Добрый… день. Меня зовут Мира ЛеГион. Я знаю кто вы, Сьюзен Сто Гелит. Но мне неизвестен молодой человек, который меня удивляет. Вы здесь, как я понимаю, чтобы уничтожить часы?

— Чтобы остановить их, — ответил Лобзанг.

— Погоди, погоди, — сказала Сьюзен. — В этом нет смысла. Ревизоры ненавидят все, что связано с жизнью. А ты ведь Ревизор?

— Понятия не имею, кто я, — вздохнула Леди ЛеГион. — Но сейчас я точно знаю, что я все то, чем Ревизор быть не должен. Нас… их… нас нужно остановить!

— Шоколадом? — спросила Сьюзен.

— Чувство вкуса ново для нас. Чуждо. У нас нет защиты против него.

— Но… шоколад?

— Сухое печенье чуть было не убило меня, — сказала ее светлость. — Сьюзен, ты можешь себе представить, что значит испытать вкус в первый раз? Мы хорошо создали наши тела. О, да. Со множеством вкусовых рецепторов. Вода пьянит словно вино. Но шоколад… Даже мысли замирают. Не остается ничего кроме вкуса.

Она вздохнула.

— Представляю, какая это прекрасная смерть.

— На тебя, кажется, не повлияло, — подозрительно произнесла Сьюзен.

— Перчатки и повязки, — сказала Леди ЛеГион. — И даже так я едва сдерживаюсь. О, где же мои манеры? Присаживайтесь. На этого ребенка.

Лобзанг и Сьюзен переглянулись. Леди ЛеГион заметила это.

— Я сказала что-то не то? — спросила она.

— Мы не используем людей в качестве мебели, — сказала Сьюзен.

— Но они ведь об этом знать не будут? — сказала ее светлость.

— Мы будем, — сказал Лобзанг. — В этом все дело.

— Ах. Сколькому мне еще нужно научиться. Это… Боюсь, в человеческом существовании столько всяческих нюансов. Вы, сэр, сможете остановить часы?

— Я не знаю как, — сказал Лобзанг. — Но я… мне кажется, я должен знать. Я попытаюсь.

— Может часовщик знает? Он здесь.

— Где? — спросила Сьюзен.

— В конце коридора, — ответила Леди ЛеГион.

— Ты сюда его притащила?

— Он едва мог идти. Его сильно ранили в драке.

— Что? — спросил Лобзанг. — Как он вообще мог идти? Мы вне времени!

Сьюзен глубоко вздохнула.

— Он умеет сам создавать его, так же как ты, — сказала она. — Он твой брат.

Это была ложь. Но он еще не был готов к правде. И при взгляде на его лицо становилось ясно, что ко лжи он тоже не готов.

— Близнецы, — сказала миссис Ягг. Она взяла стакан с коньяком, посмотрела на него и поставила на место. — Не один. Близнецы. Два мальчика, но…

Она кинула на Сьюзен взгляд, обжигающий как тепловое копье.

— Ты думаешь, что это старая сплетня повитухи, — сказала она. — Ты думаешь, что она может знать?

Сьюзен отплатила ей откровенностью за откровенность.

— Какая-то часть меня, — призналась она.

— Хороший ответ! Какая-то часть нас много чего считает, — сказала миссис Ягг. — Какая-то часть меня думает, кто эта заносчивая маленькая мисс, которая разговаривает со мной, словно мне пять лет отроду? Но большая часть меня размышляет о том, что на ней гора забот и что она видит многое из того, чего человеку видеть не след. Скажу вам, что часть меня говорит то же самое про меня. Ну, мисс… если у вас есть хоть капля здравого смысла, часть вас думает, вот передо мной ведьма, которая много раз видала моего деда, сидя рядом с постелью больного, которая внезапно становилась смертным одром, и она готова плюнуть в него, когда придет ее час, тогда, если она так думает, пожалуй, следует опасаться ее гораздо больше. Ясно? Давай будем держать наши части при себе, — она внезапно подмигнула Сьюзен. — Как сказал Верховный Священник актрисе.

— Согласна, — ответила Сьюзен. — Абсолютно.

— Хорошо, — сказала миссис Ягг. — Итак… близнецы… ну, это был первый раз и человеческое тело для нее не совсем привычно, то есть, ты не можешь сделать это естественным путем, когда ты сама не совсем естественная… и «близнецы» не совсем то слово…


— Брат, — сказал Лобзанг. — Часовщик?

— Да, — сказала Сьюзен.

— Но я ведь подкидыш!

— Как и он.

— Я хочу увидеть его!

— Это не слишком удачная идея, — сказала Сьюзен.

— Меня не интересует ваше мнение, благодарю, — Лобзанг повернулся к Леди ЛеГион. — Прямо по коридору?

— Да. Но он спит. Мне кажется, часы расстроили его разум, и еще его ранили. Он говорит во сне.

— Говорит что?

— Последнее, что я слышала, прежде чем ушла и нашла вас, было: «Мы так близко. За любым поворотом», — сказала ее светлость. Он переводила взгляд с одного на другого. — Я опять сказал что-то не то?

Сьюзен закрыла глаза ладонью. О, боги…

— Я сказал это, — сказал Лобзанг. — Сразу после того, как мы поднялись по лестнице.

Он глянул на Сьюзен.

— Близнецы, да? Я слышал о таком! Что думает один, думает и другой?

Сьюзен вздохнула. Иногда, думала она, я настоящая трусиха.

— Вроде того, — сказала она.

— Тогда я собираюсь увидеть его, даже если он не сможет увидеть меня!

«Черт», — подумала Сьюзен и поспешила за ним вдоль по коридору. Ревизор увязалась за ними, явно озадаченная.

Джереми лежал на кровати, правда, не более мягкой, чем все остальное во вневременном мире.

Лобзанг остановился и посмотрел на него.

— Он… довольно сильно похож на меня, — сказал он.

— О, да, — сказала Сьюзен.

— Более худой, наверно.

— Может быть.

— На его лице морщинки…

— Вы жили разными жизнями, — сказала Сьюзен.

— Как вы узнали обо мне и о нем?

— Мой дедушка, э, интересуется такими вещами. И я сама кое-что выяснила, — сказала она.

— Почему мы должны кого-то интересовать? Мы вовсе не особенные.

— Это будет сложно объяснить, — Сьюзен оглянулась на Леди ЛеГион. — Насколько здесь безопасно?

— Надписи собьют их с толку, — сказала ее светлость. — Они станут держаться подальше от них. Я… можно нам так сказать?… позаботилась о тех, кто преследовал вас.

— Тогда вам лучше присесть, мистер Лобзанг, — сказала Сьюзен. — Может тебе поможет, если я расскажу сначала о себе.

— Ну?

— Мой дедушка — Смерть

— Странные вещи вы тут рассказываете. Смерть — это просто конец жизни. Это не… человек…

— СЛУШАЙ МЕНЯ, КОГДА Я С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ!

В комнате засвистел ветер, изменился свет. На лицо Сьюзен легла тень, а фигуру очертил бледный голубой свет.

Лобзанг сглотнул.

Свет померк. Растворились тени.

— Есть процесс, называемый смертью, а есть существо, называемое Смертью, — объяснила Сьюзен. — Вот о чем я. И я его внучка. Я не слишком быстро рассказываю?

— Э, нет, хотя до сих пор ты выглядела вполне по-человечески, — сказал Лобзанг.

— Мои родители были людьми. Существует не один вид генов, — Сьюзен помолчала. — Ты тоже похож на человека. Человеческий облик весьма популярен у них. И ты удивишься насколько.

— Если не считать того, что я и есть человек.

Сьюзен коротко усмехнулась, и если бы на ее месте был кто-то менее сдержанный, могло показаться, что она нервничает.

— Да, — сказала она. — И в то же время нет.

— Нет?

— Возьмем Войну, — сказала Сьюзен, на время отходя от темы. — Здоровяк, смех у него самый сердечный, а после еды пускается газы. Он такой же человек, как и другой. А другой — это Смерть. Он тоже человекоподобен. Это потому что когда люди изобрели идею… идеи, они мыслили человеческими образами…

— Давайте вернемся к «и в то же время нет», хорошо?

— Твоя мать — Время.

— Никто не знает, кто моя мать!

— Я могу привести тебя к повитухе, — сказала Сьюзен. — Твой отец нашел лучшую из когда-либо живших. Она приняла тебя. Твоя мать — Время.

Лобзанг открыл рот.

— Мне было легче, — сказала Сьюзен. — Когда я была очень маленькой, мои родители привозили меня погостить у дедушки. Я думала, все дедушки носят длинную черную мантию и ездят на бледном коне. А потом они решили, что для ребенка это не самое подходящее окружение. Они волновались из-за того, кем я вырасту!

Она грустно рассмеялась.

— Мне дали очень странное образование. Математика, логика и все такое. А потом, когда я была немного младше тебя, в моей комнате появилась крыса, и все, что я знала, оказалось неправдой.

— Я человек! Я делаю то же, что и все люди! Я бы знал, если…

— Тебе пришлось жить в мире людей. Иначе, как бы ты научился быть человеком? — спросила Сьюзен, так мягко как могла.

— А мой брат, что насчет него?

Вот оно, подумала Сьюзен.

— Он тебе не брат, — сказал она. — Я соврала. Прости меня.

— Но вы только что сказали…

— Мне надо было подвести тебя к этому, — сказала Сьюзен. — Это то, с чем не следует торопится. Он не твой брат. Он это ты.

— Тогда кто я?

Сьюзен вздохнула.

— Ты. Вы оба… ты.

— Вот я, а вот она, — сказал миссис Ягг. — Рождается младенец, и проблем нет, хотя для мамы это всегда тяжелый момент, но тут… — сказала она, вглядываясь в окошко воспоминаний. — Словно… такое чувство, будто мир запнулся, и вот я держу младенца, и вижу, как я принимаю младенца, гляжу на себя, и я гляжу на меня, и помню, я сказала: «Хорошенькая заварушка, миссис Ягг», и потом произошло что-то совсем странное, и осталась только одна из нас с двумя младенцами.

— Близнецы, — сказала Сьюзен.

— Можешь звать их близнецами, думаю, да, — сказала миссис Ягг. — Но я всегда считала, что близнецы это двое малюток рожденных одновременно, а не один, рожденный дважды.

Сьюзен ждала. Миссис Ягг была настроена высказаться.

— Я так и сказала мужчине, я говорю ему: «Что теперь?», а он сказал «Это уже не ваша забота», и я сказала, что это может быть очень даже моя забота, и пусть он посмотрит мне в глаза, и я скажу ему все, что думаю. Но я подумала, ты в беде миссис Ягг, все становиться очень уж миффтическим.

— Мифическим? — уточнила учительница.

— Ага. Только с еще одной «ф». А ты окажешься в большой беде, если свяжешься с миффами. Но мужчина просто улыбнулся и сказал, что ребенка до возраста будут растить как человека, и я подумала, ага, мифф идет как надо. Я поняла, что он даже не подозревает, что делать дальше, и что теперь все зависит от меня.

Миссис Ягг затянулась трубкой, глядя на Сьюзен сквозь дым блестящими глазами.

— Не знаю, насколько много опыта у тебя в этих вещах, моя девочка, но иногда, когда сила и мощь строят планы, они не всегда уделяют внимание маленьким деталям, так?

«Да. Я та самая маленькая деталь, — подумала Сьюзен. — Однажды Смерть вбил себе в череп идею удочерить сироту, а я стала маленькой деталью».

Она кивнула.

— Я думала, как это бывает, в миффах? — продолжала миссис Ягг. — Я имею в виду техническую сторону. Я понимаю, это где принц растет свинопасом, пока не встретит, наконец, свою судьбу, но для свинопасов в наши дни не так много вакансий, а погонять свиней палкой вовсе не так здорово, как принято считать, поверь мне. Итак, я говорю, ну, я слышала, что Гильдии в больших городах принимают сирот, о которых некому побеспокоиться, и неплохо их опекают. Немало обустроенных женщин и мужчин, которые начинали жизнь подобным образом. В этом нет ничего постыдного, плюс, если судьба не прибудет по расписанию, он сможет попробовать себя в хорошем ремесле, которое станет ему утешением. В то время как свинопас просто свинопас. Ты зло посматриваешь на меня, мисс.

— Ну, да. Это было довольно холоднокровное решение, не так ли?

— Кто-то должен их принимать, — отрезала миссис Ягг. — Кроме того, я прожила уже не мало лет и заметила, что тем, кому уготовлено сиять, будут сиять и через шесть слоев грязи, в то время тот, кто не светится, сиять не будет, как ты его не полируй. Ты можешь думать по другому, но это мое мнение.

Она исследовала чашку своей трубки спичкой.

В конце концов, она вновь заговорила:

— И все. Я бы осталась, конечно, потому что у них даже люльки не было, но мужчина отвел меня в сторону, сказал: «Спасибо, вам пора идти». А зачем мне спорить? Там жила любовь. Она витала в воздухе. Но, не скажу, что я не гадаю иногда, как все это обернулось. Честно.

Сьюзен вынуждена была признать, разница между ними была. Две разные жизни выжгли индивидуальный след на лицах. Эти самости родились с разницей в секунду или около того, а за это время может измениться большая часть вселенной.

Думай о них как о близнецах, повторила она себе. Но близнецы — это две разные самости, занимающие тела, которые начинали одинаково. Никак не две идентичные самости.

— Он довольно сильно похож на меня, — сказал Лобзанг, Сьюзен моргнула. Она наклонилась ближе к бессознательному телу Джереми.

— Повтори, — сказала она.

— Я сказал, что он довольно сильно похож на меня, — сказал Лобзанг.

Сьюзен посмотрела на Леди ЛеГион, которая подтвердила:

— Я тоже это видела, Сьюзен.

— Кто что видел? — сказала Лобзанг. — Что вы от меня скрываете?

— Его губы движутся, когда ты говоришь, — сказала Сьюзен. — Они пытаются сформировать те же фразы.

— Он улавливает мои мысли?

— Думаю, все гораздо сложнее, — Сьюзен подняла безвольную руку и осторожно сжала кожу между большим и указательным пальцами.

Лобзанг поморщился и посмотрел на свою руку. Кусочек бледной кожи уже начал краснеть.

— Не одни только мысли, — произнесла Сьюзен. — На таком расстоянии ты чувствуешь и его боль. Твоя речь контролирует его губы.

Лобзанг уставился на Джереми.

— Тогда что произойдет, — медленно сказал он. — Когда он придет в себя?

— Я думаю о том же, — сказала Сьюзен. — Возможно, в этот момент тебе не стоит быть здесь.

— Но я должен быть здесь!

— Но мы, по крайней мере, этого не должны, — сказала Леди ЛеГион. — Я знаю свою братию. Они будут обсуждать что делать. Надписи не будут сдерживать их вечно. А у меня вышел запас доставляющей удовольствие субстанции.

— Что ты должен делать, когда ты там, где должен быть? — сказала Сьюзен.

Лобзанг склонился и дотронулся до руки Джереми кончиком пальца.

Мир выцвел.

После Сьюзен думала, что именно так и бывает, когда оказываешься в ядре звезды. Ничего желтого, это ведь не огонь, это просто обжигающая белизна, и вопят перегруженные чувства.

Постепенно все померкло, рассеявшись туманом. Появились стены, но они были прозрачными. За ними были другие стены, и другие комнаты, прозрачные как лед. О том, что они там можно было догадаться только по видимым углам и пойманным поверхностью бликам света. В каждой отражалось по Сьюзен.

Комнаты уходили в бесконечность.

Сьюзен была человеком здравомыслящим. И это, насколько она знала, был ее главный недостаток. Он не делал вас популярным, или веселым и — что казалось самым несправедливым — он не делал вас объективным. Правда, благодаря ему у вас появлялось четкость мышления, и сейчас она четко отдавала себе отчет в нереальности происходящего, в общепринятом смысле.

Само по себе это не было проблемой. Большинство вещей, которые занимали людей, тоже не были реальностью. Но иногда разум даже самого здравомыслящего человека сталкивается с чем-то настолько сложным, неохватным и чужеродным любому пониманию, что вместо этого начинает рассказывать самому себе истории. И когда ему кажется, что он понимает их, ему кажется, что он понимает всю непостижимую задачу. И сейчас, поняла Сьюзен, ее разум рассказывает ей историю.

Послышался звук, как будто одна за другой хлопают тяжелые металлические двери, все ближе и громче…

Вселенная приняла решение.

Остальные стеклянные комнаты исчезли. Стены затуманились. Появился цвет, сначала тусклый, но густевший, по мере того как возвращались реальность и безвременье.

Кровать была пуста. Лобзанг исчез. Но воздух заполняли ленты, сотканные из голубого сияния, кружащегося и извивающегося как флаг в штормовую погоду.

Сьюзен вспомнила, что надо дышать.

— О, — сказала она. — Судьба.

Она оглянулась. Чумазая Леди ЛеГион продолжала стоять у пустой постели.

— Отсюда есть другой выход?

— Есть лифт в конце коридора, Сьюзен, но что случилось с…?

— Не Сьюзен, — резко сказала Сьюзен. — Мисс Сьюзен. Я Сьюзен только для друзей, а ты не одна из них. Я тебе не на грош не верю.

— Я сама себе не верю, — кротко сказала Леди ЛеГион. — Это поможет?

— Ты покажешь мне этот лифт?

Лифт оказался просто большой коробкой размером с маленькую комнату, висящей на паутине из веревок на шкиве под потолком. Судя по всему, его поставили недавно, чтобы поднимать крупные произведения искусства. Раздвижная дверь полностью занимала одну из четырех стен.

— Чтобы его поднимать, в подвале установлены лебедки, — сказала Леди ЛеГион. — Спуск замедлен до безопасного уровня благодаря особому механизму: вес опускающегося лифта заставляет воду закачиваться в цистерну на крыше, которая в свою очередь выливается в пустой противовес, который является в лифте грузом, который…

— Благодарю, — быстро сказала Сьюзен. — Но что нам действительно нужно, чтобы спуститься так это время, — и прошептала. — Ты мне поможешь?

Ленты голубого света окружили ее, как щенки, жаждущие поиграть, а затем поплыли к лифту.

— Однако, — добавила она. — Видимо, Время на нашей стороне.

Мисс Оранжевая была поражена тем, как быстро учится ее тело.

До этого Ревизоры учились путем подсчетов. Рано или поздно, все сводилось к цифрам. Если вы знаете все цифры, вы знаете все. Часто «поздно» наступало уж очень поздно, но это не имело значения, потому что для Ревизоров время было просто еще одной числовой характеристикой. Но мозг, несколько фунтов влажной ткани, считал цифры так быстро, что они вовсе переставали быть цифрами. Она изумлялась тому, как просто приказать руке поймать мяч в воздухе, вычисляя будущие траектории руки и мяча и даже не осознавая этого. Казалось, чувства действовали и представляли решение до того, как она успевала об этом подумать.

В данный момент она пыталась объяснить другим Ревизорам, что не кормить слона, когда здесь нет слона, которого нельзя покормить, не было, по сути, невозможным. Мисс Оранжевая была из быстрообучающихся Ревизоров и уже сформировала набор понятий, событий и ситуаций, которые определила для себя как «чертовски глупые». А «чертовски глупым» можно пренебречь. Но у некоторых других с этим обнаружились проблемы.

Услышав грохот лифта, она осеклась посередине речи.

— Кто-то из наших есть наверху? — спросила она.

Ревизоры вокруг нее покачали головами. «ИГНОРИРУЙТЕ ЭТУ НАДПИСЬ» совсем сбила их с толку.

— Тогда, кто-то спускается вниз! — сказала мисс Оранжевая. — Они не нужны! Их надо остановить!

— Нам надо обсудить… — начал один.

— Делайте, что говорю, вы, органические органы!

— Дело в индивидуальности, — сказала Леди ЛеГион, в то время как Сьюзен открыла люк и влезла на крышу.

— Да? — сказала Сьюзен, оглядывая затихший город. — Я думала, у тебя ее нет.

— Теперь и у них она появиться, — сказала Леди ЛеГион, карабкаясь вслед за ней. — А личность определяет себя в характеристиках других личностей.

Сьюзен прошла вдоль парапета, обдумывая это странное утверждение.

— Ты хочешь сказать, будут вспыхивать ссоры? — сказала она.

— Да. Прежде у нас не было эго.

— Ну, ты, кажется, с этим справляешься.

— Только став окончательно и бесповоротно сумасшедшей, — сказала ее светлость.

Сьюзен обернулась. Шляпа и платье Леди ЛеГион совсем истрепались, и блестки сыпались с нее при каждом шаге. Что до ее лица. Изысканная маска, как будто слепленная клоуном из тончайшего фарфора и натянутая поверх черепа. Слепым клоуном. Тем, что носит безразмерные перчатки. В тумане. Леди ЛеГион смотрела ни мир глазами панды, а помада на ее губы завернула лишь по чистой случайности.

— Ты не выглядишь сумасшедшей, — солгала Сьюзен. — Как таковой.

— Спасибо. Но, боюсь, нормальность определяется по большинству. Знаешь ли ты высказывание: «Целое больше, чем сумма его частей»?

— Конечно, — Сьюзен искала крыши, по которым можно было бы спуститься вниз. Ей это не было интересно. Но… оно, кажется, хочет поговорить. Или, вернее, бесцельно поболтать.

— Это неверное утверждение. Это бессмыслица. Но теперь я верю, что это правда.

— Хорошо. Лифт уже должен был спуститься.

Полосы голубого света, словно форель, проскальзывающая в ручей, запрыгали вокруг дверей лифта. Ревизоры сбились в кучу. Они учились. Многие где-то раздобыли оружие. Остальным, по вполне понятным причинам, самым естественным казалось не пытаться заговаривать с теми, кто держит в руках что-либо угрожающее. Это апеллировало прямо к чему-то, обосновавшемуся в затылке.

И тем более неуместным оказалось то, что когда двое из них окрыли двери, за ними обнаружился медленно тающий полу шоколад с вишневым ликером.

Повеяло ароматом.

Выжил только один, а когда поела шоколада мисс Оранжевая, не осталось никого.

— Маленькое жизненное наблюдение, — сказала Сьюзен, стоя на краю музейного парапета. — Обычно, последний кусочек шоколада спрятан в ворохе пустых оберток.

Она нагнулась и взялась за верхушку водосточной трубы.

Она не была уверена в том, как это делается. Если она упадет… а упадет ли она? Для этого нет времени. У нее свое собственное время. Теоретически, если рациональным теориям вообще есть место в таком мире, это значит, что она просто плавно спуститься на пол. Но время проверять подобные концепции наступает только тогда, когда у вас нет другого выбора. Теория была просто идеей, а водосточная труба фактом.

Вокруг ее ладоней замерцало голубое свечение.

— Лобзанг? — тихо произнесла она. — Это ты, ведь так?

Это имя подходит нам, как и любое другое, — донесся до нее тихий вздох.

— Может это и глупый вопрос, но где ты?

Мы просто воспоминание. Сейчас я слаб.

— О, — Сьюзен скользнула чуть ниже.

Но я стану сильнее. Доберитесь до часов.

— Дело в этом? Но мы ничего не сможем сделать!

Времена изменились.

Сьюзен достигла земли. Леди ЛеГион неуклюже опустилась рядом. На ее вечернем платье появилось несколько новых дыр.

— Можно я дам несколько советов насчет стиля? — сказала Сьюзен.

— Я буду рада, — вежливо сказала ее светлость.

— Вишневые панталоны с таким платьем? Не лучшая идея.

— Нет? Они такие яркие и довольно теплые. Что мне следовало выбрать вместо них?

— С таким разрезом? Вообще-то ничего.

— Это приемлемо?

— Э… — Сьюзен некоторое время балансировала на гране открытия сложных тайн дамского белья кому-то, кто и кем-то то не был. — Наверное, пока этого кто-нибудь не обнаружит, да, — сказала она. — Это слишком долго объяснять.

Леди ЛеГион вздохнула.

— Все долго объяснять, — сказала она. — Даже про одежду. Заменители кожи, необходимые чтобы сохранить тепло тела? Так просто. Так просто на словах. Но так много правил и исключений, их просто невозможно понять.

Сьюзен оглядела Брод Вей. Он был битком набит остановившимся транспортом, но нигде не было ни следа Ревизоров.

— Мы встретимся с ними, — громко сказала она.

— Да. Их здесь несколько сотен, — сказала Леди ЛеГион.

— Почему?

— Потому что мы всегда хотели узнать, что значит жить.

— Тогда пойдем на Зефирную Улицу, — сказала Сьюзен.

— А что там?

— Винрич и Бутчер.

— Кто они?

— Думаю, настоящие Гер Винрич и Фрау Бутчер давно умерли. Но магазин по-прежнему процветает, — сказала Сьюзен и бросилась через улицу. — Нам нужна амуниция.

Леди ЛеГион побежала за ней.

— О, они делают шоколад? — сказала она.

— Медведи пукают в лесу? — сказала Сьюзен, и тут же осознала свою ошиб ку. [16]

Но поздно. Леди ЛеГион на мгновение задумалась.

— Да, — наконец сказала она. — Да, полагаю, что большинство видов производят извержение образом, о котором ты упомянула, по крайней мере, в зоне умеренного климата, но некоторые из здешних…

— Я хочу сказать, что да, они делают шоколад, — сказала Сьюзен.

Тщеславие, тщеславие, думал Лю-Цзы, пока молочный фургон катил по затихшему городу. Ронни, положим, бог, а люди такого типа не любят скрываться. Не совсем скрываться. Им нравится оставлять маленькие улики, некие изумрудные таблички, клинопись в могиле под пустыней — подсказки умному исследователю: я был здесь, и я был велик.

Чего могли бояться первые люди? Ночи, может быть. Холода. Медведей. Зимы. Звезд. Бесконечных небес. Пауков. Змей. Друг друга. Люди боялись очень многого.

Он залез в свой мешок и, вытащив из него потертый «Путь», наугад открыл его.

«Коан 97: «Паступай с другими так как хочеш штобы паступали с тобой». Хмм. Не поможет. Кроме того, он был не совсем уверен, что все точно записал, хотя это правило, безусловно, срабатывает. Он никогда не трогал морских млекопитающих, и они платили ему тем же.

— Что это за книжка, монах? — спросил Ронни.

— Это просто… маленькая книжка, — сказал Лю-Цзы. Он огляделся.

Фургон только что миновал бюро похоронных принадлежностей. Его хозяин приобрел большую стеклянную витрину, хотя профессиональному владельцу такого бюро, по сути, нечего продавать из того, что хорошо в ней смотрится; они обычно имеют дело с темными, мрачными драпировками и, возможно, с изящными урнами.

Имя Пятого Всадника.

— Ха! — тихо сказал Лю-Цзы.

— Что-то нашел смешное, монах?

— Если поразмыслить, это очевидно, — сказал Лю-Цзы, скорее самому себе, нежели Ронни. Он развернулся на своем сиденье и протянул ему руку.

— Приятно познакомиться, — сказал он. — Хочешь, я угадаю, как тебя зовут?

И он назвал его имя.

Сьюзен проявила нетипичную для нее неточность. Назвать Винрича и Бутчера «производителями шоколада», все равно, что назвать Леонардо Квирмского «неплохим художником, который на скорую руку мастерит поделки», или Смерть «не тем парнем, которого хотел бы встречать каждый день». Это было верно, но не совсем.

Во-первых, они не производили, они творили. И это существенная разница. [17] А пока их элитный магазин продавал результаты, они не делали глупостей, заполняя ими витрины. Это было бы немного… ну, чересчур. Обычно, В amp;Б драпировали ее шелком и бархатом, ставили маленькую подставку с может быть одним из своих особых сортов пралине или не более чем тремя прославленными сортами глазированной карамели. Ценников не было. Если вы спрашивали о цене сладостей В amp;Б, вы не могли их себе позволить. А если вы попробовали одну, но все равно не могли себе их позволить, вы начинали откладывать, экономить, грабить и продавать своих престарелых родителей, только чтобы еще раз набить рот сладостями, в которые влюбился ваш язык, и которые превратили вашу душу во взбитые сливки.

Перед магазином была предусмотрительно прорыта канава для тех, кто не сможет контролировать процесс слюноотделения.

Винрич и Бутчер на самом деле были иностранцами, и как считала Гильдия Кондитеров Анк-Морпорка, не понимали специфичности городских вкусовых рецепторов.

По словам Гильдии, люди в Анк-Морпорке были энергичными и неглупыми, и им вовсе не хотелось чтобы шоколад набивали какао ликером, и уж точно они не были похожи на изнеженных и манерных аристократов, которые желали видеть во всех сладостях взбитые сливки. На самом деле они предпочитали шоколад сделанный в основном из молока, сахара, жира, копыт, губ, разнообразных экстрактов, крысиного помета, штукатурки, мух, смазки, древесных щепок, волос, льна, пауков и перемолотой кожуры какао бобов. Это значило, что по продовольственным нормам основных шоколадных производителей, таких как Борогравия и Квирм, анк-морпоркский шоколад был формально классифицирован как «рвотная масса» и избежал наименования «кафельный клей» исключительно благодаря тому, что был не того цвета.

Сьюзен раз в месяц покупала самую дешевую их коробочку. И могла легко остановиться на половине этой коробки, если хотела.

— Тебе не нужно заходить, — сказала она, открывая дверь в магазин.

Вдоль прилавка выстроились застывшие посетители.

— Пожалуйста, зови меня Мира.

— Не думаю, что мне…

— Пожалуйста, — кротко попросила Леди ЛеГион. — Имя — это важно.

Внезапно Сьюзен. вопреки всему, ощутила прилив сострадания к этому существу.

— Ох, ну хорошо. Мира, тебе не нужно входить.

— Я смогу выдержать.

— Но я думала, шоколад слишком сильное искушение для тебя, — сказала Сьюзен, не на секунду не усомнившись в самой себе.

— Да.

Они посмотрели на полки позади прилавка.

— Мира… Мира, — сказала Сьюзен, и озвучила некоторые из своих мыслей. — Это от эфебского слова «myrios», что значит «неисчислимый». А ЛеГион — каламбур от «легион»… О, боги.

— Мы думали, что имя должно выражать суть, — сказала ее светлость. — Спасение в числе. Прости.

— Ну, вот их основной ассортимент, — сказала Сьюзен, обводя рукой вокруг. — Давай поищем в задних комнатах… Ты в порядке?

— Нормально… все хорошо, — пробормотала Леди ЛеГион, покачиваясь.

— Ты ведь не собираешься обожраться, так?

— Мы… я… слышала о слабости. Тело жаждет шоколада, а разум сопротивляется. По крайней мере, так я говорю себе. И это правда! Разум может победить тело! Или для чего он тогда нужен?

— Мне тоже всегда было это интересно, — сказала Сьюзен, толкая другую дверь. — А. Волшебная пещера…

— Волшебная? Они здесь колдуют?

— Почти что.

Когда Леди ЛеГион увидела столы, она прислонилась к дверному косяку чтобы не упасть.

— Ох, — сказала она. — Уф… я могу определить… сахар, молоко, масло, сливки, ваниль, фундук, миндаль, грецкий орех, изюм, апельсиновую цедру, разнообразные ликеры, цитрусовые пектины, клубнику, малину, эссенцию фиалки, вишни, ананаса, фисташек, мандаринов, лаймов, кофе, какао…

— Здесь ведь нечего бояться, так? — сказала Сьюзен, осматривая мастерскую в поисках вооружения. — Какао, в конце концов, просто горькая ягода.

— Да, но… — Леди ЛеГион сжала кулаки, зажмурилась и стиснула зубы. — Но если сложить это все вместе…

— Спокойно, спокойно…

— Воля победит эмоции, воля победит инстинкты… — нараспев произнесла Ревизор.

— Хорошо, хорошо, а теперь сходи к шкафу с надписью «шоколад», ладно?

— Это самое трудное!

Идя мимо прилавков с кастрюлями, Сьюзен размышляла о том, что, представая перед тобой в таком виде, шоколад теряет часть своей привлекательности. Разница была такой же, как между маленькими кучками пигмента и готовой картиной. Она наша шприц, который, казалось, был создан с целью проведения каких-то сугубо интимных процедур у слонихи, хотя здесь, скорее всего, его использовали для выкладки завитков на конфетах.

Рядом нашелся маленький чан с шоколадным ликером.

Она оглядела подносы с помадкой, марципанами и карамелью. О, а здесь целый стол с яйцами Пряничной Утки. Но они не были лишь пустой скорлупой, подарком для детей, вкусом похожие на картон, о, нет, эти были замысловатым кондитерским эквивалентом дивных драгоценностей.

Краем глаза она заметила движение. Одна из статуй рабочего, склонившаяся над подносом с «Мечты Пралине», медленно двинулась дальше.

В комнату втекало время. Бледно-голубой свет озарял ее.

Она обернулась и увидела висящую рядом с собой фигуру, смутно напоминающую человеческую. Она была безликой и прозрачной как туман, в голове зазвучали ее слова:

Я стал сильнее. Ты мой якорь, моя связь с миром. Знаешь ли ты, как трудно вновь найти это в людях? Приведи меня к часам…

Сьюзен развернулась и сунула шприц в руки исстрадавшейся Миры.

— Держи. И сделай что-нибудь вроде… рогатки. Я хочу, чтобы ты забрала столько шоколадных яиц, сколько сможешь. И крем. И ликер. Ясно? Ты сможешь?

О, боги, выбора у нее не было. Бедняге была необходима хоть какая-то моральная поддержка.

— Пожалуйста, Мира? Какое глупое имя! Тебя ведь не много. Только… ты. Так? Просто будь… собой. Гармония… это хорошее имя.

Обновленная Гармония с перемазанным косметикой лицом подняла на нее глаза.

— Да, это, это хорошее имя…

Сьюзен сгребла столько товара, сколько смогла унести, и, обернувшись на шелест позади, увидела, что Гармония стоит, опираясь рукой на, судя по-всему, прилавок, и держит в руке полный разнообразных сладостей…

…большой малиновый мешок.

— О, хорошо. Разумное использование подручного материала, — слабо сказала Сьюзен. Но тут ее внутренний учитель прервал ее. — Надеюсь, ты взяла достаточно и хватит на всех.

— Ты был первым, — сказал Лю-Цзы. — По существу, ты создал все это. Ты был новатором.

— Это было тогда, — сказал Ронни Соха. — Теперь все изменилось.

— Все не так как раньше, — согласился Лю-Цзы.

— Возьми Смерть, — сказал Ронни Соха. — Впечатляет и, доложу тебе, кто не смотрится хорошо в черном? Но Смерть, так или иначе… Что есть смерть?

— Просто долгий сон, — сказал Лю-Цзы.

— Просто долгий сон, — повторил Ронни Соха. — Что до остальных… Война? Если война это так ужасно, почему люди продолжают этим заниматься?

— Это хобби, — сказал Лю-Цзы. Он принялся скручивать сигарету.

— Хобби, — сказал Ронни Соха. — Ну, а Голод и Чума, ну…

— О них достаточно сказано, — подхватил Лю-Цзы.

— Точно. То есть, голод, это страшно, наверно…

— …для аграрной общины, но ему приходиться мириться с прогрессом, — сказал Лю-Цзы, засовывая самокрутку в рот.

— Верно, — сказал Ронни. — Ему приходиться мириться с прогрессом. Боится ли обычный горожанин голода?

— Нет, он думает, что еда растет в магазинах, — сказал Лю-Цзы. Ему начинало это нравиться. У него был багаж восемьсотлетнего опыта направления мысли властьпридержащих в нужное русло, а ведь почти все они были умными людьми. Он решил немного нажать.

— Огонь, его горожане действительно бояться, — сказал он. — Но это сейчас. Примитивные собиратели считали огонь классной штукой, так? Отгоняет волков. Но если сгорит хижина, ну, дрова и дерн недороги. Но сейчас они живут в перенаселенных деревянных домах, и все готовят у себя на кухнях…

Ронни вспыхнул.

— Огонь? Огонь? Это просто полубожок! Несколько чайных листьев бросили в огонь и вот он бессмертный? И ты считаешь, что обучен и опытен? — искра выпрыгнула из пальцев Ронни и зажгла кончик сигареты. — Что до богов…

— Выскочки, все они, — быстро сказал Лю-Цзы.

— Точно! Люди начали обожествлять их, потому что боялись меня, — сказал Ронни. — Ты знал об этом?

— Нет, правда? — с самым невинным видом поинтересовался Лю-Цзы.

Но Ронни внезапно сдался.

— Конечно, это было давно, — сказал он. — Теперь все по-другому. Я не тот, кем был раньше.

— Нет, нет, конечно же нет, — успокоил его Лю-Цзы. — Это как посмотреть, ведь так? Теперь, положим человек, как это сказать…

— Антропоморфная персонификация, — сказал Ронни Соха. — Но я всегда предпочитал термин «аватар» (т. е. «олицетворение» — прим. пер.).

Лю-Цзы нахмурился.

— Ты много летаешь? — спросил он.

— Я сказал не авиатор.

— Прости. Ну, предположим аватар, благодарю, который спустя некоторое время, скажем тысячу лет, ну, предположим, он хорошенько оглядится и, может, обнаружит, что мир вновь готов к его появлению.

Лю-Цзы подождал.

— Мой аббат говорит, что ты пчелиное колено, — сказал он, чтобы немного усилить эффект.

— Да? — подозрительно спросил Ронни Соха.

— Пчелиное колено, кошачья пижама, собачьи… брови, — закончил Лю-Цзы. — Он написал целые тома свитков о тебе. Говорил, что ты очень важен для понимания того, как работает вселенная.

— Да, но… он только один, — сказал Ронни Соха, с угрюмым отвращением кого-то, кто обнимает жизненные горести людей, как любимую игрушку.

— Технически, да, — сказал Лю-Цзы. — Но он аббат. И мозговитый. Он обдумывает такие большие мысли, что ему обычно требуется еще одна жизнь, чтобы додумать их до конца! Пусть многие крестьяне боятся голода, скажу тебе, но кто-то вроде тебя должен стремится к качеству. Взгляни на город. В старые деньки вместо них были только кучи грязи с названиями вроде Ур, Ух или Угг. Сейчас миллионы людей живут в городах. В очень-очень сложных городах. Только подумай о том, чего они на самом деле боятся. А страх… Ну, страх это вера. Так?

Последовала еще одна длинная пауза.

— Ну, это так, но… — начал Ронни.

— Конечно, они не будут жить в них слишком долго, потому что к тому времени, когда серые люди закончат разрезать их на куски, чтобы посмотреть, как они работают, не останется больше никакой веры.

— Мои клиенты рассчитывают на меня… — пробормотал Ронни Соха.

— Какие клиенты? Это говорит Соха, — сказал Лю-Цзы. — Это не голос Хаоса.

— Ха! — резко сказал Хаос. — Ты не сказал мне, как ты узнал это.

«Просто у меня немного больше, чем три клетки вместо мозгов, а ты тщеславен и исписал своим именем всю тележку, осознавал ты это или нет, а темное кривое окно помогло мне обнаружить маленькую перестановку букв» — подумал Лю-Цзы. Но продолжать в таком духе не следовало.

— Это было очевидно, — сказал он. — Ты из тех, кого видно насквозь. Это как закрывать слона простыней. Может его и не видно, но ты можешь быть уверен, что слон на месте.

На Хаос было жалко смотреть.

— Я не знал, — сказал он. — Прошло много времени…

— О? А мне казалось, что ты назвал себя номером один, — сказал Лю-Цзы, решив зайти с другой стороны. — Прости! Хотя, я понимаю, что это не твоя вина, в том, что ты потерял сноровку за прошедшие века, это раз и…

— Потерял сноровку? — заревел Хаос, размахивая руками прямо перед носом дворника. — Да я могу тебя до мыла разложить, мелкий опарыш!

— Чем? Едким йогуртом? — спросил Лю-Цзы, спрыгивая с повозки.

Хаос спустился следом.

— Знаешь, до чего тебя доведут подобные разговоры? — вопросил он.

Лю-Цзы посмотрел на него снизу вверх.

— До угла улицы купцов и Брод Вея, — сказал он. — И что?

Хаос заревел. Он сорвал с себя полосатый фартук и белую шапочку. Он вырос, и тьма, подобная черному дыму, зазмеилась вокруг него.

Лю-Цзы сложил руки на груди и улыбнулся.

— Помни Правило Первое, — сказал он.

— Правила? Правила? Я Хаос!

— Кто был в начале? — сказал Лю-Цзы.

— Да!

— Созидатель и Разрушитель?

— Черт тебя дери, да!

— Значит сложное, неопределенное проведение имеет простое и детерминированное объяснение, и является ключом к новым уровням понимания множественной вселенной.

— Тебе лучше поверить в это… Что?

— Живет во времени, мистер, придерживается правил! — восторженно воскликнул Лю-Цзы, перепрыгивая с ноги на ногу. — Ты тот, каким тебя придумали люди! И они изменили тебя! Я надеюсь, ты умеешь мыслить логически!

— Не тебе говорить, что мне уметь, — гремел Хаос. — Я Хаос!

— Раньше ты так не думал. Ну, может большое возвращение придется как раз кстати сейчас, когда Ревизоры берут верх! Правила, мистер! Вот, кто они! Они мертвые, холодные правила!

Серебряные молнии замерцали в облаке, что когда-то было Ронни. И в тот же миг оно, повозка и лошадь исчезли.

— Ну, думаю, могло быть и хуже, — пробормотал Лю-Цзы себе под нос. — На самом деле не слишком-то он умен. И, наверно, немного старомоден.

Он обернулся и увидел толпу Ревизоров, наблюдающую за ним. Их было несколько дюжин.

Он вздохнул и улыбнулся им своей скромной короткой улыбкой. На сегодня с него хватит.

— Ну, я надеюсь вы слышали о Правиле Первом, так? — сказал он.

Они замялись. Один сказал:

— Мы знаем миллионы правил, человек.

— Биллионы и триллионы, — сказал другой.

— Ну, на меня вы напасть не можете, потому что это Первое Правило.

Ближайший к нему Ревизор принялся совещаться с другими.

— Должно быть, это как-то связано с гравитацией.

— Нет, с квантовым эффектом. Это ясно.

— Логически, Правила Первого быть не может, потому что при этом отрицается идея их множественности.

— Но если нет Правила Первого, значит нет и остальных правил? Если нет Правила первого, то нет и Второго.

— Существуют миллионы правил! У них не может не быть номеров!

Чудесно, думал Лю-Цзы. Остается просто ждать, когда у них расплавятся головы.

Но вдруг один из них выступил вперед. Его взгляд был более исступленным, чем у остальных, а волосы более всклокоченными. В руках у него был топор.

— Нам не нужно обсуждать это! — оборвал он их. — Мы должны думать: это нонсенс, мы не станем обсуждать его!

— Но что такое Правило… — начал один из Ревизоров.

— Ты должен звать меня мистер Белый!

— Мистер Белый, что такое Правило Первое?

— Я не рад, что ты задал этот вопрос! — завопил Мистер Белый и взмахнул топором. Тело другого Ревизора осыпалось вокруг лезвия и, превратившись в облако летающих пылинок, рассеялось.

— У кого-нибудь еще есть вопросы? — спросил мистер Белый, вновь поднимая топор.

Один или два Ревизора, бывшие явно еще не в курсе текущих событий, открыли рты, чтобы что-то сказать. И вновь закрыли их.

Лю-Цзы сделал несколько шажков назад. Он гордился своей отточенной способностью выбраться при помощи смекалки из любой ситуации, но это в значительной мере зависело от вменяемости второй стороны вовлеченной в диалог.

Мистер Белый повернулся к Лю-Цзы.

— Почему ты находишься не на своем месте, органический?

И в тот же момент до Лю-Цзы донесся шепот с другой стороны. Он шел из-за ближайшей стены и содержал примерно следующее:

— Кого интересует эта чертова инструкция!

— Аккуратность важна, Сьюзен. На маленьком плане с внутренней стороны крышки есть подробное описание. Посмотри.

— И ты думаешь, это кого-то сразит?

— Прошу. Все нужно делать как следует.

— О, тогда дай это мне!

Мистер Белый приближался к Лю-Цзы, подняв топор.

— Здесь запрещается… — начал он.

— Жрите… О, боги… Жрите… «изысканейшую сладкую помадку, наполненную необыкновенной сливочной начинкой с ароматной клубникой и покрытой загадочным темным шоколадом»… серые вы ублюдки!

Целый дождь каких-то мелких предметов пролился на улицу. Некоторые из них треснули от удара.

Лю-Цзы услышал хныканье, или, скорее тишину, вызванную отсутствием хныканья, которое обычно слышал.

— О, нет, я исчеза…

Струя дыма, более ли менее вернувшая себе облик молочника, как будто только что выбравшегося из горящего дома, ворвалась в молочную.

— Что он о себе думает? — пробормотал он, сжимая чистейший уголок своего прилавка с такой силой, что согнул твердый металл. — Ха, о, да, они выкидывают меня прочь, но когда ты хочешь вернуться…

Металл под его рукой раскалился добела и закапал на пол.

— У меня есть клиенты. У меня есть клиенты. Люди на меня рассчитывают. Может моя работа сама по себе не слишком эффектная, но людям всегда нужно будет молоко…

Он хлопнул рукой по лбу. Растопленный металл испарился, коснувшись его кожи.

Головная боль это ужасно.

Он помнил времена, когда он был абсолютно один. Это сложно вспоминать, потому что… не было ничего, ни цвета, ни звуков, ни давления, ни времени, ни вращения, ни света, ни жизни…

Только Хаос.

И появилась мысль: Хочу ли я повторения этому? Вечно неизменный порядок? За этой мыслью, похожие на серебристых угрей, скользнули другие. Так или иначе, он был Всадником, и был им с тех самых пор как люди в городах из грязи на иссушенных равнинах дошли до некоей туманной идеи существования Чего-то, предшествовавшего всему остальному. И Всадник уловил шум мира. Люди в городах из грязи и люди в палатках из кожи, они инстинктивно ощущали, что мир кружит во множественной и равнодушной вселенной, и жизнь лишь тонюсенькая пленка между холодом космоса и бездной ночи. Они знали, что все, что они зовут реальностью, эта паутина случайностей, делающая их жизнь возможной — лишь пузырек в приливной волне.

Они страшились древнего Хаоса. Но сейчас…

Он открыл глаза и посмотрел на свои черные, дымящиеся руки. И сказал миру:

— Кто я сейчас?

Лю-Цзы услышал, как его голос вновь набрал скорость:

— ум…

— Нет, я подвела твой волчок, — сказала молодая женщина, стоящая прямо пред ним. Она отступила назад и окинула его критическим взором. Впервые за восемьсот лет Лю-Цзы почувствовал, что-то делает не так. Это из-за выражения на ее лице. Будто она рыскала и копалась внутри его головы.

— Значит, ты Лю-Цзы, — сказала Сьюзен. — Я Сьюзен Сто Гелит. На детали нет времени. Ты был вне в течение… ну, не очень долго. Нам нужно отвести Лобзанга к стеклянным часам. Ты будешь себя вести хорошо? Лобзанг говорит, что ты склонен плутовать.

— Только склонен? Удивлен, — Лю-Цзы огляделся. — Что здесь произошло?

Улица была пуста, если не считать застывших статуй. Но повсюду валялись сверкающие обертки и яркие фантики, а через всю стену протянулось пятно чего-то смахивающего на шоколадную глазурь.

— Некоторые из них убежали, — произнесла Сьюзен, подбирая с земли что-то, что, как он мог только надеяться, было гигантским шприцом для глазировки. — Почти все остальные передрались. Ты станешь отрывать что-нибудь кому-нибудь ради кофейного крема?

Лю-Цзы посмотрел ей в глаза. За восемьсот лет он научился читать людей. А Сьюзен была историей, которая велась с глубокой древности. Она, наверное даже знала о Первом Правиле, но ей было наплевать. Она была тем, с кем говорят уважительно. Но даже таким как она нельзя позволять делать все по-своему.

— Который с кофейным зерном наверху, или обычный? — спросил он.

— Думаю, из-за того, что без зерна, — сказала Сьюзен, не отводя взгляда.

— Ннет. Нет. Нет. Думаю, не стал бы, — сказал Лю-Цзы.

— Но они учатся, — сказал женский голос за спиной дворника. — Некоторые справились. Мы можем учиться. Вот как люди становятся людьми.

Лю-Цзы повернулся к говорившей. Она походила на светскую даму, у которой выдался по-настоящему неудачный день в молотилке.

— Можно я кое-что проясню? — сказал он, переводя взгляд с одной женщины на другую. — Вы сражались с серыми людьми при помощи шоколада?

— Да, — сказала Сьюзен, заглядывая за угол. — Это сенсорный взрыв. Они теряют контроль над своим морфическим полем. Понимаешь меня? Хорошо. Гармония, дай ему столько шоколадных яиц, сколько он сможет нести. Секрет в том, чтобы они при падении разбивались в шрапнель…

— И где Лобзанг? — спросил Лю-Цзы.

— Он? Можно сказать, что душой он с нами.

В воздухе замелькали голубые искры.

— И, кажется, волнуется все больше, — добавила Сьюзен.

Вековой опыт вновь пришел на помощь Лю-Цзы.

— Он всегда был похож на парня, которому надо было найти себя, — сказал он.

— Да, — сказала Сьюзен. — И это стало для него почти ударом. Пошли.

Смерть окинул мир взглядом. Безвременье уже достигло Края и теперь со скоростью света распространялось по вселенной. Плоский Мир стал хрустальной скульптурой.

Не апокалипсис. Их всегда было много — маленьких апокалипсисов, копеечных, фальшивых апокалипсисов: апокрифических апокалипсисов. Большинство из них случилось в те давние времена, когда всемирный «конец света» охватывал не больше нескольких деревень и пашен среди лесов.

И те маленькие миры умирали. Но где-то всегда оставалось что-то еще. За горизонтом. Спасшиеся беглецы обнаруживали, что мир гораздо больше, чем они думали. Пара деревень да пашня? Ха, как они могли быть так глупы! Теперь они знают, что это целый остров! Конечно, горизонт все еще был на месте…

И мир лежал за ним.

Смерть смотрел, как на своей орбите остановилось солнце, как потускнел и покраснел свет.

Он вздохнул и пришпорил Бинки. Конь поскакал по направлению к месту, которое не отыскать ни на одной карте.

Небеса заполнили серые фигуры. По их рядам, при виде Бледного Коня, прошло волнение.

Один выплыл вперед и завис в нескольких футах от Смерти.

Он сказал, — Разве тебе не надо выехать?

— ТЫ ГОВОРИШЬ ЗА ВСЕХ?

— Ты знаешь порядок, — сказал голос в голове Смерти. — У нас один говорит за всех.

— ТО, ЧТО СВЕРШИЛОСЬ, НЕПРАВИЛЬНО.

— Это не твое дело.

— ОДНАКО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЛЕЖИТ НА ВСЕХ НАС.

— Вселенной не будет конца, — сказал голос. — Все сохранено, упорядоченно, понято, законно, зарегистрировано… и неизменно. Идеальный мир. Завершенный.

— НЕТ.

— Все закончится сегодня, так или иначе.

— СЛИШКОМ РАНО. ЕСТЬ НЕЗАКОНЧЕННЫЕ ДЕЛА.

— И какие…

— ВСЕ.

В тот же миг во вспышке света возникла фигура в белых одеждах с книгой в руках.

Она посмотрела на Смерть, потом на бесконечные ряды Ревизоров и произнесла:

— Извините? Я туда попал?

Двое Ревизоров считали количество атомов в тротуарной плитке.

Почувствовав движение, они подняли головы.

— Добрый день, — сказал Лю-Цзы. — Могу я обратить ваше внимание на то, что держит в руках моя ассистентка?

Сьюзен подняла вверх табличку с надписью: «Рот Должен Быть Открыт. Это Приказ».

В тот же момент Лю-Цзы разжал кулаки. В каждом оказалось по карамельке, а он был хорошим стрелком.

Рты закрылись. Лица приняли бесстрастное выражение. Раздался звук, что-то среднее между мяуканьем и криком, и затих на уровне слышимости. А затем… Ревизоры исчезли, постепенно размывшись по краям, а когда процесс ускорился, рассеялись в воздухе.

— Нечего по сторонам зевать, — сказал Лю-Цзы. — Почему этого не происходит с людьми?

— Почти происходит, — сказала Сьюзен, и когда на нее обратились все взгляды, пояснила:

— С глупыми и несдержанными точно.

— Вам не надо концентрироваться, чтобы сохранять форму, — сказала Гармония. — И, кстати, у нас кончилась карамель.

— Нет, в Золотом Ассорти В amp;Б есть еще шесть, — сказала Сьюзен. — Три из крема с белым шоколадом, покрытые с черным, и три со взбитыми сливками в молочном шоколаде. Они в серебристой обер… Послушайте, я просто знаю, ясно? Может пойдем, а? Только без разговоров о шоколаде.

— Нет над нами твоей власти, — сказал Ревизор. — Мы не из живущих.

— НО ВЫ ПРОЯВИЛИ ВЫСОКОМЕРИЕ, ГОРДЫНЮ И ГЛУПОСТЬ. ЭТО ЭМОЦИИ. Я БЫ ДАЖЕ СКАЗАЛ ПРИЗНАКИ ЖИЗНИ.

— Простите? — позвала сияющая фигура в белом.

— Но ты один вышел против нас!

— Простите?

— ДА? — сказал Смерть. — ЧТО ВАМ?

— Это Апокалипсис, так? — раздраженно уточнила сияющая фигура.

— МЫ БЕСЕДУЕМ.

— Да, но это ведь Апокалипсис? Вообще-то конец вообще-то света?

— Нет, — сказал Ревизор.

— ДА, — сказал Смерть. — ЭТО ТАК.

— Здорово! — сказала фигура.

— Что? — сказал Ревизор.

— ЧТО? — сказал Смерть.

Фигура смутилась.

— Ну, конечно, не здорово. Совсем даже нездорово. Но ведь я здесь для этого. Я вообще для этого, — она подняла книгу. — Э, у меня в записях появилось место с пометкой «готово». Уау! Так давно уже ничего не происходило, ну понимаете…

Смерть посмотрел на книгу. Обложка и все страницы в ней были сделаны из железа. На него снизошло озарение.

— ТЫ АНГЕЛ, ОДЕТЫЙ В ОДЕЖДЫ БЕЛЫЕ С ЖЕЛЕЗНОЙ КНИГОЙ ИЗ ПРОРОЧЕСТВА ТОБРУНА? Я ПРАВ?

— Точно! — ангел поспешно пролистал бряцающие страницы. — И с вашего позволения, там сказано «облачен». Обла-ченнн. Мелочь, я знаю. Но люблю, когда это произносят правильно.

— Что здесь происходит? — заревел Ревизор.

— НЕ ЗНАЮ, КАК ТЕБЕ СКАЗАТЬ, — сказал Смерть, игнорируя его. — НО ТЫ ЗДЕСЬ НЕЗАКОННО.

Страницы перестали клацать.

— Что вы имеете в виду? — подозрительно осведомился ангел.

— КНИГА ТОБРУНА НЕ СЧИТАЕТСЯ ОФИЦИАЛЬНЫМ ЦЕРКОВНЫМ ДОГМАТОМ В ТЕЧЕНИИ ВОТ УЖЕ СТА ЛЕТ. ПРОРОК БРУТА ОБЪЯСНИЛ, ЧТО ВСЯ ГЛАВА БЫЛА МЕТАФОРОЙ, ОПИСЫВАЮЩЕЙ СРАЖЕНИЕ БОГОВ СО СТАРОЙ ЦЕРКОВЬЮ. ОНА НЕ ВОШЛА В ИСПРАВЛЕННУЮ ВЕРСИЮ КНИГИ ОМА, ТАК БЫЛО РЕШЕНО СБОРОМ ДУХОВЕНСТВА.

— Что?

— ПРОСТИ.

— Меня вышвырнули? Как чертовых кроликов и сироп?

— ДА.

— И тот кусок, где я трублю в трубу?

— ОХ, ДА.

— Вы уверены?

— Я ВСЕГДА УВЕРЕН.

— Но ты Смерть, а это Апокалипсис? — сказал Ангел в отчаянье. — Значит…

— К СОЖАЛЕНИЮ, ТЫ БОЛЬШЕ НЕ ЯВЛЯЕШЬСЯ ОФИЦИАЛЬНОЙ ЧАСТЬЮ ПРОЦЕССА.

Уголком сознания Смерть следил за Ревизором. Ревизоры всегда слушают, что говорят люди. Чем больше говорят люди, тем более единодушным становиться решение, и тем меньше несет ответственности каждый в отдельности. Но этот Ревизор начал выказывать признаки нетерпения и раздражения…

Эмоции. Эмоции делают тебя живым. А Смерть знал, как поступать с живыми.

Ангел оглядел вселенную.

— Что же мне тогда делать? — взвыл он. — Это то, чего я ждал! Тысячи лет! — он уставился на железную книгу. — Тысячи скучных, утомительных, зря потраченных лет… — бормотал он.

— Ты уже закончил? — Сказал Ревизор.

— Одно большое явление. Вот и все что мне надо. Это мое предназначение. Ждешь, тренируешься — а потом тебя просто вычеркивают, потому что сера больше не в моде? — Ангел добавил горечи в свой ангельский голос. — И никто не сказал мне, конечно…

Он посмотрел на заржавевшие страницы.

— Следующим должен быть Чума, — пробормотал он.

— Значит, я опоздал? — донесся голос из ночи.

И появилась лошадь. Он расцвел болезненной улыбкой, похожей на гангренозную рану прямо перед тем, как придет цирюльник-хирург с ножовкой.

— Я ДУМАЛ, ТЫ НЕ ПРИДЕШЬ, — сказал Смерть.

— Я не хотел, — источил Чума. — Но у людей появились такие интересные болезни. И я был не против поглядеть, как появятся хворьки, — он подмигнул Смерти покрытым коростой глазом.

— Хочешь сказать хвори? — Подсказал ангел

— Боюсь, что именно хворьки, — сказал Чума. — Люди неплохо продвинулись в био-конструировании. Уже появились нарывы, которые кусаются.

Вас двоих все равно недостаточно! — рявкнул Ревизор в их сознании.

Из тьмы появился конь. На некоторых вешалках бывает больше плоти.

— Я тут подумал, — сказал голос. — Может и есть вещи, ради которых стоит подраться?

— И они?… — сказал Чума, оглядываясь.

— Салатные бутерброды с маслом. Против этого не попрешь. Этот вкус разрешенной смеси. Чудесно!

— Ха! Ты Голод? — сказал ангел с Железной Книгой. И вновь загремел тяжелыми листами.

— Это, это, это нонсенс — салатные бутерброды?[18] — закричал Ревизор.

— Злость, — подумал Смерть. — Сильное чувство.

— Я люблю бутерброды? — сказал голос в темноте.

И другой, женский ответил:

— Нет, дорогой, у тебя от них появляется крапивница.

Лошадь Войны была гигантской и красной. С луки седла свисали головы мертвых воинов. А на Войне повисла мрачная миссис Война.

— Все четверо. Бинго! — сказал Ангел Железной Книги. — Многовато для Совета духовенства!

Вокруг шеи Войны был повязан шарф. Он смущенно посмотрел на остальных Всадников.

— Он не будет надрываться сам, — резко сказала миссис Война. — А вы не посмеете втянуть его во что-то опасное. Он не так силен, как думает. Он сам не знает, чего хочет.

— Значит вся шарашка в сборе, — сказал Ревизор.

— Бахвалится, — подумал Смерть. — И самодоволен, к тому же.

Звенели металлические страницы. Ангел Железной Книги выглядел озадаченным.

— Вообще-то, мне кажется, это не совсем верно, — сказал он.

Но никто не обратил на него внимания.

— Начинайте свой фарс, — сказал Ревизор.

— Вот ирония и сарказм, — отметил Смерть. — Наверное, они нахватались этого от тех, что сейчас на Диске. Все это понемногу в сумме составляет… личность.

Он оглядел ряд Всадников. Они посмотрели на него. Голод и Чума едва заметно кивнули головами.

Война повернулся в седле и сказал своей жене:

— Прямо сейчас, дорогая, я точно знаю, чего хочу. Не могла бы ты слезть?

— Вспомни, что случилось, когда…

— Быстро, моя дорогая, — сказал Война, и хоть в этот раз в его голос оставался спокойным, в нем зазвенело эхо оружейной стали и бронзы.

— Э… о, — миссис Война казалась напуганной. — Говоришь прямо как тогда…

Она замолчала, на миг залилась счастливым румянцем и соскользнула с лошади.

Война кивнул Смерти.

— И теперь вы должны нести ужас и разрушение и так далее и тому подобное, — сказал Ревизор. — Верно?

Смерть кивнул. Парящий перед ним Ангел Железной Книги перелистывал гремящие страницы туда и обратно в попытках что-то отыскать.

— ВЕРНО. ЭТО ТАК, МЫ ДОЛЖНЫ ВЫЕХАТЬ, — добавил Смерть, вынимая меч. — НО НИГДЕ НЕ НАПИСАНО ПРОТИВ КОГО.

— Что ты хочешь этим сказать? — прошипел Ревизор, и Смерть услышал его страх. Он не мог понять происходящее.

Смерть ухмыльнулся. Чтобы испугаться, нужно иметь свое я. Пусть все будет хорошо со мной. Это песнь страха.

— Он хочет сказать, — произнес Война. — Что просит нас решить, на чьей мы стороне.

Четыре меча были обнажены, их лезвия горели как огонь. Четыре лошади ринулись в атаку.

Ангел Железной Книги обратился к миссис Войне.

— Простите, — сказал он. — У вас не найдется карандаша?

Сьюзен заглянула за угол Улицы Ремесленников и проворчала:

— Она забита ими… и мне кажется, они сходят с ума.

Гармония тоже глянула за угол.

— Нет. Они не сходят с ума. Они Ревизоры. Они снимают мерки, оценивают и, где нужно, наводят порядок.

— Они выковыривают тротуарные плиты!

— Да. Думаю, это потому что они не того размера. Мы не любим нарушений нормы.

— Какого черта не так с размером тротуарных плит?

— Размер должен быть средним. Простите.

Воздух вокруг Сьюзен наполнился голубым искрами. На мгновение ей показалось, что она заметила человеческую фигуру, прозрачную и медленно вращающуюся, которая затем вновь исчезла.

Но голос у нее в ушах произнес: — Я чувствую, что почти восстановил силы. Ты можешь добраться до того конца улицы?

— Да. А ты уверен? До этого мы не могли ничего сделать с часами!

— До этого я не был мной.

Движение заставило Сьюзен отвлечься. Разряд молнии, что застыл над мертвым городом, исчез. Облака заклубились как чернила, вылитые в воду. В них кишели зеленовато-желтые и алые молнии.

— Четыре Всадника сражаются с Ревизорами, — добавил Лобзанг.

— Они выигрывают?

Лобзанг не ответил.

— Я сказала…

— Мне трудно сказать. Я вижу… все. Все возможности…

Хаос прислушался к истории.

В ней появились новые слова. Волшебники и философы решили, что Хаос — это Хаос с прилизанными волосами и в галстуке, и нашли в этом миниатюрном беспорядке неожиданный порядок. Есть разные правила. Из простых следуют сложные, а из сложных появляется новый уровень простоты. Хаос — порядок под маской…

Хаос. Не темный, древний Хаос, оставленный развивающейся вселенной далеко позади, а новый, сияющий Хаос, пульсирующий в сердце мироздания. Идея казалась странно манящей. Это был повод продолжать жить.

Ронни Соха надел свою кепку. Ах, да… и последнее.

Молоко было всегда вкусным и свежим. Все это замечали. Конечно, быть сразу у всех дверей в семь утра не было для него проблемой. Если даже Санта-Хрякус может побывать во всех трубах мира за одну ночь, разнести молоко всему городу за одну секунду вряд ли можно считать большим достижением.

Но охлаждать его действительно было сложно. Правда здесь ему повезло. Мистер Соха вошел в морозильную комнату, где его дыхание тут же обернулось туманом в ледяном воздухе. Блестящие бидоны с молоком стояли вдоль стен. Чаны с маслом выстроились по льдисто сверкающим полкам. А подставки для яиц, водруженные одна на другую, едва угадывались сквозь иней. Он собирался заняться мороженным этим летом. Это был логичный шаг. Ведь холод надо на что-то тратить.

Посреди комнаты горела печь. Мистер Соха покупал хороший уголь у гномов, железные конфорки раскалились докрасна. Комната должна была превратиться в духовку, но над плитой только раздавалось тихое шипение, когда мороз вступал в бой с жаром. С ревущей печью комната была просто морозильником. Без печи…

Ронни открыл дверцу выбеленного холодом шкафа, кулаком разбил лед и залез внутрь.

И достал меч, окруженный потрескивающим белым пламенем.

Этот меч был произведением искусства. Скорость его была невообразима, он излучал отрицательную энергию и абсолютный холод. Холод такой ледяной, что, сталкиваясь с жаром, идущим от плиты, он брал что-то и у нее. Обжигающий холод.

После начала вселенной уже не оставалось ничего столь же холодного. На самом деле, Хаосу казалось, что все с тех пор было просто тепленьким.

— Итак, я вернулся, — сказал он.

Выехал Пятый Всадник, и слабый запах сыра следовал за ним.

Гармония посмотрела на своих спутников и голубое сияние, которое все еще окружало их. В данный момент вся их ватага разместилась за тележкой со сладостями.

— Если мне позволено будет сказать, — произнесла она. — Это… у Ревизоров туго с сюрпризами. Любой импульс надо обсудить. Мой план строится на этой предпосылке.

— Ну, и? — сказала Сьюзен.

— Я предлагаю безумную выходку. Ты и… молодой человек побежите к магазину, а я отвлеку внимание Ревизоров. Думаю, этот пожилой человек должен мне помочь, потому что в любом случае скоро умрет.

Последовала тишина.

— Верно, но необязательно, — сказал Лю-Цзы.

— Это было неэтично? — спросила она.

— Могло быть и лучше. Хотя, не сказано ли: «Надо — значит надо»? — сказал Лю-Цзы. — И еще: «Тебе всегда следует одевать чистое белье, потому что никогда не угадаешь, когда тебя собьет повозка»?

— А это поможет? — озадаченно спросила Гармония.

— Это одна из величайших таен Пути, — качая головой, глубокомысленно изрек Лю-Цзы. — Какие конфеты у нас остались?

— Только нуга, — сказала Гармония. — Самая ужасная начинка для шоколадных конфет, она там обнаруживается без предупреждения. Сьюзен?

Сьюзен смотрела на улицу.

— Ммм?

— У тебя остался шоколад?

Сьюзен покачала головой.

— Ммм-ммм.

— Мне казалось, что у тебя был вишневый крем.

— Ммм?

Сьюзен сглотнула и откашлялась, выражая самым немногословным из возможных способов сразу смущение и раздражение.

— Я съела только одну! — рявкнула она. — Мне нужен сахар.

— Уверена, что никто не предполагал, что ты съела больше, — кротко сказала Гармония.

— Мы вообще не считали, — сказал Лю-Цзы.

— Если у тебя есть платок, — как можно дипломатичней сказала Гармония. — Ты можешь вытереть им шоколад вокруг рта, который должно быть случайно попал туда во время последней схватки.

Сьюзен посмотрела на нее и утерлась тыльной стороной ладони.

— Это просто сахар, — сказала она. — И все. Это топливо. И хватит об этом! Послушай, мы не можем позволить тебе умереть, просто ради того…

Да, можем, сказал Лобзанг.

— Почему? — произнесла шокированная Сьюзен.

Потому что я видел все.

— Может, будешь так любезен и поделишься с кем-нибудь? — сказала Сьюзен, обращаясь к Школьному Сарказму. — Нам всем хотелось бы узнать, чем все это кончиться.

Ты не правильно поняла смыслслова «все».

Лю-Цзы залез в свой мешок с боеприпасами и извлек два шоколадных яйца и бумажный пакет.

При виде пакета Гармония побледнела.

— Не знала, что мы взяли и это! — сказала она.

— Неплохо, а?

— Кофейные зерна в шоколаде, — выдохнула Сьюзен. — Их следует объявить вне закона!

В ужасе обе женщины наблюдали, как Лю-Цзы засунул конфету в рот. Он удивленно посмотрел на них.

— Мило, но я предпочитаю лакричные, — сказал он.

— Хочешь сказать, что не хочешь съесть еще одну? — спросила Сьюзен.

— Нет, спасибо.

— Ты уверен?

— Да, мне гораздо больше нравятся лакричные, хотя, если у вас…

— У тебя не было никакого особого монашеского обучения?

— Ну, не шоколадному бою, — сказал Лю-Цзы. — Но не сказано ли: «Если съешь еще одну, перебьешь себе аппетит перед обедом».

— То есть ты действительно не хочешь еще одну конфету с кофейным зерном?

— Нет, спасибо.

Сьюзен покосилась на Гармонию. Она дрожала.

— У тебя ведь есть вкусовые рецепторы, так? — сказала она, и в ту же секунду ощутила, как чья-то рука потащила ее прочь.

— Вы двое, прячьтесь за той каретой и бегите, когда я подам сигнал, — сказал Лю-Цзы. — Быстро!

— Какой сигнал?

— Узнаем, — сказал голос Лобзанга.

Лю-Цзы смотрел, как они убежали. Он подобрал свою метлу и ступил на мостовую в поле зрения серых фигур.

— Простите? — сказал он. — Могу я отвлечь вас?

— Что он делает? — сказала Сьюзен, прячась за каретой.

— Они все идут к нему, — сказал Лобзанг. — У некоторых есть оружие.

— Эти и будут отдавать приказы, — сказала Сьюзен.

— Ты уверена?

— Да. Они научились этому у людей. Ревизоры не привыкли получать приказы. Их необходимо принуждать к этому.

— Он говорит им о Первом Правиле, значит, у него есть план. Думаю, получается. Да!

— Что он сделал? Что он сделал?

— Пошли! Он будет в порядке!

Сьюзен распрямилась.

— Хорошо!

— Да, они уже отрубили ему голову…

Страх, злоба, зависть… Эмоции дарят тебе жизнь, которая сама лишь краткий миг перед смертью. Серые фигуры испарялись под клинками мечей.

Но их были биллионы. И у них был собственный способ борьбы. Пассивный коварный способ.

— Это глупо! — закричал Чума. — На них даже обычная простуда не действует!

— Небеса и черти, у них и задниц нет, чтобы их надрать! — крикнул Война, рубя мечем серые мантии, которые рассеивались как только лезвие рассекало их.

— У них есть эквивалент голода, — сказал Голод. — Я только не могу понять какой!

Всадники придержали лошадей. Серая стена некоторое время колыхалась в отдалении, а затем вновь начала приближаться.

— ОНИ СОБИРАЮТСЯ ДАТЬ ОТПОР, — сказал Смерть. — РАЗВЕ ВЫ НЕ ВИДИТЕ?

— Я вижу, что мы чертовски сглупили, — сказал Война.

— И ОТКУДА У ТЕБЯ ЭТО ЧУВСТВО?

— Считаешь, они влияют на наше сознание? — сказал Чума. — Мы Всадники! Как они могут проделывать это с нами?

— МЫ СТАЛИ СЛИШКОМ ЧЕЛОВЕЧНЫМИ.

— Мы? Человечными? Не смеши меня…

— ПОСМОТРИ НА МЕЧ В СВОЕЙ РУКЕ, — сказал Смерть. — НИЧЕГО НЕ ЗАМЕЧАЕШЬ?

— Это меч. В виде меча. Ну и?

— ПОСМОТРИ НА РУКУ. ЧЕТЫРЕ ПРОТИВОПОСТАВЛЕННЫХ ПАЛЬЦА И ОДИН БОЛЬШОЙ. ЭТО ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ РУКА. ЛЮДИ ДАЛИ ТЕБЕ ТВОЙ ОБЛИК. ДЕЛО В ЭТОМ. СЛУШАЙТЕ! ВЫ НЕ ЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ МАЛЕНЬКИМИ ПЕРЕД ЛИЦОМ ВСЕЛЕННОЙ? ОБ ЭТОМ ПОЮТ. ОНА ВЕЛИКА, А ТЫ МАЛ. И ВОКРУГ — НИЧЕГО, КРОМЕ ЛЕДЯНОГО ПРОСТРАНСТВА И ТЫ СОВСЕМ ОДИН.

Три Всадника почувствовали себя неуютно.

— Это исходит от них? — спросил Война.

— ДА. ЭТО СТРАХ И НЕНАВИСТЬ — СОСТАВЛЯЮЩИЕ ЖИЗНИ, А ОНИ НОСИТЕЛИ НЕНАВИСТИ.

— Что же нам делать? — произнес Чума. — Их слишком много!

— ЭТО БЫЛА ТВОЯ МЫСЛЬ, ИЛИ ИХ? — Рявкнул Смерть.

— Они опять приближаются, — сказал Война.

— ТОГДА СДЕЛАЕМ ВСЕ, ЧТО СМОЖЕМ.

— Четыре меча против целой армии? Это провал!

— НЕСКОЛЬКО МИНУТ НАЗАД ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ЭТО ВОЗМОЖНО. КТО ГОВОРИТ ЗА ТЕБЯ СЕЙЧАС? ЛЮДИ ВСЕГДА ПРОТИВОСТОЯЛИ НАМ И НЕ СДАЛИСЬ.

— Ну, да, — сказал Чума. — Но от нас они всегда могли ждать снисхождения.

— Или временного перемирия, — ввернул Война.

— Или… — начал Голод, но замялся и наконец добавил. — Дождя из рыбы?

Он увидел выражения их лиц.

— Это действительно было один раз, — вызывающе сказал он.

— ЧТОБЫ УДАЧА ПРИШЛА К НАМ В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ, МЫ ДОЛЖНЫ ПРИБЕРЕЧЬ ЕЕ НА ЭТУ ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ, — сказал Смерть. — МЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТО ОТ НАС ЗАВИСИТ.

— А если не поможет? — сказал Чума.

Смерть натянул поводья Бинки. Ревизоры были совсем близко. Он мог различить их индивидуально-идентичные робы. Убьешь одного, и на его место встанет дюжина других.

— ТОГДА МЫ ДЕЛАЛИ, ЧТО МОГЛИ, — сказал он. — ПОКА МОГЛИ.

На облаке, Ангел Облаченный В Одежды Белые сражался с Железной Книгой.

— О чем они говорят? — спросила миссис Война.

— Не знаю, я не слышу! Тут две страницы слиплись! — сказал ангел. Он несколько минут безрезультатно царапал их.

— Это все потому, что он не надел жилетку, — убежденно проговорила миссис Война. — Такие вещи я…

Она замолчала, потому что ангел сорвал нимб с головы и принялся вколачивать его между сплавившимися страницами. Все действо сопровождали искры и звук, какой бывает, если кот пытается соскользнуть по школьной доске.

Страницы звякнули и поддались.

— Так, посмотрим… — он просмотрел вновь вскрытый текст. — Это сделано… это сделано…о… — он замолчал и повернул бледное лицо к миссис Войне.

— О, Боже, — сказал он. — У нас проблемы.

От Диска внизу отделилась комета, и, пока ангел говорил, здорово увеличилась в размерах. Прочертив огненную линию на небе, она раскололась, и разлетевшиеся в стороны обломки открыли взорам Всадников горящую колесницу.

Но пламя ее было голубым. Хаос горит льдом.

Лицо фигуры, правившей колесницей, скрывал шлем, на котором выделялись прорези для глаз немного похожие на крылья бабочки и одновременно сильно похожие на глаза какого-нибудь инопланетянина. Горящая лошадь, которая даже не вспотела, перешла на рысь и остановилась; другие кони, не дожидаясь понукания, отодвинулись, чтобы освободить ей место.

— О, нет, — сказал Голод, с досадой взмахивая рукой. — Только не он. Я говорил, что случиться, если он вернется, так? Помните, как он выбросил менестреля из окна отеля в «Зоке»? Я разве не говорил…

— ЗАТКНИСЬ, — сказал Смерть и кивнул. — ПРИВЕТ, РОННИ. РАД ТЕБЯ ВИДЕТЬ. Я НЕ ЗНАЛ, ПОЯВИШЬСЯ ЛИ ТЫ.

Рука, источающая ледяной дымок, сняла шлем.

— Привет, мальчики, — радостно отозвался Хаос.

— Уф… давно не виделись, — сказал Чума.

Война кашлянул.

— Слыхал, твои дела наладились, — сказал он.

— Да, действительно, — осторожно ответил Ронни. — Будущее за розничной продажей молока и молокопродуктов.

Смерть посмотрел на Ревизоров. Они перестали приближаться и принялись осторожно окружать их.

— Ну, миру всегда будет нужен сыр, — отчаянно проговорил Война. — Ха-ха.

— Похоже, у вас небольшие проблемы, — сказал Ронни.

— Мы сами можем справиться с… — начал Голод.

— НЕТ, НЕ МОЖЕМ, — сказал Смерть. — ВИДИШЬ, РОННИ, КАК СЛОЖИЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. ВРЕМЕНА ИЗМЕНИЛИСЬ. ПРИМЕШЬ ЛИ ТЫ УЧАСТИЕ В ЭТОМ?

— Эй, мы не обсуждали… — заговорил Голод, но, перехватив взгляд Войны, замолчал.

Ронни Соха надел свой шлем, и Хаос обнажил меч. Он сверкал и, подобно стеклянным часам, выглядел чем-то чуждым этому миру, чем-то много более сложным.

— Один старик сказал мне — век живи, век учись, — сказал он. — Ну, я пожил, и понял, что лезвие меча бесконечно длинно. Я научился делать чертовски хороший йогурт, хотя это не то умение, которое я собираюсь применить сейчас. Ну, что, мальчики, покажем им?

Далеко внизу по улице шло несколько Ревизоров.

— Что это за Правило Первое? — спросил один из них.

— Не важно. Я Правило Первое! — Ревизор с большим молотком замахнулся на них. — Важна только покорность!

Ревизоры в нерешительности наблюдали за молотом. Они уже знали, что такое боль. В течение биллионов лет им не приходилось испытывать ее. Те же, кому пришлось, совсем не жаждали повторения.

— Очень хорошо, — сказал мистер Белый. — Теперь отойдите к…

Из ниоткуда вылетело шоколадное яйцо и разбилось о камни. Толпа Ревизоров подалась вперед, но мистер Белый несколько раз полоснул в воздухе топором.

— Назад! Назад! — закричал он. — Вы, трое! Выясните, кто это сделал! Оно вылетело из-за той кареты! Никому не прикасаться к коричневой субстанции!

Он осторожно приблизился и подобрал большой кусок шоколада, в котором с трудом можно было узнать фигурку улыбающейся утки, покрытой желтой глазурью. Его руки тряслись, а лоб покрылся бисеринками пота, но он отбросил ее в сторону и торжествующе взмахнул топором. Толпа издала коллективный вздох.

— Видите? — закричал он. — Тело может быть преодолено! Видите? Мы можем найти способ жить! Если вы послушны, вы получаете коричневую субстанцию! Если нет, вместо нее вас ждет острое лезвие! А…

Он опустил руки, увидев, что к нему тащат сопротивляющуюся Гармонию.

— Первопроходец, — сказал он. — Отступница…

Он подошел к пленнице.

— Что же выбрать? — сказал он. — Топор или коричневую субстанцию?

— Это называется шоколад, — резко бросила Гармония. — Я его не ем.

— Посмотрим, — сказал мистер Белый. — Твой компаньон, кажется, предпочел топор!

Он указал на тело Лю-Цзы.

То есть на опустевший участок мостовой, где он был.

Кто-то похлопал его по плечу.

— Почему, — сказал голос у него под ухом. — Никто никогда не верит в Первое Правило?

Небо над ними начало тлеть голубым пламенем.

Сьюзен бежала по улице к магазину часов.

Она глянула в сторону и увидела, что Лобзанг здесь, бежит рядом с ней. Он был похож на… человека, если не считать, что не многие люди источают голубое сияние.

— Вокруг часов будут серые люди! — крикнул он.

— Пытаются понять, почему они тикают?

— Ха! Да!

— Что ты собираешься делать?

— Разбить их!

— Это разрушит историю!

— И что?

Он протянулся и взял ее за руку. Она почувствовала, как разряд пробежал по ее руке.

— Тебе не нужно открывать дверь! Тебе не надо останавливаться! Просто беги к часам! — сказал он.

— Но…

— Не разговаривай со мной! Мне надо вспомнить!

— Что вспомнить!

— Все!

Мистер Белый развернулся и поднял топор. Но телу нельзя доверять. Оно думает само по себе и когда удивлено, начинает действовать прежде, чем известит об этом мозг. Например, оно может открыть рот.

— А, хорошо, — сказал Лю-Цзы, поднимая сложенную пригоршней ладонь. — Съешь это!

Дверь оказалась не тверже тумана. В мастерской были Ревизоры, но Сьюзен, словно призрак, прошла сквозь них.

Часы сияли. И пока она бежала к ним, они отступали. Пол разворачивался под ее ногами, отодвигая ее назад. Часы мчались к какому-то далекому горизонту. И в то же время делались все больше и прозрачнее, словно то же самое количество часовости старалось захватить как можно больше пространства.

Происходило и еще кое-что. Она моргала, но перед ее глазами не мелькала темнота.

— А, — сказала она самой себе. — Значит, я смотрю не глазами. А чем же еще? Что со мной происходит? Мои руки… выглядят как обычно, но так ли это? Я расту или уменьшаюсь? Я…

— Ты всегда такая? — произнес голос Лобзанга.

— Какая? Я чувствую твою руку и слышу твой голос,… по крайней мере, мне кажется, я слышу его, но может это просто в моей голове,… но я чувствую, что бегу…

— Так… так рассудительная?

— Конечно. Каких еще мыслей ты ждал от меня? «О, мои усы и лапы»? Это, по крайней мере, просто. Это метафора. Мои чувства, начинают говорить неправду, потому что мой разум не справляется с реальностью

— Не отпускай мою руку.

— Хорошо, не отпущу.

— Я хочу сказать, не отпускай ее, потому что в противном случае каждая частичка твоего тела будет сжата в пространстве много, много меньшем, чем занимает атом.

— О.

— И даже не пытайся представить, что за вид на самом деле открывается отсюда. Вот и чааасссыыыыыыы…

Мистер Белый закрыл рот. Выражение удивления на его лице сменилось ужасом, потом потрясением, а затем жутким, удивительным блаженством.

И он начал распадаться. Он разделился на маленькие кусочки, как огромная и сложная мозаика, и медленно разрушился, растворяясь в воздухе. Последними исчезли губы, но потом и они пропали.

Полупережеванное кофейное зерно в шоколаде упало на мостовую. Лю-Цзы быстро наклонился, подобрал топор и триумфаторски потряс им перед оставшимися Ревизорами. Они отступили с его пути, загипнотизированные авторитетом.

— Кому сейчас это принадлежит? — сказал он. — Говорите, чье это?

— Мое! Я мисс Темно-Коричневая! — закричала женщина в сером.

— Я мисс Апельсиновая и это принадлежит мне! Неизвестно, есть ли вообще Темно-Коричневый цвет! — завопила мисс Апельсиновая.

Ревизор в толпе задумчиво произнес:

— В этом случае, вопрос иерархии должен быть оговорен?

— Нет, конечно! — мисс Апельсиновая начала подпрыгивать на месте.

— Вам нужно решить это между собой, — сказал Лю-Цзы и подбросил топор в воздух. Сотня пар глаз следила за его падением.

Мисс Апельсиновая была у него первой, но мисс Темно-Коричневая наступила ей на ногу. Затем они некоторое время суетливо и беспорядочно толкались, причем, судя по звукам потасовки, весьма и весьма болезненно.

Лю-Цзы взял пораженную Гармонию за руку.

— Может, пойдем? — сказал он. — О, и не беспокойся обо мне. Ситуация была достаточно безнадежной, чтобы я смог опробовать кое-что. Я научился этому у снежного человека. Хотя и немного больно…

Из толпы послышался крик.

— Демократия в действии, — довольно произнес Лю-Цзы.

Он посмотрел наверх. Огонь над миром угасал, и Лю-Цзы очень хотелось бы знать, кто победил.

Прямо перед ними был ярко-голубой свет, а за сразу за ним — темно-красный. И Сьюзен не могла понять, как она может видеть оба, не открывая глаз и не поворачивая головы. Открыты или закрыты глаза, себя она не видела. Но то, что она нечто большее, чем просто угол зрения, подсказывало ей легкое давление на то, что она помнила, было ее пальцами. И еще чей-то смех, совсем рядом с ней.

Голос сказал:

— Дворник говорил, что каждый должен найти учителя, и обрести свой Путь.

— И? — сказала Сьюзен.

— Вот мой Путь. Путь домой.

И тут, со звуком знакомым любому похожему на Джейсона ученику, звуком, который бывает, если приложить деревянную линейку к парте, а затем отпустить, путешествие закончилось.

Оно, может, и не начиналось даже. Перед ней, сверкая, стояли стеклянные часы обычного размера. Внутри них не сиял голубой свет. Это были просто прозрачные тикающие часы.

Сьюзен посмотрела на свою руку, руку Лобзанга, а затем на него самого. Он отпустил ее.

— Мы на месте, — сказал он.

— С часами? — сказала Сьюзен. Она ощутила, что сражается за каждый вздох.

— Это только часть часов, — сказал Лобзанг. — Другая часть.

— Та, что за пределами вселенной?

— Да. У часов много измерений. Не бойся.

— И не подумаю. Я ничего не боялась в своей жизни, — сказала Сьюзен, все еще хватая воздух ртом. — Не испытывала страха как такового. Я злилась. И я сержусь сейчас. Ты Лобзанг или Джереми?

— Да.

— Да. Этого я и ожидала. Ты Лобзанг и ты Джереми?

— Уже теплее. Да. Я всегда буду помнить их обоих. Но предпочту, чтобы ты называла меня Лобзангом. У Лобзанга лучшие воспоминания. И мне никогда не нравилось имя Джереми, даже когда я был Джереми.

— Ты на самом деле и тот и другой?

— Я… я та их часть, что заслуживает жить, я надеюсь. Они были очень разными, и оба они — я, рожденный с разницей в секунду, но ни один из них не был очень доволен собой. Поневоле задумаешься, доверять ли теперь астрологии.

— О, это просто, — сказала Сьюзен. — Иллюзия, выдача желаемого за действительное, рассчитанное на легковерных людей.

— Ты никогда не фантазировала?

— Еще нет.

— Почему?

— Наверное,… потому что в этом мире, когда все паникуют, всегда должен найтись кто-то, кто вытряхнет пчелу из туфли.

Часы тикали. Раскачивался маятник. Но стрелки не двигались.

— Интересно, — сказал Лобзанг. — Ты случайно не последовательница Пути Миссис Космополит?

— Я даже не знаю что это? — сказала Сьюзен.

— Ты уже восстановила дыхание?

— Да.

— Тогда обернись.

Индивидуальное время вновь пошло, и голос за их спинами произнес:

— Это ваше?

Послышалось стеклянное эхо шагов. На лестнице стоял безволосый мужчина, одетый как Монах Истории. Но в его глазах можно было прочесть гораздо больше. Этот молодой человек был молодым уже очень много лет, как абсолютно точно выразилась миссис Ягг.

Он держал за клобук вырывающегося Смерть Крыс.

— Э, он свой собственный, — сказала Сьюзен, а Лобзанг поклонился.

— Тогда, пожалуйста, заберите его с собой. Мы не можем оставить его здесь. Здравствуй, сын.

Лобзанг подошел к нему, и они обнялись, быстро и формально.

— Отец, — сказал Лобзанг выпрямляясь. — Это Сьюзен. Она была… очень полезна.

— Конечно, — сказал монах, улыбаясь Сьюзен. — Она воплощенная полезность.

Он поставил Смерть Крыс на пол и ногой подтолкнул вперед.

— Да, я вообще весьма постоянна, — сказала Сьюзен.

— И занимательно саркастична, — добавил монах. — Я Мгновен. Спасибо, что пришли сюда. И помогли нашему сыну найти себя.

Сьюзен перевела взгляд с отца на сына. Их слова и движения были напыщенными и сдержанными, но между ними шел разговор, частью которого она не была, и разговор этот был намного быстрее речи.

— Разве нам не полагается спасать мир? — спросила она. — Хотя, я, конечно, не хочу вас торопить.

— Есть кое-что, что я должен сделать прежде, — сказал Лобзанг. — Мне надо встретиться с матерью.

— У нас нет вре… — начала Сьюзен, но вместо этого добавила. — Нет, есть, разве не так? Все время мира.

— О, нет. Гораздо больше, — сказал Мгновен. — Кроме того, момент спасения мира никуда не уйдет.

Появилась Время. Создалось такое впечатление, будто фигура перед ними, рассеянная на крохотные частички вещества, вновь собиралась вместе, поначалу медленно, а потом… перед ними была она.

Это была высокая женщина, довольно молодая, темноволосая, одетая в длинное красно-черное платье. Судя по ее лицу, отметила Сьюзен, она только что плакала, но сейчас она улыбалась.

Мгновен взял Сьюзен за руку и тактично увлек в сторону.

— Им надо поговорить, — сказал он. — Может, прогуляемся?

Комната исчезла. Вместо нее возник сад с павлинами, фонтанами и каменными креслами, устеленными мхом.

Лужайки простирались отсюда до самого леса, который имел такой наманикюенный вид, какой мог приобрести только после сотен лет тщательного ухода, в результате которого ничего неугодного и не на своем месте уже не решалось расти. Длиннохвостые птицы, в своем оперении напоминающие живые драгоценные камни, мелькали между деревьями. В чаще их голосам вторили другие.

Пока Сьюзен любовалась видом, на бортик фонтана сел зимородок. Он посмотрел на нее и упорхнул прочь, хлопая крыльями как крошечный вентилятор.

— Послушайте, — сказала Сьюзен. — Я не хочу… я не буду… Послушайте, я разбираюсь в таких вещах. Правда. Я не идиотка. У моего деда есть абсолютно черный сад. Но Лобзанг создал часы! Ну, вернее часть его. Так что он и спасает и разрушает мир одновременно?

— Семейная черта, — сказал Мгновен. — Так каждое мгновение поступает Время.

Он посмотрел на Сьюзен как учитель, столкнувшийся с шустрым, но глупым учеником.

— Думайте об этом так, — наконец произнес он. — Думайте обо всем. О будничном мире. Но «все» есть… все. Это слово охватывает много больше, чем слово «вселенная». Все охватывает все возможные явления, которые могут произойти во все возможные времена и в любом из возможных миров. Не ищите полного решения в отдельном мире. Рано или поздно, все приводит ко всему остальному.

— Вы хотите сказать, что в таком случае один маленький мир не имеет значения? — спросила Сьюзен.

Мгновен взмахнул рукой, и на камне возникли два стакана вина.

— Все важно, как и все на этом свете, — сказал он.

Сьюзен поморщилась.

— Знаете, именно поэтому я никогда не любила философов, — сказала она. — Они говорят, что все просто и важно, но когда ты оказываешься в реальном мире, оказывается, что он полон сложностей. Я хочу сказать, оглянитесь вокруг. Могу поспорить, этот сад нуждается в постоянной прополке, фонтаны нужно прочищать, павлины сбрасывают перья и роют лужайки, а, если они этого не делают, значит, они лишь фикция.

— Нет, все настоящее, — сказал Мгновен. — По крайней мере, настолько, насколько реален остальной мир. Но это идеальный момент, — он вновь улыбнулся Сьюзен. — Идеальное мгновение дороже целого столетия.

— Я предпочитаю более точную философию, — сказала Сьюзен. Она попробовала вино. Оно было идеальным.

— Конечно. Я так и думал. Ты цепляешься за логику, как ракушка цепляется за камень в шторм. Дай-ка подумать… Защищать каждый клочок пространства, не бегать с ножницами, и помнить, что всегда найдется шоколад, — сказал Мгновен. Он улыбнулся. — И никогда не противься идеальному моменту.

Ветерок плеснул водой через край из фонтана. Это продолжалось всего секунду. Мгновен встал.

— Ну, я полагаю, моя жена и сын окончили свою встречу, — сказал он.

Исчез сад. Каменные кресла истаяли как туман, как только Сьюзен поднялась с них, хотя до этого были прочны как, ну, камень. Стакан с вином исчез из ее ладони, оставив только воспоминание о легкой тяжести в пальцах да долгоиграющий вкус вина во рту. Лобзанг стоял перед часами. Время была невидимой, но песня, что ткалась в этих комнатах, изменилась.

— Она стала счастливее, — сказал Лобзанг. — Теперь она свободна.

Сьюзен обернулась. Мгновен исчез вместе с садом. Вокруг не было ничего кроме бесконечных стеклянных комнат.

— Не хочешь поговорить со своим отцом? — спросила она.

— Позже. У нас еще будет время, — сказал Лобзанг. — Я позабочусь об этом.

То, как он произнес эти слова, осторожно размещая их по местам, заставило Сьюзен насторожиться.

— Ты собираешься наследовать дело? — сказала она. — Теперь ты Время?

— Да.

— Но, ты почти человек!

— И что? — Лобзанг унаследовал улыбку отца. Она была мягкой и, как показалось Сьюзен, раздражающей улыбкой бога.

— Что во всех этих комнатах? — спросила она. — Ты знаешь?

— Один идеальный момент. В каждой. Мультимножества мультимножеств.

— Я не уверена, что существует такая штука, как абсолютно идеальный момент, — сказала Сьюзен. — Может, пойдем домой?

Лобзанг обмотал полу своей робы вокруг кулака и ударил им по передней панели часов. Она треснула и просыпалась на пол.

— Когда попадем на ту сторону, — сказал он. — Не оглядывайся и не останавливайся. Там будет много стекла.

— Я постараюсь спрятаться под одну из скамеек, — сказала Сьюзен.

— Возможно, их там не будет.

— ПИСК?

Смерть Крыс взобрался на часы и счастливо глазел на них сверху.

— Что нам делать с этим? — сказал Лобзанг.

— Оно само о себе позаботиться, — сказала Сьюзен. — Я бы за него не волновалась.

Лобзанг кивнул.

— Возьми меня за руку, — сказал он.

Она взяла его за руку.

Свободной рукой Лобзанг схватил маятник и остановил часы.

Во вселенной разверзлась зелено-голубая дыра.

Обратный путь был гораздо быстрее, но, когда мир возник вновь, оказалось, что она барахтается в воде. В коричневой, грязной и воняющей гнилыми водорослями. Сьюзен всплыла на поверхность, сопротивляясь тяжести собственной юбки, хлопая руками по воде и пытаясь найти точку опоры.

Солнце было приколочено высоко над головой, а воздух был тяжелым и влажным. Пара ноздрей в нескольких футах от Сьюзен внимательно наблюдала за ней.

Ее растили практичным человеком, что, естественно, подразумевало уроки плаванья. Квирмский Колледж Благородных Девиц в этом смысле вполне отвечал современным требованиям, его преподаватели придерживались мнения, что девушка, которая не сможет в одежде дважды переплыть бассейн, совсем не старается. Благодаря им она знала четыре вида плавания и несколько способов спасения утопающих, чувствуя себя в воде как дома. Она даже знала, как поступать, если в одном водоеме с вами окажется гиппопотам — надо было срочно найти другой водоем. Гиппопотамы только издалека кажутся большими и симпатичными. При ближайшем рассмотрении они кажутся просто большими.

Сьюзен, воззвав к своему унаследованному смертельному голосу и страшному авторитету учительницы, закричала:

— УБИРАЙСЯ!

Существо отчаянно забарахталось, силясь развернуться, в то время как Сьюзен принялась подгребать к берегу. Это был странный берег, вода плавно переходила месиво из песка, какой-то черной вязкой дряни, трухлявых древесных корней и болота. Над нею вились насекомые…

… под ногами грязная мостовая и топот коней в тумане…

…и лед, сковавший мертвые деревья…

…и Лобзанг, берущий ее за руку.

— Нашел, — сказал он.

— Ты разрушил историю, — сказала Сьюзен. — Разрушил!

Внезапно появился гиппопотам. Она даже не догадывалась, что один рот может быть таким огромным, глубоким и производить столько дурного дыхания.

— Я знаю. Но мне пришлось. У меня не было выбора. Ты можешь найти Лю-Цзы? Я знаю, что Смерть может найти любое живое существо, а поскольку ты…

— Хорошо, ладно, знаю, — мрачно перебила Сьюзен. Она протянула руку и сосредоточилась. Возник невероятно тяжелый жизнеизмеритель Лю-Цзы, который продолжал набирать вес.

— Он всего в паре сотен ярдов там, — сказала она, указывая в сторону замерзшей реки.

— Я знаю, когда он, — сказал Лобзанг. — Всего в шести десяти тысячах лет. Значит…

Когда они нашли Лю-Цзы, он спокойно разглядывал гигантского мамонта. Глаза животного под огромными мохнатыми бровями перекосились от усилий рассмотреть монаха и одновременно выстроить все три клетки своего мозга так, чтобы решить что делать: растоптать его или вышибить со скованного морозом ландшафта. Одна клетка говорила «вышибить», другая «растоптать», а третья скиталась где-то далеко и думала о том, как бы позаниматься сексом.

Лю-Цзы говорил ему в хобот:

— Значит, ты никогда не слыхал о Правиле Первом?

Лобзанг вышел из воздуха прямо рядом с ним.

— Мы должны идти, Дворник!

Появление Лобзанга, казалось, совсем не удивило Лю-Цзы, хотя его, кажется, разозлило, что его прервали.

— Незачем торопиться, чудо-ребенок, — сказал он. — У меня все под контролем…

— Где Леди? — спросила Сьюзен.

— За тем сугробом, — сказал Лю-Цзы, указывая на него большим пальцем, и в то же время пытаясь переглядеть пару глаз, расставленных на пять футов друг от друга. — Когда появилось это, она завопила и унеслась. Глядите, я заставляю его нервничать…

Сьюзен залезла в сугроб и вытащила оттуда Гармонию.

— Пошли, мы уходим, — резко произнесла она.

— Я видела, как ему отрубили голову! — бормотала Гармония. — А потом мы внезапно оказались здесь!

— Да, такие вещи случаются, — сказала Сьюзен.

Гармония широко распахнув глаза, уставилась на нее.

— Жизнь полна неожиданностей, — сказала Сьюзен, но вид несчастного существа внезапно поколебал ее. Ладно, оно было одним из них, оно просто носит… Ну, по крайней мере начинало носить человеческое тело как какую-то куртку, но сейчас…В конце-концов, можно то же самое сказать о каждом, разве нет?

Сьюзен гадала, умирает ли, в конце концов, человеческая душа, лишившись якоря тела, как тот же Ревизор. По чести, это означало, что Гармония, которая с каждой минутой все плотнее куталась в плоть, была чем-то подобным человеку. То же можно было сказать и о Лобзанге, и если уж быть совсем честным, о Сьюзен тоже. Кто знает, где начинается человечность и где она кончается?

— Пошли, — сказала она. — Нам нужно держаться вместе, ясно?

Подобные осколкам стекла, куски истории плыли в воздухе, вращаясь, сталкиваясь и скрываясь в темноте.

Но во тьме был маяк. Долина Ой Донга жила вечно повторяющимся днем. В зале замерли почти все большие цилиндры, кончилось время. Кое-какие из них разрушились. Некоторые расплавились. Некоторые взорвались. Другие просто исчезли. Но один все еще вращался.

Большой Танда, самый старый и крупный, медленно поворачивался на своей базальтовой основе, ручающийся за слова Мгновена, о том, что этот идеальный день будет длиться вечно.

Один Рамбут Косорукий еще оставался в зале. Он сидел рядом с вращающимся камнем при свете масляной лампы и изредка подкидывал пригоршню смазки на его постамент.

Он услышал звяканье камня и вгляделся в темноту, тяжелую от дыма жареной скалы.

Вновь послышался звон, а затем скрип и шарканье спички.

— Лю-Цзы? — сказал он. — Это ты?

— Надеюсь, Рамбут, но кто сейчас разберет? — Лю-Цзы вышел на свет и сел. — Вижу, ты все еще при деле.

Косорукий подскочил на ноги.

— Это было ужасно, Дворник! Все в Зале Мандалы! Это хуже Большого Крушения! Повсюду куски истории, и мы потеряли половину волчков! Мы никогда не сможем нала…

— Ну, ну, похоже, у тебя выдался тяжелый день, — сердечно сказал Лю-Цзы. — Мало спал? Скажу тебе вот что, я позабочусь об этом. Иди и вздремни немного, ладно?

— Мы думали, ты потерялся в мире и… — бормотал монах.

— Но сейчас я здесь, — улыбнулся Лю-Цзы, похлопывая его по плечу. — Ведь та маленькая ниша, где ты ремонтируешь маленькие волчки на месте? И там есть пара неофициальных коек, на случай ночной смены, когда нужна всего пара ребят, чтобы приглядывать за этими штуками?

Косорукий кивнул и виновато посмотрел на Лю-Цзы. Дворнику не полагалась знать про койки.

— Иди, — сказал Лю-Цзы. Он проводил его глазами и тихо добавил:

— А когда ты проснешься, ты можешь оказаться счастливейшим из когда-либо живших здесь идиотов. Ну, чудо-ребенок? Что дальше?

— Мы все вернем на свои места, — сказал Лобзанг, возникая из теней.

— Знаешь, сколько времени это заняло в прошлый раз?

— Да, — сказал Лобзанг, оглядывая пещеру и направляясь прямиком к помосту. — Я знаю. Но не думаю, что мне понадобиться столько же.

— Хотелось бы мне услышать больше уверенности в твоем голосе, — сказала Сьюзен.

— Я… почти уверен, — ответил Лобзанг, пробегая пальцами по катушкам на доске.

Лю-Цзы предостерегающе махнул Сьюзен. Разум Лобзанга был уже на пути куда-то, и ей было интересно, насколько большое пространство он сейчас охватывал. Его глаза были закрыты.

— Цилиндры слева… Вы можете передвинуть соединители? — сказал он.

— Я могу показать дамам, как это сделать, — сказал Лю-Цзы.

— Разве здесь нет монахов, которые знают, как это делать? — спросила Гармония.

— Это займет слишком много времени. Я подмастерье дворника. Они будут только бегать вокруг и задавать вопросы, — сказал Лобзанг. — А вы нет.

— Он точно уловил суть, — сказал Лю-Цзы. — Люди начнут говорить: «А зачем это?» и «Печеня!» и мы никогда ничего не сделаем.

Лобзанг посмотрел вниз на катушки, а потом на Сьюзен.

— Представь… это мозаика. Но… я хорошо вижу границы и образы. Очень хорошо. И все кусочки двигаются. Но поскольку, однажды они были связаны вместе, они сохранили в своей природе память об этой связи. Их форма и есть эта память. Когда сложим несколько, с остальными будет легче. О, я представляю себе все эти кусочки, разбросанные по вероятности, беспорядочно перемешанные с кусочками других историй. Улавливаешь, о чем я?

— Да. Думаю, да.

— Хорошо. Все, что я только что сказал — ерунда. Оно ни коим образом не отражает истинного положения вещей. Но эту ложь ты можешь… понять, мне кажется. И позже…

— Ты собираешься действовать, не так ли, — сказала Сьюзен. И это не было вопросом.

— У меня нет сил остаться, — сказал Лобзанг.

— Сил, чтобы остаться человеком? — сказала Сьюзен. Зажегшаяся в ней было надежда начала гаснуть.

— Да. Даже попытка мыслить в четырех измерениях мучительна. Прости. Трудно удерживать в уме концепцию того, что называют «сейчас». Ты думаешь, что я практически человек. Но практически это не так. — Он вздохнул. — Если бы я мог рассказать, каким мне видится все это… это так прекрасно.

Лобзанг поглядел в пространство над маленькими деревянными катушками. Предметы мерцали. Они покрывались сложными завитками и спиралями, сверкающими на фоне темноты.

Это было как с разобранными часами, когда каждое колесико и каждая спираль аккуратно выложены перед ним в темноте. Разобранные, контролируемые, каждая деталь видна…но несколько маленьких и необходимых деталей разлетелось по углам очень большой комнаты. И если ты действительно хорош, ты сможешь определить, где они приземлились.

— У тебя есть только треть вертушек, — раздался голос Лю-Цзы. — Остальные — уничтожены.

Лобзанг не мог его видеть. Перед его глазами теперь было только огненное шоу.

— Это… правда, но однажды они были целыми, — сказал он.

Он поднял руки и опустил их на катушки.

Услышав внезапный скрежет Сьюзен обернулась и увидела, как ряд за рядом из пыли и руин поднимаются колонны.

— Хороший трюк! — крикнул Лю-Цзы в ухо Сьюзен, пытаясь перекричать грохот. — Подает время самим вертушкам! Теоретически возможно, но нам никогда не удавалось сделать это!

— Ты знаешь, что именно он собирается делать? — закричала Сьюзен в ответ.

— Ага! Выкрасть дополнительное время из остатков далекой истории будущего и впихнуть в кусочки, что образовались в прошлом!

— Звучит просто!

— Только есть одна проблема!

— Какая?

— Это невозможно! Провал! — Лю-Цзы щелкнул пальцами, пытаясь объяснить непосвященному динамику времени. — Трение! Расхождение! Самые разные вещи! С помощью вертушек нельзя создавать время, можно только перемещать его…

Вокруг Лобзанга вспыхнул яркий голубой ореол. Он некоторое время осенял панель управления, а затем, прочертив в воздухе арки света, соединился с каждым Удлинителем. Он пролег между вырезанными на колоннах символами и обвил их, как хлопковая нитка обвивает веретено. Лю-Цзы посмотрел на вихрь света и тени на стенах, затерянный среди сияния.

…ну, — добавил он. — Так было раньше.

Цилиндры завертелись со своей рабочей скоростью, а затем принялись ускоряться, под плетью света, который разливался по пещере нескончаемым широким потоком.

Языки пламени лизали подошву ближайшей колонны. Ее основание сияло, и постепенно вместе с шумом, издаваемым опорами, пещеру заполнил крик страдающего камня.

Лю-Цзы мотнул головой.

— Сьюзен, носи воду из колодца! Вы, мисс Гармония, носите ведра со смазкой!

— А вы что собираетесь делать? — спросила Сьюзен, берясь за ведра.

— Я буду страшно волноваться, а это не самая простая работенка, поверь!

К потолку взметнулся столб пара, а за ним запах горящего масла. Ни на что, кроме как на беготню от колодцев к шипящим опорам и обратно, не оставалось времени, но даже на это его не хватало.

Вертушки крутились туда и обратно. В соединителях не было нужды. Кристальные плети, уцелевшие при крушении, бесполезно болтались на своих крюках, пока время, изгибаясь под потолком, лилось из одного Удлинителя в другой, изредка вспыхивая красным или голубым светом. Лю-Цзы подумалось, что от такого зрелища кнопта уйдет в пятки у самого тренированного катушечника. Это походило на безостановочную лавину, над которой, однако, чувствовался контроль, как будто кто-то ткал огромный узор.

Опоры визжали. Масло булькало. Основания некоторых удлинителей дымились. Но колонны держались.

Их держат, подумал Лю-Цзы. Он посмотрел на заслонки. Ставни то закрывались, то открывались, и вдоль стоек постоянно сияли ряды то голубых, то красных, то просто деревянных линий. Их окружала завеса белого дыма — их собственные опоры начали плавиться.

Будущее и прошлое текло сквозь воздух. И дворник чувствовал это.

Лобзанг на помосте был полностью окутан голубым сиянием. Он больше не двигал катушки. То, что сейчас происходило, происходило совсем на другом уровне, на уровне где не требовалось вмешательства примитивных машин.

Укротитель львов, думал Лю-Цзы. Сначала ему нужен кнут и стул, но однажды, если он действительно хорош, он сможет войти в клетку и провести шоу, не пользуясь ни чем, кроме голоса и глаз. Только, если он действительно хорош, а вы поймете это, если он сможет выйти из этой клетки…

Лю-Цзы остановился. Грохот колонн стал другим. Один из самых больших цилиндров начал замедляться. И пока Лю-Цзы наблюдал за ним, он полностью остановился, явно не собираясь начинать вращаться заново.

Лю-Цзы побежал к Сьюзен и Гармонии. Пока он их искал, остановились еще три вертушки.

— У него получается! У него получается! — кричал он.

Пол содрогнулся, и еще один столб замер.

Все трое бросились к концу пещеры, где все еще продолжали вертеться маленькие Удлинители. По рядам катилась волна остановок. Вертушка за вертушкой с шумом останавливались, словно эффект домино бежал впереди людей. Когда они достигли маленьких известковых вертушек, последняя из них остановилась у них на глазах.

И не было звуков, кроме шипения масла и щелчков остывающего камня.

— Все кончено? — спросила Гармония, вытирая платьем пот с лица и оставляя на нем след из блесток.

Лю-Цзы и Сьюзен посмотрели на сияние на другом конце зала, а затем друг на друга.

— Я…так…не… думаю, — сказала Сьюзен.

Лю-Цзы кивнул.

— Думаю, он просто… — начал он.

Полосы зеленого света прыснули от вертушки к вертушке и застыли в воздухе, твердые как сталь. Они метались от колонны к колоне, наполняя воздух ударами грома. Узор перемещался по пещере.

Темп нарастал. Удары грома превратились в длинный ряд всепоглощающего грохота. Линии загорелись ярче и принялись расширяться, пока не заняли все пространство своим слепящим сиянием.

Которое исчезло. А звуки внезапно сменились звенящей тишиной.

Все трое медленно поднялись на ноги.

— Что это было? — произнесла Гармония.

— Думаю, он внес несколько изменений, — сказал Лю-Цзы.

Вертушки не двигались. Воздух обжигал. Дым и пар клубились под потолком пещеры.

И тут, в ответ на вечную, рутинную борьбу человека со временем, колонны вновь начали подбирать груз.

Это началось медленно, как легкий ветерок. Вертушки подбирали груз, возобновив свои медленные тяжеловесные пируэты.

— Идеально, — сказал Лю-Цзы. — Могу поспорить, почти так же хорошо, как было.

— Почти? — сказала Сьюзен, стирая масло с лица.

— Ну, он ведь частично человек, — сказал дворник.

Они обернулись к помосту, но он был пуст. Сьюзен не удивилась. Он конечно ослаб. Конечно, подобное может вымотать кого угодно. Конечно, ему нужен отдых. Конечно.

— Он ушел, — спокойно сказала она.

— Кто знает? — сказал Лю-Цзы. — Разве не сказано: «Никогда не знаешь, чем все кончится»?

Успокаивающий грохот Удлинителей заполнял пещеру. Лю-Цзы ощущал время вокруг себя. Оно дарило силы, как аромат моря. Мне следует проводить здесь больше времени, подумал он.

— Он разрушил и восстановил историю, — сказала Сьюзен. — Болезнь и исцеление. В этом нет смысла!

— Не в четырех измерениях, — сказала Гармония. — А в восемнадцати, это вообще абсолютно ясно.

— А сейчас, могу ли я предложить вам, дамы, удалиться через черный вход? — сказал Лю-Цзы. — Люди вот-вот объявятся здесь, и будет очень шумно. И, возможно, лучше чтобы вас здесь не было.

— Что вы будете делать? — сказала Сьюзен.

— Врать, — сообщил счастливый Лю-Цзы. — Поразительно, как часто это помогает.


предыдущая глава | Вор Времени | cледующая глава