home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


* * *

Нет, честно говоря, это было совершеннейшее потрясение для обеих сторон, вещь, опасно близкая к святотатству, и абсолютно непонятно было, что же дальше-то делать.

Поэтому я вернулась в Аль-Нилам, Драконида ждали окраины миров. Было, не было… Мало ли что бывает.

Прошёл день, неделя, месяц…

И очень скоро стало понятно, что тянет со страшной силой, заставляя забывать всё, тянет, и ничего с этим не поделать. Ушли все горести, отодвинулись проблемы, на многое я теперь смотрела совершенно безразлично, одно желание сжигало – увидеть его.

Я достала серебряное блюдце с золотым яблочком, купленное у гномов.

…Катилось яблочко по тарелочке, показывая чудеса всех миров. А вот Приграничье видно было плохо. Не всякий раз, не с первого захода. Слишком далеко, слишком мало внешней магии…

Но если повезёт – можно было разглядеть самый край мира, где всё было не так, как в Тавлее. И увидеть серебристого дракона на плече, которое так горячо целовала в Южном Аселе. Иногда мельком увидеть Драконида, а иногда и отчетливо, словно он совсем рядом. Погладить донышко серебряного блюдца, очерчивая контур его головы и тела.

Остатки благоразумия говорили, что «птичка весело идёт по тропинке бедствий, не предвидя из сего никаких последствий» и надо вернутся в привычное состояние, когда в голове ясно, а на душе пусто. Пусть грустно, зато привычно и надёжно. Устойчиво.

И я пыталась. Пыталась убедить себя, что мне всё равно. И говорила себе, что заставляю яблочко катиться по серебристому ободку блюдца лишь затем, чтобы ещё раз подтвердить, насколько мне плевать. Всё под контролем, я равнодушна и бесстрастна. Но когда это превратилось в ежедневный ритуал, пришлось признать, что равнодушие принимает какие-то странные формы.

Тогда я стала убеждать себя, что мне просто любопытно, потому что сейчас в Тавлее затишье, скучно. И я маюсь от безделья.

Утверждение было откровенно спорное, но позволило оправдаться перед собой.

Как-то раз на дне блюдца очень ярко проступила ничейная земля, форпост наших миров и Драконид на стене. Катилось ровненько яблочко по ободу, как по ниточке, я замерла, боялась спугнуть яблочко малейшим движением, громким дыханием, чтобы не исчезла картинка, не закрылось волшебное окошечко, не пропал добрый молодец, ясный сокол, дракон души моей на другом конце света.

И даже не заметила, как в моей спальне возникла Ангоя, легко прошелестела за спиной юбками и, глянув на блюдце из-за моего плеча, сказала:

– Приграничье, да? Кто-то из Бесстрастных? Какой славный, надо же.

Почувствовав себя пойманной с поличным, я вздрогнула, накренилось блюдце, золотое яблоко соскочило с него, вертясь волчком, упало на пол.

Я вскочила с кресла, шипя про себя: «Сама знаю, что славный!» – незаметно пнула яблочко так, чтобы оно улетело глубоко-глубоко под кровать.

– Ой, укатилось…

– Ну вот, – расстроилась Ангоя. – А я ничего толком не увидела. Что это тебя потянуло на эту глухомань взглянуть?

– Просто так, – стала изо всех сил отпираться я. – Случайно попала.

– А я новые шторы наконец-то повесила. Поехали ко мне, оценишь.

– Давай.

С облегчением спрятав блюдце под подушку, я отправилась смотреть обновку, недоумённо гадая про себя, почему таюсь даже от Ангои, почему от всего мира пытаюсь спрятать связанное с Драконидом.

Когда вернулась, долго-долго искала закатившееся золотое яблочко, вручную, не прибегая к магии. А потом, ночью, катая его из ладони в ладонь, смотрела из окна на воды Млечного Пути и пыталась представить то, что не знала. И вспоминала то, что успела узнать. Переживала заново.

В Тавлее, если магии не жалко, можно мысленно поговорить с любым человеком. Если магии не жалко совсем-совсем, можно пообщаться и с людьми из ближних миров.

Но до Пограничья дотягиваются только письма, так далеко.

А вдруг он больше никогда не вернётся в Тавлею? Просто потому, что не захочет? У него есть истинная магия, которая заключает в себе всё…

Надоело мне плавиться на медленном огне, задавая себе безответные вопросы. Решила, что переживу, ежели что, Тавлея большая, при желании можно разойтись разными дорожками, избежать встречи с любым человеком, тем более с Драконидом, бывающим в городе даже не каждый месяц. Но зато узнаю ответ на интересующий меня вопрос.

И полетело письмо: «Сударь, если я в укромном месте прижмусь к Вам поплотнее, я почувствую, что Вы меня хотите?»

Почувствовала, каждой клеточкой почувствовала. Его письма сводили с ума, ласкали так же сладко, как его тело. И я поняла, что совсем пропала. Зато теперь каждую ночь, опуская голову на подушку, представляла его рядом. А, просыпаясь, – улыбалась тому, что он есть, он существует.

А потом он возникал наяву, когда удавалось выбраться в Тавлею, – и тогда секунды искрились, и миры переставали существовать, когда я укрывалась под крылом дракона.

Но ему снова надо было возвращаться на границы миров, и снова время застывало тягучим вязким мёдом. Иногда он надолго замолкал. Тогда меня кидало от ярости к полному отчаянию и обратно, я проклинала и неспокойные наши границы, и его дар истинной магии, и свою глупую привязчивость.

Но появлялось письмо – и всё, словно горячей волной охватывало сердце, судорожными толчками пульсировала кровь в висках, и нахлынувшее счастье смывало все предыдущие терзания, и снова начиналась жизнь от письма до письма.

В один из его приездов в Тавлею, я увлекла его в миры, показала ему то далёкое озеро, где можно плавать среди звезд опрокинутого в чистейшую водную гладь небосвода. Где галька на берегу в дождливую погоду сияет всеми цветами радуги, а земля под зелёными лиственницами покрыта толстым коричнево-красным ковром из опавших игл. Где терпко пахнут цветы, цепляющиеся за скалы, и ветер наполнен снеговой свежестью.

Со скал, обрывающихся к воде, там открывался великолепный вид на простор, и сверху видны были камни на озёрном дне даже на большой глубине, а порывы холодного ветра заставляли прятаться на груди Драконида, прижиматься к нему теснее. И слушать его, полузакрыв глаза, слышать и голос, и стук сердца.

Он бережно рисовал словами миры, в которых песок не светлый, а чёрный, где всё не менее красивое, но чужое, иное. Точнее, где мы чужие, где обитатели чутко принюхиваются к магическим токам, доносящимся из сердца миров, жадно вдыхают крохотные частички магии, вырванной тавлейцами из болот, заключённой в золотые оковы – и тянутся к ней, готовые нарушить границы, готовые пройти все миры, лишь бы добраться до средоточия внешней магии, напитаться им.

Он не говорил и сотой доли того, с чем приходилось сталкиваться, и всё равно было страшно. Потому что для всех этих порождений чужих миров магия Драконидов была не менее желанна, чем магия тавлейских болот. А получить её было проще, достаточно лишь напасть и съесть обладателя абсолютной магии. И не всегда ум, способности и воинское умение помогало истинным магам в этой борьбе. Уходя в Приграничье, любой Драконид знал, что возвращение обратно не гарантировано. Но это знание ничего не меняло – они шли, потому что больше некому.

Так мы и сидели, не замечая бега времени,

А потом приходила пора расставаться, ждать встречи, ждать весточек. Просто ждать. И Ждущая теперь сопровождала меня неотступно, поблескивая на виске сапфирами и янтарём, переливаясь аметистами и изумрудами, прятала свет в золотисто-коричневых раух-топазах. Я гнала её обратно в ларец, снимала с волос, пыталась не ждать – не получалось.

Хорошо ещё, что почта в Тавлее магическая, такая, до какой обычной медленной почтовой службе даже в самых развитых мирах далеко.

Есть два способа послать письмо, через Вестницу или через Вестника.

Вестница – это небольшой погрудный портрет молодой, чуть печальной дамы, сжимающей в руках записку, который есть в каждом доме. Если послание уместится на прямоугольничек бумаги, который она держит, то Вестница доставит его адресату. Или примет послание, адресованное тебе.

Вестница добрая и быстрая, в отличие от Вестника.

Вестник – большой портрет старика, сидящего в кресле с раскрытой книгой. Вид у Вестника больной и желчный, он словно буровит тебя выцветшими глазами – ещё бы, не так уж много найдётся желающих писать письма. Кому? Дальним родственникам в безнадёжно далекие миры?

Но послать весточку на границу можно только через Вестника. Сколько часов провела я перед портретом, выписывая рукой в воздухе буквы, которые тотчас же возникали на желтоватых страницах его книги, а потом исчезали, словно впитывались в бумагу, когда послание уходило к адресату.

И как часто прибегала к Вестнику проверить, не пришёл ли ответ, не проступили ли на листах стремительные строчки с лихими петлями «в» и «р», с закинутым наверх хвостиком "д".

Вестник был старый и иногда терял послания. А иногда на лице его застывало выражение полного ошеломления, и это можно было понять. Но что же делать, если письма – это единственная возможность излить переполняющее желание быть рядом, ласкать и быть обласканной.

И всё было бы хорошо, но беда в том, что внешняя магия и всё созданное ею – ненадёжно. Она же ничья, несмотря на все попытки людей обладать внешней магией, как своею законною собственностью.

Нашу переписку перехватили. Из чистого любопытства, узнать, чем это так обычно скучающий Вестник загружен.

И она пошла по рукам, как средство развеять скуку и приятно скоротать время.

Письма, вероятно, имели успех, потому что у них не замедлили объявиться авторы.

На одной из весёлых вечеринок, куда меня затащила Ангоя как раз незадолго до турнирной недели, я услышала собственное письмо в чужом исполнении.

И словно без кожи в одночасье осталась…

То, что мы писали лишь друг для друга, что не предназначалось более никому, теперь трепалось всеми, засаливалось от их прикосновений. Там, где были наши улыбки друг другу, всунулись ухмылки посторонних. Увёртываясь от грязных, липких, вороватых рук упорхнула со строк любовь, осталась тяжелая, маслянистая похоть, так же похожая на легкокрылую беглянку, как вонь дешевых мускусных настоек на тонкий аромат духов.

Нашлась и интересная дама, которая улыбалась направо и налево и ничего не отрицала, и даже намекала, что если её хорошо попросить, то она, быть может, представить и того, кому письма были адресованы. И что благородное собрание тогда ахнет, вот так возьмет, и ахнет самым громким ахом, потому что оно, благородное собрание, даже заподозрить не может, кто за этим стоит. Благородное собрание и без того охотно ахало и охало, млея от наслаждения, слизывая сладкие пенки с чужих варений.

Чуть-чуть постоять среди обсуждающих – и стало ясно, что всё это уже выплеснулось за пределы Тавлеи, достигло миров, достигло Приграничья. Достигло дракона души моей…

Как только могла быстро, я вернулась домой, в Аль-Нилам. Гадко было на душе, и больно, так больно, что выть хотелось.

И он молчал.

Закат догорел над Тавлеей, ночные звезды отразились в стоячих водах болот. Воды текучие поблескивали огоньками барок, город, как обычно веселился.

Боль раз за разом подступала к горлу, боль и смятение.

Аль-Нилам спал, слабо мерцали белые башни, спали тёмные воды около него. Светились невдалеке Аль-Нитак и Минтака, небо над ними время от времени расцвечивалось красочными букетами фейерверков.

Я бродила по замку, как привидение, плохо мне было. Подумала, не взять ли Инея и не уйти в какой-либо из миров, где тихо и пусто, и ярко светит луна над водой… И где нет людей, сующих нос в чужие письма, ворующих чужие чувства.

Потом вяло подумала: «Да что толку?»

Пошла в спальню.

Словно в первый раз заметила, что кровать у меня громадная и холодная. Продрогла, лежа в ней, словно вместе с ложем очутилась в ледяной пещере. И всего-то надо было сделать – щелкнуть пальцами, чтобы огоньки засияли во всём замке, согрелись покои, зазвучала тихая убаюкивающая музыка.

Да только душу так не согреешь, сколько ни щелкай, только другие руки могут это сделать, другая душа, другое тело. А он молчит. И непонятно, может быть, он теперь всю жизнь будет молчать? Может быть, я его компрометирую собой так, что он в любую даль сбежит, за грань наших миров, лишь бы дела со мной не иметь? Может быть, теперь он меня боится?

Держась за голову руками, села на кровати.

Вызвала с прикроватного столика ларец с оберегами. Сорвала крышку. Золотые бабочки трепетали. Призрачным облачком взмыли вверх, закружились над головой. Поблескивали в тусклом звездном свете драгоценные камни в их крылышках.

Села на локон Яростная. Мягко спланировала Грустная. Зацепилась за волосы Отчаявшаяся. Прикрепилась у виска Ждущая. Больше никто не захотел, дождём посыпались в ларец. Замечательный набор, с таким вешаться хорошо. Хорошо, хоть Яростная со мной.

Я решилась и встала. Как была, полуодетая, побежала в башню Сегодня.

От основания до макушки – портреты на стенах в человеческий рост, ярус за ярусом. Ни перекрытий, ни помостов до самой крыши. Так хотят портреты, им нужно единство.

Зажгла болотный огонек в ладони, скинула туфли и начала подниматься по воздуху, как по спиральной лестнице, к нужному ярусу.

Вот и поднялась. Как же высоко, почти на самом верху…

Я замерла, вглядываясь в лица. Вот он.

Стоит на портрете в драконидском плаще, смотрит исподлобья. Заледенели его глаза. Не лицо – маска посмертная.

Дракон блестел на его плече, как клеймо. Позади скалились горы.

Губы у меня дрогнули, погас огонёк в ладони. Вызвала новый. Стиснув зубы, проговорила все нужные слова, и он завис, освещая портрет.

Застыл в непроницаемой броне дракон души моей, отгородился от всего мира плащом, и от меня тоже. И всему-то тебя научили, меч крепко держать, магией управлять. Быть сильным, твёрдым, несгибаемым, всегда первым, самым лучшим… Не научили противостоять коварной людской молве, осторожно ходьбе по трясине нашего гнилого болота. Не сталкивался ты там, на охваченных войной границах, с ударами исподтишка, ядовитыми словами, засасывающей ложью.

Я водила ладонью по лицу на портрете, касаясь ладонью высокого лба, чётко очерченного подбородка, осторожно гладила подушечками пальцев брови, нос, обводила контур губ…

Да как же сказать мне тебе, что не верю я никому, кроме тебя, и нет у тебя иного адресата, кроме меня. Глупые, кто совершил кражу, кто решил этим воспользоваться… И порукой тому – наши письма. Сколько ни скользили бы по ним воровато чужие глаза, а всё равно не прочтут они того, что читали мы. Как не почувствовать истинную магию тому, кто пользуется заёмной. И за себя боюсь я меньше, чем за тебя, потому что стыдится любви к тебе мне нечего, каким бы громкоголосым ни был бы хор возмущённых. Нефрит мягче алмаза, но крепче. Я устою против молвы. А вот за тебя я боюсь.

Показалось ли мне при неверном свете болотного огонька, но черты Драконида смягчились, улыбнулись глаза.

Я погладила висок, обвела пальцем ухо, проехалась ладонью по шее. Рука моя приблизилась к серебряной застежке чёрного плаща. И расстегнула её.

Тяжелый плащ на портрете лёг у ног, словно маленький серебряный дракон замер у ног хозяина.

Я почувствовала щекой невидимую теплую руку. Замерла, боясь спугнуть ощущение. Схожу с ума, но насколько же это приятно… Невидимые руки нежно убрали мои волосы за спину. Сильные пальцы дернули за шнур, стягивающий горловину домашнего платья. Распустили его, ладони мягко заставили легкую ткань съехать с плеч. Ослабили шнуровку рукавов, развязали тесьму под грудью.

Я прикоснулась к портрету, щелкнула пряжкой и освободила Драконида от тугого пояса.

Невидимые руки в ответ погладили голые плечи, окончательно обнажили грудь, расстегнули поясок, нежно, но настойчиво потянули платье вниз. Оно сползло с меня – и полетело вниз, падало долго-долго, пока не приземлилось на плитах пола.

Очень скоро моими усилиями Драконид на портрете стоял с обнаженным торсом.

Невидимая рука убрала с волос Отчаявшуюся. Она осенним листом порхнула к полу и села на распростертом платье.

На драконе души моей почти не осталось одежды.

Упорхнули с волос и Грустная, и Яростная…

Мы остались на равных, в том виде, в каком приходят люди в этот мир и в каком обычно делают новых людей. Только Ждущая замерла у меня над виском.

Взгляд с портрета стал строгим и требовательным.

Если убрать Ждущую – я лишусь доступа к внешней магии. Упаду с громадной высоты и разобьюсь о каменные плиты. «Что стоят твои слова?» – спрашивали глаза дракона.

Я опустила ресницы, соглашаясь на всё.

Невидимая рука сняла бабочку. И я резко рухнула вниз, воздух перестал быть упругой опорой.

Уже видимые руки подхватили меня. Его губы погасили мой отчаянный крик.

Это было место, где не было ничего. Темная, вязкая пустота… Наверное, один из тех перекрестков межмирья, задерживаться на котором могут только драконы. Место, где кроме нас двоих, действительно, никого не было. В этом месте я полностью была в его власти, сильные объятия защищали меня от пустоты.

Мне не было до пустоты вокруг никакого дела, закрыв глаза, отдавшись обонянию и осязанию, я скользила руками и губами по его лицу и телу, не пропуская ни единой клеточки, вытесняя моим драконом весь остальной мир.

Его губы снова нашли мои, делясь дыханием, забирая дыхание. Я жадно раскрывалась ему навстречу, обжигалась о его раскалённый меч, тушила его влагой своего тела. Слова затерялись где-то в мирах, здесь остались только стоны и вскрики. Ими я умоляла, поощряла, благодарила – и снова умоляла не щадить и пленных не брать. И он не брал, сметая все преграды на своём пути. Горели на моей коже пожары его поцелуев, впечатывались в его тело следы моих диких ласк. Горло охрипло и губы распухли.

Когда же сил не осталось даже на то, чтобы приподнять ресницы, перекресток вытолкнул нас обратно под темные своды башни Сегодня. Сквозь ресницы я увидела, что огонек так и мерцает у портретов, но лица на портретах расплывались, покачивались. И мне по-прежнему нужно было прижиматься к нему, чтобы не упасть.

Сонная, я плыла по замку на руках дракона, как в колыбели. Он донёс меня до спальни. Опустил на кровать.

– Не хочу! – вцепилась я в него, ощутив лёд простыни разгорячённым телом.

Лёг рядом, тогда я успокоилась. Чувствовала затылком горячее дыхание и губами полудышала-полуцеловала его пальцы. И незаметно уснула.

Проснулась утром одна, лишь на краю подушки сидели рядком мои бабочки, и крылья их блестели переливчатыми огоньками в пробивающихся сквозь шторы лучах света.


Глава двенадцатая Изумруд, жемчуг, сапфир, рубин, сапфир | Кузина | * * *