home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 7

Вот человек какой-то

скрючился в огне —

от этого теплей не стало мне.

Зачем же он, глупец,

избрал удел печальный,

в костер мой прыгнув погребальный?

Гадробийская эпитафия. Автор неизвестен

На этот раз сон Крюппа повел его через ворота, называемые в просторечии Болотниками, по Южной дороге, а потом по дороге на Каменное озеро. Цвет неба был на редкость удручающий: серебристый вперемежку с бледно-зеленым.

— Что-то надвигается, — бормотал Крюпп, торопливо шагая по пыльному проселку. — Монета попала к ребенку, хотя он об этом не догадывается. Неужели и почтенному Крюппу, словно воришке, придется пройти по своей «обезьяньей дорожке»? К счастью, безупречно круглое тело Крюппа являет собой пример совершенной симметрии. Обычно люди не рождаются в состоянии подобного равновесия, а должны постигать его через утомительные упражнения. Несомненно, Крюпп уникален, ибо ему не нужно упражняться ни в чем.

Слева, в какой-нибудь сотне шагов, острые глаза толстяка заметили рощицу. Сквозь голые ветви молодых деревьев, на которых только-только набухали почки, светилось пламя костерка. Возле него, вытянув над огнем руки, сидел человек.

— Ноги Крюппа устали поддевать дорожные камни, — возвестил Крюпп. — Свернет-ка он на мягкую землю и пойдет туда, где вскоре предстоит зазеленеть этим юным древесам. Да и огонь так приветливо мерцает.

Крюпп свернул с дороги и двинулся к рощице. Пройдя между двух тонких стволов, он оказался в круге света. Сидевший медленно повернулся к нему. Лицо человека скрывал глубокий капюшон, внутрь которого не проникали отблески пламени. Длинные, искривленные пальцы сидевшего были почти погружены в огонь, однако он не боялся обжечься.

— Я не прочь погреться, — слегка поклонившись, сказал Крюпп. — В моих снах теперь редко бывает тепло.

— Зато в них много разных лиц, — отозвался сидевший. Голос у него был тонкий, с чужестранным выговором. — Теперь и я забрел в твой сон. Ты призывал меня? Давно я не ходил по земле.

Крюпп удивленно замотал головой.

— Призывал? Нет. Крюпп сам жертва своих снов. Представляешь, даже сейчас он спит в своей смиренной келье, под теплым одеялом. Но здесь я вовсю продрог, так что позволь мне сесть к твоему огню.

Незнакомец рассмеялся и поманил Крюппа пальцем.

— Мне тоже хочется вновь ощутить тепло пламени, но руки ничего не чувствуют. Когда тебе поклоняются, ты чувствуешь все: и тепло, и беды молящихся. Боюсь, в меня уже почти никто не верит.

Крюпп умолк. В этом сне было что-то мрачное и даже зловещее. Крюпп протянул руки к огню. Странно; пламя показалось ему чуть теплым. Колени, наоборот, замерзли. Наконец Крюпп догадался. Взглянув на сидящего, он сказал:

— Крюпп полагает, что ты один из Древних богов. Как твое имя?

— Круль.

Крюпп оцепенел. Его догадка оказалась верной. Мысль о пробудившемся Древнем боге, который вторгся в его сон, разогнала все остальные мысли, и они бросились врассыпную, точно испуганные кролики.

— Ты вновь решил вернуться в наш мир, Круль? — с дрожью в голосе спросил Крюпп.

Толстяку вдруг стало нестерпимо жарко. Он вытащил из рукава платок и стер обильный пот со лба.

Круль ответил не сразу, а когда заговорил, в его голосе Крюпп уловил сомнение.

— За стенами твоего блистательного города, Крюпп, пролилась кровь. Она пролилась на камни, некогда воздвигнутые в мою честь и почитавшиеся священными. Мне это… непривычно. Когда-то я властвовал над умами многих смертных. Они кормили меня кровью и обломками костей. Задолго до того, как смертные додумались строить свои города, я был богом охотников.

Круль наклонил голову, и Крюпп ощутил на себе его бессмертные глаза.

— Теперь снова пролилась кровь, но ее одной недостаточно. Я уверен, что пришел дожидаться пробуждения своего давнего, очень давнего знакомца.

Его слова показались Крюппу горше желчи.

— А что ты дашь бедному Крюппу? — спросил толстяк.

Древний бог порывисто встал.

— Изначальный огонь, который согреет тебя в дни тягот и невзгод. Я ничего не требую взамен. Только предупреждаю: берегись тлан-имаса. С ним будет женщина. Они оба — пробуждающие. Мне нужно подготовиться к сражению, хотя я его и проиграю.

Крюпп сочувственно посмотрел на Древнего бога.

— Значит, тобою помыкают, — прошептал он.

— Быть может, и так. Но в таком случае Юные боги сделали смертельную ошибку. Запомни: я проиграю битву, но не умру, — зловеще улыбнувшись, объявил Круль.

Он отвернулся от огня.

— Играй дальше, смертный. Каждый бог попадает в руки смертных. И таков конец любого бессмертия.

Крюпп почувствовал, с какой печалью Круль произнес эти слова. В них содержалась величайшая истина. Узнав ее, Крюпп должен был возвращаться в свой мир.

— Крюпп непременно воплотит эту истину в жизнь, — прошептал толстяк.

Древний бог зашагал по нолю, держа путь на северо-восток. Крюпп продолжал сидеть и глядеть на огонь. Пламя жадно лизало дрова, но они не сгорали и не превращались в пепел. За все время, что он здесь находился, костер ничуть не потускнел. Подумав об этом, Крюпп вздрогнул.

— Монета в руках юнца, — пробормотал он. — О, как же одиноко Крюппу этой ночью! Он совсем один в целом мире.


Круголом сменился со своего поста у Цитадели Деспота, когда до рассвета оставалось не больше часа. В эту ночь никаких встреч возле древних ворот не было. Над зубчаткой далеких Талинских гор мелькали молнии. Караульный шел через Уголок Пряностей, двигаясь по петляющей улице Анисы-кудесницы. Вокруг не было ни души. Внизу светился огнями Лазурный квартал. В гавани жизнь не замирала даже ночью. Между каменных причалов, окаймленных точками газовых фонарей, виднелись очертания торговых кораблей, пришедших в Даруджистан из далекого Каллоса, из Элингарта и Кривозуба.

Прохладный ветерок, дувший в лицо караульному, пах дождем, хотя над головой было ясное темное небо с перемигивающимися звездами. Круголом снял плащ и, аккуратно свернув, засунул его в наплечную кожаную сумку. Только короткий меч у пояса выдавал в нем военного, но попробуй узнай, где и кому служит этот военный.

До следующего караула он мог распоряжаться своим временем. Круголом шел к воде. Как будто и не было многих лет службы. Мальчишкой он часто пропадал в гавани, зачарованно разглядывая чужеземные корабли. Они покачивались у причалов, чем-то похожие на изможденных героев, отдыхающих после тяжелых битв с великанами и чудовищами. В те дни можно было часто увидеть галеры содружества вольных каперов* {2}, поблескивающие на солнце и тяжело груженные добычей. Они приходили в гавань Даруджистана из далеких краев. Фильманорес, Полукрепость, Мертвец-рассказчик, Изгой. Какой музыкой звучали названия портов для мальчишки, не покидавшего городских стен.

Подойдя к причалу, Круголом замедлил шаги. Годы, отделявшие его от того сорванца, были заполнены сражениями с противниками и с жизнью. Что ни год, то мрачнее становились его воспоминания. Жизнь помотала его на своих перекрестках, щедро показав и свинцовые небеса над головой, и бесплодную землю под ногами. Взамен она дала опыт и научила думать, прежде чем что-то решить и выбрать. Сейчас многие решения его молодости казались ему отчаянно глупыми. А как часто он шел напролом, чтобы уткнуться лбом в каменный тупик.

Но разве только молодости свойственно безрассудство и отчаяние? Круголом высматривал, где бы ему присесть. Впереди плескались темные воды залива. Внизу, под столбами причала, тянулась грязная береговая полоса. Что только не валялось там на песке! Осколки стекла и битые черепки ловили свет фонарей и тоже перемигивались подобно небесным звездам.

Круголом повернул голову вправо. Его взгляд пропутешествовал по ярусам холма до самой вершины, где виднелось помпезное и приплюснутое здание Зала Величия. «Никогда не заходить слишком далеко». Этот простой житейский урок караульный усвоил очень давно, оказавшись на горящей палубе, пиратского судна. Трюм корабля был наполовину залит. Просто чудо, что они еще как-то держались на плаву, сумев выскользнуть за пределы досягаемости арбалетчиков береговой крепости. Как она называлась? Ах да, Сломанная Челюсть. Странное название для крепости. Годы спустя, споря о том, что же погубило вольных каперов, одной из главных причин ученые мужи называли неимоверное презрение к реальной действительности и нежелание считаться с нею.

Никогда не заходить слишком далеко. Круголом вперился в силуэт Зала Величия. Убийство сановника Лима взбаламутило Городской совет. Но что толку? Драгоценное время растрачивалось на домыслы и сплетни. Насущные и неотложные дела отошли на задний план. У Турбана Орра выбили почву из-под ног. Лим был его главным союзником в борьбе за провозглашение нейтралитета Даруджистана. И вдруг все рухнуло. Орр разослал своих ищеек повсюду, разыскивая шпионов, сумевших проникнуть в его гнездо. Что ж, он был недалек от истины.

Над головой Круголома с криком пронеслась пара серых чаек. Караульный втянул голову в плечи и усилием воли заставил себя отвести взгляд от Зала Величия.

Знать нехитрое правило жизни еще не значит всегда ему следовать. Поздно отступать. Слишком поздно. С того дня, как к нему пришел посланец Угря, Круголом оказался втянут в подготовку неких действий, ведущих к государственной измене. Очевидно, ею все и кончится. Трудно сказать, какие замыслы бродят в голове Угря. Даже тот, через кого Круголом поддерживает связь с Угрем, клялся, что ничего не знает.

Мысли караульного вернулись к Турбану Орру — хитрому, достаточно умному и обладающему значительной властью сановнику, у которого он встал на дороге. Пока что единственным щитом для Круголома оставалась его собственная анонимность. Но надолго ли?

Караульный уселся на причальную тумбу и стал ждать связного от Угря. Когда тот появится, Круголом отдаст ему послание для Угря. Много ли оно изменит? Не делает ли он ошибку, прося о помощи и тем самым ставя под удар свою анонимность? Пока он оставался неизвестным, это давало ему немало душевных сил. Но в одиночку противостоять Турбану Орру… Нет, это еще рискованнее, чем просить о помощи.

Круголом достал из камзола пергаментный свиток. Он опять очутился на развилке жизненных путей. Понимая, что сворачивать на более спокойную дорогу уже поздно, он все-таки написал свое прошение.

Отступить, выйти из игры. Мозг подсказывал оправдание: он ведь не клялся этому неведомому Угрю, что пойдет с ним до конца. Круголом держал свиток на ладони, ощущая его легкость. Вместо изящной ленточки послание было перевязано грубой бечевкой. Впрочем, так ли уж важно, как внешне выглядит твой вопль отчаяния?

Круголом заметил, что вокруг рассвело. Вскоре с севера опять придет дождь, в начале весны это обычное явление. Дождь омоет город, освежит пряное дыхание Даруджистана. Караульный снял веревку и развернул пергамент.

Пока еще есть выбор. Маленький, но есть.

Он рвал пергамент медленно, на мелкие клочки. Потом сдул их с ладони, и те неслышно полетели вниз, в темные воды озера. Их накрыло волной, и они исчезли. Совсем как пепел.

Круголому показалось, будто где-то внутри он слышит тихий звон вращающейся монеты. Тихий и печальный.

Через несколько минут он ушел с причала. Еще через несколько минут с другой стороны сюда подойдет связной Угря, заметит пустую тумбу и как ни в чем не бывало продолжит свою утреннюю прогулку.

Круголом шагал по Лазурной улице. Теперь Зал Величия был у него за спиной. Первые торговцы шелками уже раскладывали и расставляли свои товары. Вот эти отрезы нежно-лилового цвета наверняка привезены из Иллема, а те, бледно-желтые, — из Леста и Сетты, городов, что находились к югу от Даруджистана и месяц назад были захвачены паннионским пророком. Взгляд караульного переместился к шелкам соседнего торговца. Саррокальские. Круголом опять вспомнил детство. Тогда шелка играли всеми цветами радуги, переливались нежнейшими оттенками. Но пришли малазанцы, и торговля с северными вольными городами сошла на нет.

С Лазурной он свернул на улицу Благовоний и пошел домой. Скромное жилище Круголома находилось совсем неподалеку, на третьем этаже убогого дома. Сейчас там было сумрачно и тихо. Приходя домой, Круголом не позволял себе никаких воспоминаний. Он тщательно следил за своими мыслями, дабы никто из магов или сметливых и пронырливых охотников за шпионами не узнал никаких подробностей его жизни. За тонкой, рассохшейся дверью он переставал быть собой. Даже для себя.


Госпожа Симталь беспокойно расхаживала по спальне. Убийство Лима грозило обернуться бурей, и ей пришлось потратить немало золота, утихомиривая бушующие волны. Похоже, вдова сановника, эта алчная сука, отнюдь не была убита горем. Ее больше волновало, сколько она сможет заработать на гибели мужа. Через два дня она сняла траур, расфуфырилась и появилась в одном из светских салонов под ручку с неким молодым хлыщом по имени Муриллио. Видимо, тот тоже почуял, где денежками пахнет.

Симталь слегка нахмурила подведенные брови. Муриллио? А этот ловелас умеет обратить на себя внимание. Может, стоит его приручить? Сейчас не знаешь, кто, где и когда пригодится.

Она остановилась и повернулась к мужчине, разлегшемуся на ее постели.

— Ты так ничему и не научился, — с оттенком презрения бросила она ему.

Интересно, уловил он намек или нет?

Сановник Турбан Орр даже не пошевелился. На руке, которой он прикрывал глаза, белели следы многочисленных шрамов.

— Говорю тебе, Симталь, никто не знает, откуда прилетела отравленная стрела. И вряд ли узнает. Подумать только: отравленная! Какая седая древность. Воркана так нашпиговывает стрелы ассасинов своей магией, что большего и не требуется.

— Ты отвлекаешься, — сказала госпожа Симталь, довольная тем, что Орр не видел ее лица, на котором весьма некстати отразились владевшие ею чувства.

— Ничуть, — возразил Орр. — Лим был вовлечен в несколько дел… деликатного свойства. Возможно, его убийство вообще никак не связано с тобой. Беднягу могли убить и на другом балконе. Просто в тот момент он оказался у тебя.

Госпожа Симталь подошла к постели.

— Я не верю в совпадения, Турбан. Лима убили накануне голосования, когда ты должен был получить большинство голосов. Это тоже совпадение?

У сановника дернулась щека; словесная стрела угодила в цель. Госпожа Симталь довольно улыбнулась и присела на край постели. Рукой она провела по голой ляжке Орра. — Кстати, ты удосужился его проверить?

— Кого?

— Моего бывшего благоверного, дурень!

Она отдернула руку и встала.

Турбан Орр криво улыбнулся.

— Я постоянно за ним приглядываю и делаю это ради тебя, дорогая. Там ничего не изменилось. С тех пор как ты выкинула его коленкой под зад, он еще ни разу не был трезв.

Сановник протянул руку за одеждой, висевшей на столбике кровати. Потом встал и начал одеваться. Увидев это, хозяйка особняка подлетела к нему.

— Ты куда собрался? — хрипло спросила она.

— Сама знаешь, — ответил сановник, натягивая панталоны. — Сейчас Зал Величия гудит от дебатов. Мое присутствие там просто необходимо.

— Зачем? Чтобы найти себе нового союзника и подчинить своим целям?

Орр, улыбаясь, надел шелковую рубашку.

— И это, и другое.

Симталь хлопнула себя по лбу.

— Ах да! Как же я забыла? Тебе же нужно шпионить.

— Зачем так грубо? Наблюдать и делать выводы. Я уверен, что мы сумеем провозгласить нейтралитет Даруджистана либо завтра, либо послезавтра.

— Нейтралитет? — презрительно расхохоталась она. — Да ты начинаешь верить в собственные россказни, распускаемые по городу. Мне хоть не ври. Турбану Орру нужна власть. Власть в чистом виде. А для этого Турбану Орру нужно сделаться малазанским Железным кулаком… или как там называют у них наместников. Ты, радость моя, мечтаешь попасть в объятия императрицы Ласэны и готов заплатить за это Даруджистаном. Но на город тебе ровным счетом наплевать.

— Знаешь что, красавица? Держись-ка ты подальше от политики! — огрызнулся сановник. — Империя все равно завоюет Даруджистан. Так уж лучше мирная оккупация, чем вооруженное вторжение.

— Мирная? А как малазанцы поступили со знатью Крепыша? Воронье несколько дней пировало на их трупах. Империя ненавидит знать: и свою, и чужую. Или ты считаешь это досужими слухами?

— С Крепышом было не все так просто, как ты думаешь, — возразил Турбан. — Там действовали еще и моранты. У них с малазанцами был заключен военный союз. В Даруджистане подобной «выбраковки» не случится. Но даже если и случится, мне это пойдет только на пользу.

Он снова улыбнулся.

— Едва ли у тебя может болеть сердце по участи Даруджистана. Милая моя, кроме собственной персоны, тебя ничего не волнует. Кажется, в твоем зверинце есть хищники. В случае чего для них настанет пир.

Турбан Орр полностью оделся. Оставалось лишь прицепить к поясу меч. Симталь подала ему перевязь и выразительно коснулась серебряной рукоятки меча.

— Тебе нужно было бы давным-давно убить его, и дело с концом, — сказала она.

— Опять о нем! — Сановник начал прилаживать перевязь. — У тебя мозги как у шкодливого ребенка. Иногда я все же удивляюсь: как тебе удалось обчистить его до нитки и вышвырнуть вон? Уж кем-кем, а дураком твоего бывшего мужа не назовешь.

— Надо знать, куда ударить. Я ударила в самое сердце.

Симталь похотливо улыбнулась, потом улеглась на постель, раскинула руки и выгнула спину.

— Слушай, а Дитя Луны, между прочим, до сих пор висит на том же месте.

Орр заскользил глазами по ее телу.

— Мы не оставляем усилий отправить туда наше послание, — рассеянно произнес он. — Мы поставили шатер под самой крепостью. Там постоянно находятся наши люди. Но этот загадочный властелин не желает нас замечать.

— А может, он мертв? Может, внутри этого громадного черного камня вообще не осталось живых? Тебе такая мысль не забредала в голову, господин сановник?

Турбан Орр подошел к двери.

— Мы это проверим. А к тебе нынешним вечером я смогу забрести?

— Я хочу, чтобы он был убит, — сказала Симталь.

Сановник отодвинул засов.

— Посмотрим. Так как насчет вечера? — вновь спросил он.

— Посмотрим.

Турбан Орр постоял еще несколько секунд, потом открыл дверь и ушел.

Госпожа Симталь мечтательно вздыхала, но не по ушедшему сановнику. Она обдумывала, как славно было бы нагадить вдовушке Лима, уведя у той из-под носа молодого щеголя.


Муриллио глотнул вина, обильно сдобренного пряностями.

— Все как-то очень уж размыто, — сказал он и поморщился, чувствуя, как вино обожгло ему рот и горло.

Внизу по улице двигалась ярко разрисованная повозка, запряженная тройкой белых лошадей. Упряжь у них была черная. В черном был и возница, лицо которого закрывал капюшон. Лошади мотали головами, шевелили ушами и выпучивали глаза, однако крепкие, жилистые руки возницы заставляли их повиноваться. По обе стороны повозки шли женщины средних лет, и каждая несла на бритой голове бронзовую курильницу. Сизоватый дым благовоний поднимался вверх и таял в воздухе.

Муриллио подался вперед, упершись в перила балкона, и некоторое время разглядывал процессию.

— Опять похороны Фандри, — сказал он. — Жуткий ритуал, должен сказать.

Откинувшись на плюшевую спинку стула, Муриллио улыбнулся молодой женщине, сидящей рядом, и поднял бокал.

— Вот и опять Зимняя волчица умирает на белоснежном ковре. Так, что ли, у них говорят? Пройдет какая-нибудь неделя, и празднество Геддероны заполонит город цветами. Все сточные канавы будут благоухать. Каждый год — одно и то же. И не надоест им?

Женщина улыбнулась. Свой бокал она держала обеими руками, будто ритуальную чашу.

— Вы только что сказали, что все размыто. Что именно?

— Простите, я уже и не помню. Пока разглядывал повозку Фандри, мысль ушла.

Женщина опять улыбнулась, теперь уже с оттенком недоверия.

— Может, вспомните?

— Ах да! — Муриллио небрежно махнул рукой в перчатке. — Госпожа Симталь утверждает, что сановник Лим приходил узнать, согласна ли она участвовать в празднестве Геддероны.

— Разумеется, ведь в этом году она должна быть хозяйкой празднества. Его намереваются устроить в ее доме.

— И верно. Как я мог забыть? — удивленно заморгал Муриллио. — Полагаю, ваш дом уже приглашен?

— Да. А ваш?

— К сожалению, нет, — с улыбкой ответил он. Женщина умолкла и о чем-то задумалась.

Муриллио ждал, глазея по сторонам. Такие дела обычно имеют собственную логику развития. Даже ему, искушенному в амурных тонкостях, было трудно предугадать все неожиданные изгибы и завитки женской мысли. Муриллио любил подобные игры и играл в них до конца. Главное — не раздражать даму, тогда добьешься всего. Нехитрый и вечный секрет.

На балконе, где сидели Муриллио и его спутница, почти все столики пустовали. Богатые и знатные посетители этого заведения предпочитали сидеть в духоте роскошно убранного зала. Созерцание городской суеты всегда развлекало и успокаивало Муриллио. Его спутницу тоже — по крайней мере, сейчас. Вдобавок на шумном балконе было почти невозможно подслушать их разговор.

Заведение стояло на улице Моруля-ювелира. С балкона, естественно, была видна лишь ее противоположная часть. Взгляд Муриллио лениво скользил по стенам и окнам домов, как вдруг… Человек, стоявший у входа в лавку, был хорошо ему знаком. Муриллио чуть нагнулся и незаметно от спутницы протиснул руку сквозь каменные перила. Продолжая безотрывно глядеть на человека у входа, он несколько раз шевельнул пальцами.

Раллик Ном широко улыбнулся. Повернувшись, он неторопливо зашагал по улице и вскоре остановился, чтобы полюбоваться жемчугом, выставленным на лотке у входа в другую лавку. Владелец беспокойно шагнул навстречу Ному, однако тот двинулся дальше. Лавочник облегченно вытер пот со лба.

Муриллио вздохнул.

«Идиот!» — подумал он, глотая обжигающее вино.

Лицо, руки, походка и, конечно же, глаза — все выдавало в Раллике ассасина. Даже одежда. Ну что, спрашивается, он сейчас вырядился как палач?

Ном отличался удивительной прямолинейностью мышления и не любил разные там тонкости и оттенки. Между тем чувство опасности было развито в нем превосходно. Чем бы ни было вызвано это нарочитое фланирование по улице, Муриллио понял одно: Раллик стремится привлечь к себе внимание. Прием простой до… гениальности.

— Муриллио, а вам очень хочется попасть на празднество? — спросила женщина.

— Еще бы! Я никогда не был в таких больших и богатых домах.

— Да, комнат в доме госпожи Симталь предостаточно. Женщина погрузила в бокал свой изящный пальчик, затем слизала с него огненную жидкость. Бокал она держала в другой руке и внимательно разглядывала вино на свет.

— В нашем доме тоже хватает помещений. Не особо удобных, но пустых.

Приглашение. Ясное и недвусмысленное. От успеха нынешнего разговора зависел весь замысел Раллика и дальнейшие последствия. Муриллио отнюдь не возражал против любовных утех. Однако у женщины был муж, с которым ему очень не хотелось бы встретиться на поединке. Глотнув еще вина, Муриллио прогнал тревожную мысль.

— Я был бы счастлив появиться на празднестве у госпожи Симталь, но при одном условии. — Взгляд Муриллио сделался пристальным. — Сегодня я смогу вам уделить не более двух часов. Увы…

Муриллио нахмурился.

— Мне бы не хотелось компрометировать вас в глазах мужа и служить причиной семейных несчастий.

И он, и спутница знали: компрометация уже началась, и слухи могут дойти до ее мужа.

— Конечно, — с непривычной застенчивостью произнесла женщина. — Это было бы совсем ни к чему. Сколько приглашений вам нужно?

— Два, — ответил Муриллио. — Будет лучше, если меня увидят вдвоем с приятелем.

— Вы правы.

Муриллио с некоторой досадой поглядел на опустевший бокал.

— К сожалению, я должен откланяться, — сказал он и вздохнул.

— Я просто восхищаюсь вашей волей, — призналась женщина.

«На празднестве Геддероны это вряд ли тебя восхитит», — мысленно ответил Муриллио, поднимаясь со стула. Вслух же сказал:

— Я был счастлив, что судьба подарила мне эту встречу с вами. До вечера, госпожа Орр.

— До вечера, — ответила жена советника, делая вид, что рада окончанию скучной встречи.

Эта игра для публики вряд ли помогла ей. Несколько пар женских глаз видели их встречу.


Улица Моруля-ювелира оканчивалась у Серповидных ворот. Раллик прошел мимо двух караульных и, ощущая на своей спине их ошеломленные взгляды, двинулся дальше. Узкий проход в стене Третьего яруса вывел его на пандус, плавно поднимающийся вверх. Оцелот велел ему не таиться. Судя по жестам Муриллио, только слепец не разглядел бы в нем сейчас ассасина, но приказ есть приказ. Хотя, если честно признаться, сам Раллик тоже чувствовал себя довольно непривычно.

Караульные могли думать что угодно. Иметь внешность убийцы и быть убийцей — вещи разные. В этом городские законы отличались строгостью. Правда, на улицах Жемчужной Россыпи, куда сейчас шел Ном, к нему будут присматриваться очень внимательно. Ну и пусть. Он не собирался таиться. Даруджистанская знать держала целую свору караульных и шпионов, денно и нощно оберегающих ее покой.

«Вот и пускай отрабатывают свой хлеб», — подумал Раллик.

Аристократию он не жаловал, однако не испытывал к ней и свойственной простолюдинам ненависти. Их спесь, раздутое самолюбие, уязвляемое любой мелочью, наконец, их постоянные свары между собой приносили гильдии ощутимый доход.

Конечно, когда сюда придет Малазанская империя, гильдия, скорее всего, перестанет существовать. У малазанцев сообщества ассасинов — вне закона. По слухам, доходившим в Даруджистан из захваченных империей вольных городов, наиболее опытных и смышленых ассасинов малазанцы брали в свой «Коготь». Остальные просто исчезали. Да и аристократам не позавидуешь. Вон их сколько в Крепыше погубили. С появлением малазанцев здесь начнется совсем другая жизнь, и Раллику вовсе не улыбалось становиться ее частью.

Мысли мыслями, а дело делать нужно. Интересно, сумел ли Муриллио договориться насчет приглашений? От этого зависело все. Вчерашней ночью у них с Муриллио вышел по этому поводу затяжной и довольно горячий спор. Этот хлыщ предпочитал вдовушек. С замужними путаться он никогда не любил. Но Раллик твердо стоял на своем, и Муриллио наконец согласился.

Ассасин до сих пор гадал: почему же Муриллио так упорно отказывался? Первой мыслью Раллика было: возможно, боится дуэли с Турбаном Орром. Но Муриллио прекрасно владел шпагой. Они вдвоем достаточно упражнялись в разных укромных местечках. Казалось бы, в случае чего опасаться нужно не Муриллио, а Орру.

Нет, страх тут ни при чем. Скорее всего, у Муриллио существовало что-то вроде внутреннего кодекса чести. Они никогда не говорили о подобных вещах, и эта особенность характера его друга приоткрылась совсем случайно.

Раллик раздумывал о возможных последствиях такой щепетильности Муриллио, когда среди уличной толпы вдруг мелькнуло знакомое лицо. Ассасин остановился и огляделся по сторонам. Он даже не заметил, куда забрел. Раллик нахмурился и стал следить за знакомой фигурой.


Над головой синело предполуденное небо, кое-где подернутое серебристыми облачками. Крокус шел по Лазурной улице. Его окружало привычное столпотворение: торговцы, покупатели, праздношатающиеся. К стене Третьего яруса отсюда можно было подняться по любой из десятка улиц, ведущих вверх. Воришка задрал голову. Под солнцем зеленела патина крыши на колокольне Круля. Древняя башня как будто соперничала с помпезным Залом Величия, проглядывавшим между особняками Жемчужной Россыпи. Домишки Нижнего города, мимо которых шел сейчас Крокус, напоминали людей, израненных в сражениях или изможденных непосильным трудом. Их окна казались зрачками воспаленных глаз, сердито взирающих на пышность «оплота власти».

Крокус подумал, что колокольня Круля, должно быть, с язвительной насмешкой поглядывает на своего грузного соседа. Как ни пыжься, а ей пыль в глаза не пустишь — не такое видела. Он не любил ни Зал Величия, ни тех, кто там заседал. Чувство это не было изначальным, к Крокусу оно перешло от дяди Мамота — тоже язвительное и насмешливое. Оно подогревалось изрядной долей юношеского презрения ко всему, что имело запашок власти. Вряд ли Крокус особо задумывался над тем, что все его воровские похождения, по сути, обусловлены не чем-то иным, а все тем же язвительным презрением. До сих пор не думал он и о другой стороне своего ремесла: ведь он вторгался в чужие жилища и наносил ущерб хозяевам. Однако с некоторых пор Крокусу ни днем ни ночью не давало покоя видение: спальня младшей дочери Дарле и она сама, погруженная в безмятежный сон.

Постепенно до него дошло: видение повторяется не просто так. Крокус стал раздумывать и понял: ему нельзя было проникать в спальню девушки. Все эти знатные ублюдки, что толкались возле нее и пускали слюни, мечтая на ней жениться, никогда не ступали за порог ее спальни. Там был особый мир, куда, наверное, могли входить лишь мать и горничная. В том мире жили тряпичные куклы ее детства (знакомые женщины рассказывали Крокусу, что девушки порой любят поверять куклам свои сердечные тайны). Там было святилище. Храм, который он осквернил своим вторжением. Он украл не только драгоценности. Он похитил нечто более дорогое, чем золото и камни, — ее уединенность.

Крокус пробовал спорить с собой, убеждая себя, что дочь Дарле — всего-навсего одна из богатеньких молодых аристократок. Ей повезло родиться там, где люди не уповают на покровительство Моури. Быть может, она даже понаслышке не знает обо всех тяготах и невзгодах другого, настоящего мира, сильно отличающегося от ее уютного, защищенного мирка… Для Крокуса вторжение в ее спальню было сравнимо с изнасилованием. Напрасно он твердил себе, что и пальцем не тронул дочь Дарле. Ее-то не тронул, но жестоко нарушил цельность ее мира…

Раскаяние накатывало на Крокуса волнами. В таком плачевном состоянии он добрался до улицы Анисы-кудесницы и пошел дальше. Он мог сколько угодно твердить себе, что ненавидит богатых и знатных. Но их мир оказался изощреннее, показав Крокусу не оскаленную пасть, а кроткий лик. Жизненная дорога, столь простая и прямая, разбилась на сто тропинок, и каждая грозила увести в неизвестность. Ветерок расплескивал в воздухе сладковатые и терпкие ароматы лавок, торгующих пряностями и благовониями. У Крокуса царапало в горле, саднило в душе. Он слушал крики играющей ребятни, и они почему-то настраивали его на сентиментальный лад.

Миновав Гвоздичные ворота, Крокус вошел в переулок Оссерка. Отсюда начинался подъем к Жемчужной Россыпи, где в роскошных домах обитала даруджистанская знать. За спиной послышался цокот копыт. Воришке пришлось буквально вжаться в стену, пропуская внушительного вида карету. Он сразу узнал, кому принадлежит экипаж. Лошади неслись, сердито пофыркивая, равнодушные ко всем и вся, что оказывалось у них на пути. Люди торопливо отбегали прочь с дороги. Карета горделиво неслась по пандусу. Что ж, каков сам Турбан Орр, таковы у него и лошади. Говорят, высокомерие заразительно.

Когда Крокус достиг усадьбы Орра, карета давно успела проехать через внешние ворота. Четверо рослых караульных из личной охраны сановника вновь заняли свои места. Стена за их спинами была никак не ниже пятнадцати футов; вдобавок сверху торчали заржавленные железные шипы. Пространство стены ярко освещалось даже ночью — фонари располагались вдоль стены на расстоянии десяти футов. Не обращая внимания на караульных, Крокус прошел мимо. Попутно он прикидывал толщину стены. Где-то фута четыре. Основание стены по традиции было сложено из квадратных футовых плит. Крокус прошел еще немного и как бы невзначай повернул голову, оглядывая стену со стороны вливающегося в улицу тесного переулка. Ага, задняя дверь здесь всего одна и выходит почти на угол. Крепкая. Скорее всего, дубовая и с бронзовыми накладками.

Больше всего воришку порадовало отсутствие караульных возле задней двери. Переулок узкий, да еще и соседний дом тень отбрасывает. Крокус юркнул во влажный полумрак переулка. Он успел пройти не более трех десятков шагов, и вдруг чья-то рука, протянувшаяся сзади, зажала ему рот. Одновременно в бок уперлось острие кинжала. Крокус примерз к месту. Рука бесцеремонно развернула его назад. Глаза напавшего были хорошо знакомы воришке.

Раллик Ном убрал кинжал и отступил. Лоб ассасина был сердито нахмурен. Крокус облизал пересохшие губы.

— Раллик? Клянусь дыханием Беру, ну и напугал же ты меня!

— Это хорошо, что напугал, — ответил ассасин и приблизился к юнцу вплотную. — Слушай внимательно, Крокус: про усадьбу Орра и думать забудь. И чтобы я тебя здесь больше не видел.

Воришка неопределенно пожал плечами.

— Я всего лишь шел мимо. Возникла мысль.

— Так выкинь ее из головы, и поскорее.

Ассасин не шутил. Глядя на его поджатые губы, Крокус торопливо кивнул.

— Ну хорошо. Спасибо, Раллик, что предупредил.

Крокус быстро добрался до конца переулка и вновь попал в полосу яркого солнечного света. Глаза Нома он ощущал на себе до тех пор, пока не свернул в другой переулок, прозванный Предательским. Столь позорного названия переулок удостоился по одной-единственной причине: он оканчивался возле холма Верхних Висельников. На склонах пестрели яркие цветы. К вершине вели пятьдесят три ступени, поднимавшиеся спиралью. Над пятью помостами с перекладин свисали веревки. Ветер слегка раскачивал их петли, заставляя раскачиваться и черные тени, падавшие на помосты. Здесь казнили только важных преступников знатного происхождения. Последний из них был повешен несколько лет назад, зато в другом месте — гадробийских Нижних Висельниках — веревки растягивались, и их меняли каждую неделю.

Крокус сердито мотнул головой. Ему никак не удавалось остановить лавину вопросов, захлестывающих мозг. Интересно, Раллик видел, куда он пошел? Вряд ли. Скорее всего, ассасин оказался возле особняка Орра с определенной целью — убить сановника или кого-то из его окружения. Не каждый возьмется за такое. Но у кого же хватило смелости нанять ассасина для расправы с Орром? Наверняка кто-то из таких же аристократов. И все же его смелость бледнела перед смелостью Раллика, согласившегося осуществить чужой замысел.

Как бы там ни было, легковесно относиться к предупреждению ассасина нельзя. Так что о визите к Орру действительно придется забыть. Хотя бы на время. Крокус засунул руки в карманы. Мысли все так же неслись куда-то и упирались в невидимые стены. Неожиданно пальцы нащупали в недрах одного из карманов что-то круглое и твердое. Монета!

Крокус достал ее. Эту монету он подобрал в ночь расправы над ассасинами. Воришка вспомнил, как тогда, на крыше, нагнулся за ней и уберег голову от арбалетной стрелы. Откуда появилась монета — этого он не знал и даже не стал терзать себе мозги. Потом он и вовсе забыл про нее. Крокус остановился и стал разглядывать монету. На одной ее стороне красовался профиль молодого щеголя в странной плоской шляпе. У щеголя было удивленное лицо. По краю шли какие-то письмена. Они сильно отличались от знакомого наклонного шрифта его родного языка дару.

Крокус перевернул монету. Ну и диковина! На этой стороне было выбито лицо женщины, глядящей в противоположную сторону. И письмена тоже отличались; они залегали влево, чем-то напоминая игольные стежки. Лицо женщины (как и у мужчины, оно было молодым) поразило воришку своей холодностью и непреклонностью.

Металл был старинным, с медными прожилками и следами латуни вокруг профилей. Монета оказалась на удивление тяжелой. Если она и представляла хоть какую-то ценность, то исключительно своей редкостью. Крокусу доводилось видеть монеты из Каллоса, Генабариса, Амателя, а однажды он увидел сегулейскую монету с зазубренными краями. Но таких ему еще не встречалось.

Откуда же все-таки она появилась? Может, поддел ногой, пока пробирался по крыше? А может, прихватил у дочери Дарле вместе с драгоценностями? Оставалось лишь недоуменно пожимать плечами. Но что ни говори, очень вовремя он тогда за ней нагнулся!

К этому времени юный воришка добрался до Восточных ворот. Сразу за ними, вдоль дороги со звучным названием Трясучка, начиналось скопище лачуг и полуразвалившихся доми-Щек. Поселение называлось не менее звучно — Перетряс. Туда-то и направлялся Крокус. Днем Восточные ворота не закрывали. Через их узкое пространство лениво ползла вереница крестьянских телег. Протискиваясь между ними, Крокус заметил первые повозки беженцев из Крепыша. Этим людям посчастливилось убраться из города еще до начала штурма. Оставалось только гадать, каким чудом они проехали через расположение малазанских войск. Не меньшим чудом был их путь через засушливую Ривийскую равнину и Гадробийские холмы. Измученные, отчаявшиеся, они с удивлением смотрели на хлипкие оборонительные сооружения Даруджистана и понимали: здесь их ждет лишь короткая передышка. Однако усталость притупляла все остальные чувства.

Взбудораженный увиденным, Крокус прибавил шагу и вскоре подошел к покосившемуся деревянному строению местной таверны — самому крупному зданию во всем Перетрясе. Над дверью болталась вывеска, намалеванная задолго до рождения Крокуса. На вывеске было изображено странное существо — трехногий козел. Крокус забредал сюда достаточно часто и всякий раз удивлялся: ну при чем тут козел, если таверна называлась «Кабаньи слезы»? Вертя в руке монету, воришка толкнул дверь и вошел.

Несколько голов лениво обернулось в его сторону. Интерес был праздным, ибо сидевшие тут же вернулись к прерванной еде или питью. В сумраке дальнего угла Крокус заметил знакомую фигуру, отчаянно жестикулировавшую обеими руками. Облегченно улыбнувшись, воришка двинулся в угол.

— … и тогда Крюпп выскользнул из саркофага с такой умопомрачительной быстротой, что никто из стражников правителя этого даже не заметил. И стал думать Крюпп: ведь там было столько жрецов. О, как же им хотелось, чтобы затхлое дыхание мертвого правителя стало реже и он испустил бы дух. А сколько таких разгневанных духов Крюпп видел в глубочайших ямах Дрека. Они бубнили длинные перечни своих прижизненных грехов и умоляли о помощи, но мудрого Крюппа не обманешь! Духи мечтали лишь об одном — поглотить мою душу. Даже сейчас я вспоминаю об этом с содроганием. Крюпп всегда оставался недосягаемым для этой своры призраков с их жалкими взываниями к милосердию.

Крокус положил руку на широкое вспотевшее плечо Крюппа. Тот сразу же умолк и обернулся к юнцу.

— А, вот и ты! — воскликнул толстяк и обратился к своему единственному собеседнику: — Правильно говорят: ученик является, когда наступает время трапезы. Не знаю, готов ли он вкусить пищу мудрости, но от иной пищи явно не откажется. Крокус, дружище, устраивайся поудобнее… Эй, красавица! Неси сюда вашего лучшего вина, и поживей!

Крокус вперился глазами в человека, сидящего напротив Крюппа.

— Кажется, я помешал вашей беседе, — произнес воришка. Для собеседника Крюппа эти слова явились спасительной соломинкой. Он порывисто встал.

— Нет, молодой человек! — воскликнул он. — Не волнуйтесь, я и так собирался уходить. Честное слово! Всего наилучшего, дорогой Крюпп. Был рад с вами увидеться.

Коротко поклонившись, он удалился.

— Вечно он куда-то спешит, — пробормотал Крюпп и потянулся к оставленной кружке. — Нет, ты только взгляни! Он едва сумел выпить треть. Настоящее расточительство.

Крюпп залпом вылил в себя содержимое и вздохнул.

— Не зря говорят: то, что не выпьешь сам, может достаться Дессембрию.

— Это твой посредник? — спросил Крокус.

— Хвала небесам, нет, — ответил Крюпп, вытирая рот. — Беженец из Крепыша, потерявший не только дом, но, похоже, и смысл жизни. К счастью, блистательное чутье Крюппа вовремя подсказало, когда…

— Найдется благовидный предлог спровадить его с глаз подальше, — со смехом договорил Крокус.

Крюпп проворчал что-то невразумительное. Служанка принесла глиняный кувшин. «Лучшее вино» откровенно попахивало кислятиной. Крюпп наполнил кружки.

— А теперь Крюпп не может не задаться вопросом: зачем опытному в нечестивых делах оболтусу понадобилось вдруг увидеться с его старым учителем? Или удача вновь тебе улыбнулась и ты явился сюда с добычей, которую нужно надлежащим образом пристроить?

— В общем, да… то есть не совсем.

Крокус оглянулся по сторонам и наклонился к уху Крюппа.

— Я насчет того, что приносил в прошлый раз, — прошептал он. — Ты ведь продал мой навар?

Крюпп тоже пододвинулся ближе.

— Ты говоришь о штучках из дома Дарле? — прошептал толстяк, шевеля бровями.

— Да, о них. Ты их распродал?

Крюпп вытащил из рукава носовой платок и обтер вечно потеющий лоб.

— Мой юный друг. Все эти нелепые слухи о войне переполошили перекупщиков. Я очень рассчитывал продать твой навар, но пока не успел, в чем Крюпп и вынужден сознаться.

— То, что надо!

Крюпп мог ожидать от юнца чего угодно, только не такого восклицания. Он зажмурил глаза, потом чуть приоткрыл и кивнул.

— Понимаю. Мой юный друг желает получить все упомянутые вещицы обратно, чтобы попытаться сбыть их где-нибудь на более выгодных условиях.

Крокус растерянно заморгал.

— Нет… то есть да. Я хочу их забрать. Но я не собираюсь искать других посредников, Крюпп. Я и дальше буду притаскивать все тебе. Ты мне эти вещи верни. Нужно.

Крокус густо покраснел. Хорошо, что в сумраке Крюпп не видел его пунцовые щеки.

— Пойми, Крюпп, тут особый случай.

На круглом лице толстяка появилась лучезарная улыбка.

— Я все понимаю, мой юный друг. Наша жизнь непредсказуема, и в ней возникают неожиданные ситуации. Если бы некоторые прислушивались к словам Крюппа… Хорошо. Сегодня вечером ты все получишь назад. Договорились? И больше об этом ни слова… Дружище, а что ты вертишь в руке? Еще какая-нибудь безделушка?

Крокус недоуменно посмотрел на Крюппа, потом на собственную руку.

— Совсем забыл. Да, какая-то монета, — объяснил воришка, показывая монету Крюппу. — Подобрал ее ночью, когда навещал Дарле. Странная она. На каждой стороне — по лицу. Видишь?

— На каждой? Как интересно. Не позволишь ли ты Крюппу разглядеть ее получше?

Крокус подал ему монету, а сам потянулся за кружкой.

— Знаешь, я подумывал заглянуть в гости к Орру, — небрежно бросил юнец, не сводя глаз с толстяка.

— М-да. — Крюпп безостановочно вертел монету. — Отвратительная чеканка, — пробормотал он. — И сплав никуда не годится. Говоришь, хочешь заглянуть к Орру? Крюпп посоветовал бы тебе быть очень осторожным. Дом сановника хорошо охраняется… Нет, литейщика, который позволяет себе плодить такое барахло, Крюпп прямиком отправил бы на виселицу. Поскупился на хороший металл, взял черновую медь* {3}. И латунь из дешевых сортов. Жара пожалел, скупец… Крокус, я могу попросить тебя об одолжении? Выйди наружу и посмотри, не видно ли на дороге красно-зеленой повозки? Тут один торговец должен ехать в город. Мне нужно с ним свидеться. Крюпп будет тебе очень признателен.

Крокус встал и вышел на крыльцо. По дороге ехало достаточно повозок, но ни одна даже близко не напоминала указанную Крюппом. Пожав плечами, воришка вернулся обратно и плюхнулся на стул.

— Сколько ни смотрел — ничего похожего, — сказал он.

— Спасибо, что не поленился взглянуть.

Крюпп положил монету на стол.

— Безделушка; таковы слова мудрого Крюппа. Может, правда, и найдется любитель диковин, который купит ее у тебя. Но стоит она сущие гроши.

Крокус опустил монету в карман.

— Оставлю себе. На удачу.

Крюпп удивленно вскинул брови. Глаза у него радостно вспыхнули, но Крокус смотрел не на толстяка, а на кружку с вином. Крюпп вздохнул.

— Мой юный друг, я вынужден тебя покинуть. Дела, вечные дела не дают бедному Крюппу спокойно посидеть. Вечером надеюсь вновь с тобой увидеться.

Крокус торопливо допил остатки вина.

— Можем пойти вместе.

— Замечательно. — Крюпп грузно поднялся и отряхнул крошки. — Так идем?

Крокус удивленно разглядывал свою руку.

— Мой юный друг, чем вызван твой удрученный взгляд? — торопливо спросил Крюпп.

Воришка стыдливо отвернулся и опять покраснел.

— Да ничего особенного. Воск забыл из кармана вытащить. Сунул руку, а он расплавился. Сидел, видно, на нем.

Крокус потер пальцы о штанину.

— Пошли, Крюпп.

— Сегодня на редкость великолепный день для прогулок, о чем со свойственной ему мудростью возвещает Крюпп.


Улица вполне оправдывала свое название — Круглая. Она вилась вокруг заброшенной башни, радуя глаз многочисленными разноцветными навесами над лавками. Лавки, где торговали драгоценностями, соседствовали с мастерскими золотых дел мастеров и ювелиров. Столь дорогой и деликатный товар нуждался в надежной охране. Она в этом месте была своя, и караульные неустанно вышагивали взад-вперед, поглядывая на публику. Кое-где лавки стояли не впритык, а разделялись узкими кривыми проходами, и каждый непременно упирался в полуразвалившуюся башню.

С башней Советника (так она называлась) было связано немало историй об умопомешательстве и загадочных смертях. Особенно их любили рассказывать владельцы лавок, чьи кладовые почти вплотную примыкали к «нечистому» месту.

Над Круглой улицей, как, впрочем, и над всем Даруджистаном, опускались сумерки. Толпа прохожих значительно поредела, а лица караульных сделались настороженнее. То здесь, то там лязгали опускаемые решетки. К этому времени мастерские и большинство лавок уже закрылись, а возле пока еще открытых зажглись газовые фонари.

Спустившись с Третьего яруса, Муриллио неторопливо шел по Круглой, поглядывая на зарешеченные окна лавок. На нем был ярко-синий плащ, купленный в одном из самых дорогих торговых заведений. Богатый горожанин, забредший сюда в довольно поздний час, вызывал меньше подозрений, чем какой-нибудь оборванец.

Дойдя до нужной лавки, Муриллио толкнул ее дверь. Окна двух соседних лавок были темны. Хорошо, лишние глаза ни к чему. За прилавком, словно хищная птица, примостился хозяин — узколицый человек с крючковатым прыщавым носом. Его морщинистые руки покрывала паутина тонких сероватых шрамов, чем-то похожих на следы птичьих лап, отпечатавшихся во влажной глине. Хозяин негромко барабанил одним пальцем по темному дереву прилавка. Услышав шаги, он сразу же устремил на вошедшего свои цепкие блестящие глазки.

— Это заведение Карута Тальентского? — спросил Муриллио.

— Да. Карут перед вами, — мрачно сообщил лавочник, словно избранное ремесло было его тяжким жизненным бременем. — Не угодно ли взглянуть на тальентские жемчуга, оправленные в червонное золото, добытое на приисках Моапа и Золотого пояса? Ничего подобного вы больше не сыщете во всем Даруджистане.

Наклонившись вперед, хозяин вдруг сплюнул на пол. Муриллио невольно отступил вбок.

— Вижу, день не баловал вас покупателями? — спросил щеголь в синем плаще, поднося к губам шелковый носовой платок.

Лицо Карута помрачнело еще сильнее.

— Всего один, — признался он. — Смотрел гоалисские самоцветы. Камешки редчайшие. Встречаются не чаще драконьего молока. Земля очень не любит с ними расставаться. Их приходится забирать у нее силой. Каждый самоцвет стоил жизни едва ли не сотне рабов.

— Раллик? — позвал он. — Ты здесь, Клобук тебя накрой?

— Ты опоздал, — послышалось сзади.

Муриллио стремительно обернулся, одновременно успев выхватить из ножен дуэльную шпагу и перебросить ее в левую руку. В правой блеснул короткий кинжал. Муриллио встал в оборонительную позицию и… тут же убрал оружие.

— Что за дурацкие шутки, Раллик? — сердито прошипел он. Ассасин, ухмыляясь, смотрел на рукоятку шпаги, которая еще мгновение назад могла проткнуть ему живот.

— Приятно видеть, друг мой, что ты не утратил проворства. Вино и сласти не сделали тебя неуклюжим. Похвально.

— Я думал, ты ждешь меня внутри башни.

— Ты что, спятил? — испуганно покосился на него Раллик. — Это ж нечистое место.

— А я думал, что ассасины просто напридумали разных небылиц, чтобы меньше народу сюда шлялось, — сказал Муриллио.

Раллик направился к низкой террасе. Когда-то с нее открывался вид на сад. Белые каменные скамейки, видневшиеся в желтоватых зарослях травы, казались костями какого-то чудовища. Догнав друга, Муриллио увидел под террасой мутный, забитый водорослями пруд. Оттуда доносилось переливчатое кваканье лягушек. В воздухе надсадно звенели комары.

Раллик принялся очищать скамейку от прошлогодних листьев.

— Бывают ночи, когда духи собираются возле арки. Если они заметят человека, то начинают умолять выпустить их наружу. Или угрожать разными бедами, если он этого не сделает. Но за пределы арки им не выйти.

Муриллио смотрел на башню.

— А дух Советника — он тоже здесь?

— Нет. Говорят, что этот безумец спит внутри. Все духи заперты в его кошмарных снах. Он крепко держит их, и даже Клобук бессилен прижать их к своей холодной груди. Хочешь узнать, откуда появились эти духи? — ухмыляясь, спросил Муриллио. — Войди под арку и сам все узнаешь.

Лавочник поежился и стрельнул глазами по сторонам.

— Я держу их в кладовой. Опасно выставлять такой товар на всеобщее обозрение. Не ровен час, кто-то поддастся искушению завладеть ими. А нам здесь кровопролития не надобно.

Муриллио кивнул.

— Мудрое правило. И как, купил он что-нибудь?

Карут осклабился, показывая сгнившие зубы.

— Всего один, зато самый лучший. Идемте, я покажу вам остальные.

Лавочник открыл боковую дверь.

— Ступайте за мной.

Муриллио оказался в помещении со стенами, занавешенными черным. В воздухе пахло застарелым потом. Держа в руке фонарь, Карут отодвинул занавеску и прошел на другую половину. Здесь зловоние ощущалось еще сильнее. Лавочник пропустил Муриллио и тут же задернул занавеску.

— Я стараюсь не держать на прилавке ничего ценного. Так, камешки-блестяшки. Но оставлять надолго лавку тоже не могу. Мало ли кого принесет нелегкая.

Карут толкнул часть задней стены, оказавшейся потайной дверью. Дверь неслышно повернулась на хорошо смазанных петлях.

— Ползите к своему Раллику и передайте ему, что гильдии не нравится его щедрость относительно наших секретов. Он поймет. Ну, ступайте!

Муриллио встал на колени, ибо только так можно было протиснуться в узкий лаз. К счастью, дальше лаз расширялся и выводил наружу. Дверь за ним закрылась. Пачкая богатое одеяние, Муриллио сделал несколько шагов и выбрался на свежий вечерний воздух. Башня Советника находилась совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Дорожка с остатками каменных плит вела к темной входной арке. Что находилось внутри — разглядеть было невозможно.

Дорожка давным-давно поросла кустарником. Муриллио шел осторожно, чтобы не зацепиться и не порвать свой великолепный плащ. Так он добрался до арки.

Муриллио поднялся с явным намерением последовать совету, однако Раллик с силой ухватил его за полу плаща и выразительно замотал головой.

— С этим не шутят.

— Благодарю за предупреждение, — язвительно бросил Муриллио, снова усаживаясь.

Раллик отмахнулся от прилипчивых комаров, потом спросил:

— И как наши успехи?

— Можешь убедиться. — Он достал из плаща изящный свиток, перевязанный голубой ленточкой. — Госпожа Орр прислала с самым надежным из ее слуг. Два приглашения на празднество к Симталь, как и обещала.

— Мило. У Крюппа нос не вытянулся от зависти?

— Он пока не знает. Кстати, днем я его видел. Похоже, наш толстяк был озадачен странным требованием Крокуса. — Муриллио задумался. — Правда, все сплетни и новости имеют странное обыкновение стекаться в мозг Крюппа. Но, думаю, вряд ли этот коротышка подозревает, что мы завариваем кашу.

— О каком это странном требовании Крокуса ты сказал? — спросил Раллик.

— Сам до сих пор удивляюсь. Вчерашним вечером я заглянул в «Феникс». Представляешь, Крюпп возвращал Крокусу последний навар мальчишки. Не думаю, чтобы наш сопляк решил выбраться из-под прикрытия Крюппа — тогда бы об этом сразу стало известно.

— А-а, разные драгоценные штучки. Где Крокус их позаимствовал?

— У Дарле, — ответил Муриллио, сам удивляясь своим словам. — И стянул он их не из какой-то гостиной, а у младшей дочери сановника. Каково? Это все равно что поцеловать Геддерону! Девица не пропускает ни одного бала. За ней целый рой богатеньких хлыщей увивается, разодетых в фижмочки-кружавчики. А наш оборванец распихал их всех локотками и влез к ней прямо в спальню! Думал, наверное: выгодно сбудет навар, разживется деньгой. А вместо этого втюрился по уши. Уж не знаю: то ли вернуть награбленное решил, то ли оставить себекак память. Но скажу одно: из всех несбыточных мечтаний Крокусу достались самые скверные.

— Кто знает, — задумчиво произнес Раллик. — Может, не такие уж безнадежные. Если сказать его дядюшке…

— Думаешь подтолкнуть мальчишеские бредни в нужном направлении? Впрочем, почему бы и нет? Мамот будет доволен.

— Не торопись, — возразил ассасин. — Крокус, может, и желает сделаться образованным человеком и обзавестись манерами. Но здесь любая магия бессильна. Парню придется круто менять свою жизнь, а на это уже нужны нешуточные силы. Одно дело охать и вздыхать, и совсем другое — прекратить шляться по улицам и забыть про воровское ремесло.

— Видно, я напрасно сую нос не в свои дела. Тоже спаситель юных душ! — язвительно бросил Муриллио.

— Не такое уж плохое это занятие, — на удивление мягко сказал Раллик.

В тоне друга не было и намека на издевку. Муриллио вздохнул.

— Просто мы забыли, как когда-то нас самих распирало от надежд и мечтаний.

— Зато теперь мы знаем, что некоторые мечтания уводят слишком далеко. Иногда на тот свет. Крокус очень высоко замахнулся. Лучше предостеречь его сейчас, пока молодцы Дарле не чикнули ему по горлу и не скинули в сточную канаву… Но ты прав, мы забыли. Крюпп, наверное, вообще не помнит, когда был юнцом.

— А вот здесь ты ошибаешься, — усмехнулся Муриллио. — Крюпп помнит все и постоянно шерстит свою память. Он опасается, что его раскроют.

— Раскроют? — насторожился Раллик.

Муриллио сейчас занимали иные мысли. Но уловив настороженность друга, он повернулся к ассасину и беспечно улыбнулся.

— Да. Раскроют и убедятся, что Крюпп всего-навсего болтун. И чего он про себя разные небылицы плетет? Скользкий он — наш дорогой друг Крюпп.

Раллик тоже усмехнулся. Лягушачий концерт в пруду сделался нестерпимо громким. Комары совсем остервенели.

— Ты прав. Крюпп и впрямь скользкий. Ассасин встал.

— Пора. Каруту надо закрывать лавку.

— Идем.

Они покинули террасу. Между ног вились клубы тумана. Уходя, Муриллио еще раз оглянулся на арку. Никаких духов или призраков он не увидел, только стену тьмы. Как ни странно, эта тьма пугала его сильнее, чем сонм извивающихся теней.


Кабинет Барука заливало яркое утреннее солнце. Оно струилось через широкое окно, а поскольку створки окна были приоткрыты, вместе с солнцем внутрь попадал и теплый ветер, принося с собой звуки и запахи улицы. Алхимик еще не одевался. Накинув халат, Барук сидел на высоком табурете за столом. Перед ним лежала расстеленная и закрепленная по углам карта. Правая рука алхимика то и дело тянулась к изящной серебряной чашечке, чтобы обмакнуть туда кисть.

На карту ложились все новые и новые красные мазки. Барук закрашивал генабакийские земли, что уже находились под властью Малазанской империи. Вся северная часть континента превратилась в одно сплошное красное пятно. Маленькая чистая полоса к югу от Чернопсового леса обозначала войска Каладана Бруда, две полоски потоньше — Малиновую гвардию. Всех их сдавливало красное кольцо, которое затем превращалось в жирную красную полосу, тянущуюся до самого Крепыша и оканчивающуюся у северной кромки Талинских гор.

Сейчас Барук старательно отмечал на карте южную границу малазанских захватов. Голоса, доносившиеся с улицы, сделались слишком уж громкими и назойливыми.

«Опять дорогу чинят», — решил алхимик, слыша скрип лебедки и брань рабочих, которым докучали зеваки.

Потом голоса смолкли, а следом раздался не то громкий щелчок, не то хлопок. От неожиданности Барук подпрыгнул и локтем опрокинул чашечку. Красные чернила хлынули на карту. Алхимик отпрянул и вполголоса выругался. Красный ручеек накрыл Даруджистан и теперь двигался на юг, к реке Катлин. Барук встал с табурета и, схватив тряпку, принялся вытирать перепачканные руки. Он был изрядно встревожен. Случившееся никак не назовешь досадной оплошностью и не спишешь на собственную неловкость. Это знак, и очень дурной знак. Барук прошел к окну и высунул голову.

Внизу, почти под самым окном, вовсю кипела работа. Несколько ремесленников непонятно зачем корежили дорогу. Двое из них, рослых и потных от натуги, махали кирками, выковыривая камни, которые трое других передавали по цепочке и складывали в аккуратные кучки. Чуть поодаль, прислонившись спиной к повозке, стоял их старший с чертежом в руках.

Барук нахмурился.

— В прошлом году только заново мостили всю улицу. Что, опять фасон не тот? — сердито произнес он, адресуя свой риторический вопрос неведомо кому.

В дверь негромко постучали.

— Заходи, Роальд, — сказал Барук.

Слуга вошел и остановился у двери.

— Господин, пришел один из ваших людей.

Барук взглянул на залитую чернилами карту Генабакиса.

— Пусть немного обождет.

— Как скажете, господин.

Роальд неслышно удалился. Алхимик свернул испорченную карту. В коридоре послышался знакомый громкий голос, перемежаемый полушепотом Роальда. Барук едва успел спрятать карту и запереть шкаф, как дверь распахнулась и в кабинет ввалился Крюпп. За его спиной, в дверном проеме, виднелась недовольная физиономия Роальда. Алхимик отпустил слугу и покосился на пестро и неряшливо одетого Крюппа.

— Доброе утро, мой друг, — не особо приветливо поздоровался Барук.

— Более чем доброе, мой дорогой Барук, являющийся верным другом Крюппу. Просто восхитительное. Вы уже успели насладиться свежим утренним воздухом?

Барук повернулся к окну.

— К сожалению, под моим окном с утра слишком пыльно.

Крюпп принялся обтирать вспотевший лоб.

— Да, уважаемый Барук. Крюпп припоминает: когда он шел сюда, его взор действительно привлекли какие-то ремесленники. Их работа, как и их речи, не блистала изысканностью. 1 Но, увы, кто-то вынужден заниматься этим ради наших повседневных нужд.

Барук молча указал ему на кресло. Крюпп сел и широко улыбнулся.

— Если с утра солнце так печет, что же будет к полудню? посетовал толстяк, умильно косясь на графин с вином, стоявший на полке очага.

Барук оставил его намеки без внимания. Алхимик еще раз выглянул в окно, потом оперся о подоконник, пытаясь угадать, что скрывается за младенчески невинной улыбкой Крюппа.

— Что слышно? — осторожно спросил Барук, не любивший долгих прелюдий.

— Вас интересует, что слышал Крюпп? Проще спросить, чего Крюпп не слышал?

— А нельзя ли все-таки обойтись без словесных излишеств? — хмуря брови, осведомился Барук.

Крюпп заелозил в кресле и опять приложил платок ко лбу.

— Несносная жара!

Заметив посуровевший взгляд алхимика, Крюпп продолжал:

— Теперь о новостях. — Он наклонился вперед, понизив голос до шепота. — Многое слышал Крюпп в укромных уголках таверн, у дверей полуразвалившихся лачуг на грязных улицах. Не меньше поведали ему отвратительные ночные тени, которые…

— Ты прекратишь ходить кругами?

— Разумеется, почтенный Барук. Итак, ветер донес до Крюппа слух. Ни много ни мало, слух о войне между ассасинами. Гильдия теряет своих людей. Так сказал Крюппу ветер.

Барук отвернулся к окну.

— А городское ворье тоже участвует в этой войне?

— Крыши становятся все опаснее. Некто может отправиться за добычей и упасть вниз с перерезанным горлом. Думаю, многие предпочтут поберечь собственную глотку.

— Где Раллик?

— Куда-то исчез, — моргая, ответил Крюпп. — Крюпп уже несколько дней его не видел.

— Эта война… она не является обычной междоусобицей ассасинов?

— Нет.

— А о тех, кто вмешался, что-нибудь известно?

— Тоже нет.

Барук присмотрелся к ремесленникам. Похоже, те больше препирались друг с другом, нежели работали. Стычки между ассасинами бывали и раньше, но Воркане всегда удавалось гасить их, не давая перерасти в войну. Конечно, гильдия представляет собой значительную силу, однако империя сильнее… разумеется, если это дело рук малазанских «когтей». Но во всем этом было что-то странное, нечто противоречащее обычному ходу событий. Завоевывая другие вольные города, империя нередко прибегала к услугам местных гильдий, превращая их в отряды «Когтя». Однако вспыхнувшая сейчас война, откуда на нее ни взгляни, представлялась какой-то бессмыслицей. Неясность ее причин тревожила алхимика сильнее, чем она сама.

Услышав за спиной сопение, Барук вспомнил про Крюппа. Он повернулся к толстяку и с улыбкой сказал:

— Благодарю тебя за новости, Крюпп. Если это все, что ты собирался мне сообщить, не буду тебя задерживать.

Глаза Крюппа неожиданно блеснули. Толстяк на удивление проворно вскочил с кресла.

— Мой дорогой Барук, у Крюппа есть для вас еще кое-что.

Алхимик кивнул.

— Повествование сие весьма малодоступно уму и вдобавок отличается запутанностью, — начал Крюпп, двигаясь к окну. — Самое большее, что удалось Крюппу, — это сделать некоторые догадки, опираясь на свои разносторонние дарования. Все, о чем сейчас повествует Крюпп, родилось в его голове в часы отдохновения от азартных игр и прочих занятий. Думаю, вы согласитесь с тем, что видите перед собой адепта. Находясь под влиянием опоннов, адепт способен слышать, видеть, обонять и осязать малейшие изменения в окружающем мире. И тогда обыкновенный ветер становится удивительным рассказчиком. Ветер приносит сладостные флюиды, исходящие от женской половины опоннов — госпожи Удачи. Но одновременно ветер несет и горечь предостережения мужской их части — господина Смеха.

Крюпп пристально взглянул на алхимика.

— Я достаточно ясно выражаюсь, господин Барук?

— Пока что я понял одно: твое известие каким-то образом связано с опоннами, — стараясь быть терпеливым, ответил алхимик.

Крюпп наклонил голову, разглядывая перекопанную проезжую часть улицы.

— Возможно. Возможно, однако, что они предприняли ложный выпад, дабы сбить с толку глупого Крюппа.

«Глупого? — подумал Барук. — Можешь не прибедняться, дружище: еще никто не назвал тебя дураком».

— Откуда мне знать? — вздохнул Крюпп.

Он разжал пальцы. На ладони лежал плоский кусочек воска.

— Видите этот слепок, господин Барук? Никто не знает, где и когда появился оригинал, оставивший на нем свои очертания. Многие жаждут заполучить оригинал, испытать его холодное прикосновение, ставящее на карту очень многое, в том числе и жизнь. Вам не составит труда определить по слепку, чем является оригинал. В единственном числе такой кругляш летит к ногам нищего. В большом количестве эти кругляши служат удовлетворению прихотей людей богатых и имеющих власть. Нередко подобный кругляш уходит от прежнего владельца со следами его крови, отягченный множеством дурных дел. Но достаточно легкого дождичка, и кровь смывается. Кругляш вновь соблазнительно блестит и привлекает собой очередного охотника за удачей, который ничего не подозревает об истинной стоимости кругляша. Отсюда, заключает Крюпп, большинству людей этот предмет покажется никчемным и недостойным внимания. Однако есть и те, кто упорствует в иной точке зрения.

У Барука сдавило грудь. Внутри все пылало. Дыхание превратилось в муку. Слова Крюппа привели его туда, где все недвусмысленно намекало на обширнейший свод знаний, собранных чьей-то уверенной, твердой и умелой рукой. Казалось, рука не только собрала их, но и скрупулезно запечатлела на пергаменте. В мозгу алхимика появилось видение: громадная библиотека; черные полки, уходящие вдаль, и на каждой — плотные ряды книг в кожаных переплетах и пожелтевших свитков. Письменный стол, щербатая поверхность которого вся в чернильных пятнах. Барук сумел лишь мельком оглядеть эту сокровищницу. Она находилась в уме Крюппа. Святилище, двери которого заперты для всех, кроме самого Крюппа.

Барук заставил себя вернуться в окружающий мир.

— Ты говоришь о… монете, — медленно произнес он, не сводя глаз с воскового кусочка.

Крюпп положил слепок на широкий подоконник.

— Обратите внимание на схожесть профилей, господин Барук. Я оттиснул на воске обе стороны монеты.

Отступив на шаг, Крюпп вновь извлек платок и приложил к взмокшему лбу.

— До чего же сегодня жарко!

— Налей себе вина. Может, оно тебя освежит, — пробормотал Барук.

Едва Крюпп направился к полке с графином, алхимик сразу же открыл свой Путь. Взмахнув рукой, Барук поднял кусочек воска в воздух и заставил парить на уровне глаз. Рассмотрев женский профиль, алхимик кивнул. Кусочек перевернулся обратной стороной, показав ему профиль молодого мужчины. Барук моргнул. Опять женщина. Неожиданно восковой кругляш начал вращаться, словно сам был монетой. Барук во все глаза следил за его вращением. Внутри головы раздался тихий, но вполне отчетливый звон. Звон стал нарастать, и вместе с ним нарастала тяжесть. Магический Путь алхимика старался противостоять ей и вдруг, не выдержав, захлопнулся. Откуда-то издалека слышался голос Крюппа:

— Теперь вы убедились, господин Барук, что даже восковой слепок несет в себе дыхание опоннов. Каким бы сильным ни был маг, его Путь не сможет противостоять силе богов.

А кругляш, подернутый серебристой дымкой, продолжал вращаться перед глазами верховного алхимика Барука. На лицо ему упали капельки расплавленного воска. Алхимик отшатнулся. Охваченный голубоватым пламенем, восковой кругляш быстро таял. Еще через мгновение он совсем исчез, а вместе с ним исчез и звон.

От внезапной тишины у Барука сильно заболела голова. Дрожащей рукой он оперся о подоконник и закрыл глаза.

— У кого сейчас сама монета? — охрипшим голосом спросил он Крюппа. — У кого она?

Крюпп снова стоял рядом.

— Лежит в кармане у одного юного оболтуса, — беспечно ответил толстяк. — К счастью, парень хорошо знаком не только Крюппу, но и остальным вашим помощникам: Муриллио, Раллику и Коллю.

Барук открыл глаза.

— Это не просто совпадение, — прошептал алхимик.

В нем затеплилась слабая надежда. Быть может, еще не все потеряно для Даруджистана… А если все? Опонны — игроки азартные. Когда они вступают в игру, жизнь какого-то города для них не важнее песчинки под ногами.

— Собери всех, кого только что упомянул, — велел он Крюппу. — Они верно служили мне в прошлом. Думаю, послужат и сейчас, невзирая на недоразумения, которые происходили между нами. Тебе понятны мои слова?

— Крюпп постарается передать слово в слово все, что услышал от вас, господин Барук. Правда, не уверен, сумею ли я разыскать Раллика. Он занят делами гильдии. Зато Колль наверняка примет ваши тревоги близко к сердцу, и они вновь придадут его жизни смысл. В чем будет заключаться миссия, которую вы нам поручаете?

— Защищать этого юного оболтуса с монетой в кармане. Следить за ним. Особо следить за тем, кто из опоннов покровительствует ему, а кто относится равнодушно или даже враждебно. Непременно разыщи Раллика. Слышишь, Крюпп? Если мальчишка окажется под влиянием господина Смеха — мужской ипостаси опоннов, — без дарований нашего ассасина будет не обойтись.

Крюпп понимающе заморгал.

— Будем надеяться, что судьба окажется милосердной к юному Крокусу.

— Крокусу? — переспросил Барук. — Постой. Кажется, я где-то слышал это имя.

Крюпп пожал плечами.

— Сейчас это не имеет значения. Спасибо тебе, Крюпп.

Алхимик снова повернулся к окну.

— Я должен быть осведомлен обо всем, что связано с этим… Крокусом.

— Разве Крюпп может держать в неведении своего дорогого друга Барука? — спросил толстяк и поклонился. — Благодарю вас за превосходное вино. Оно меня замечательно освежило.

Крюпп ушел. Барук слышал, как закрылась дверь. Алхимик рассеянно глядел на уличную суету, отчаянно пытаясь совладать с тисками страха. Барук отнюдь не был трусом. Но хвалиться своей смелостью в подобной ситуации мог только последний дурак. Опонны имели обыкновение разрушать самые тонкие и тщательно продуманные замыслы. Баруку претила сама мысль положиться на волю случая. И вместе с тем он уже не брался что-либо предвидеть или предсказывать. Все могло разлететься в прах или, наоборот, пройти с сумасшедшим успехом. Монета вращалась, а с нею вращалась и судьба Даруджистана.

Хорошо, что императрица Ласэна была обыкновенной женщиной. Впрочем, и ее действия по непредсказуемости подчас могли сравниться с капризами опоннов. Барук обхватил лоб. олова просто раскалывалась. Надо позвать Роальда; пусть приготовит целебный настой. Барук опустил руку и заметил, что она вся в красных пятнах. Ах да, красные чернила, въевшиеся в кожу. Алхимик облокотился о подоконник. Сквозь облака пыли, плававшие здесь по милости ремесленников, виднелось море даруджистанских крыш.

— Ты — не опонны, императрица Ласэна, — вслух произнес он. — Твои шаги я еще способен просчитать и предвидеть. Уверен: посланники Малазанской империи просочились в город. Пока они действуют тихо и скрытно. Но не сомневайся: я обязательно найду их. С помощью ли опоннов, или без них, но найду.


ГЛАВА 6 | Сады Луны | КНИГА ТРЕТЬЯ Миссия