home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 11

Я брел темной ночью,

душа моя рядом брела,

босыми ногами ступая

то по земле, то по камню;

ничто не мешало ей,

не связывало, не пригвождало;

была она ночи подобна —

пространству прохлады,

лишенному света.

Мне встретились каменотесы;

при тусклом мерцании звезд

трудились они неспешно

над грудою черных камней.

Спросил я: «Чего не дождетесь солнца?

Осветит оно и согреет,

и смысл иной придаст

всей вашей работе».

Ответил мне кто-то из них:

«Острые стрелы солнца

пагубны для души,

а смысл неизменно меркнет —

стоит лишь тьме вернуться.

И потому мы трудимся ночью —

строим курганы тебе и ближним твоим».

«Тогда простите, что помешал».

«Нам мертвые не мешают, — сказал мне

каменотес. —

Они приходят и остаются».

Камень нищих. Даруджистан

— Ну вот, опять я сплю и вижу сон, а в нем даже негде обогреться, — ныл Крюпп. — Разве этот жалкий костер способен согреть озябшего странника?

Он вытянул руки над ровным, неугасающим пламенем костра, зажженного Древним богом. Костер, вне всякого сомнения, был оставлен не просто так, и Крюпп разгадал его смысл.

— Крюпп понимает: нельзя предаваться унынию. Правда, окружающий пейзаж весьма располагал к тягостным мыслям. Возделанные земли исчезли, равно как и все признаки человеческого жилья. Похоже, сон занес Крюппа далеко на север. Воздух пах тающим льдом. Восточный край горизонта подцвечивало зеленоватое сияние, которое Крюпп ошибочно принял за восходящую луну. Но луна должна была бы подняться выше, а сияние оставалось на линии горизонта, освещая небо.

— Тревожное видение проникло в мозг Крюппа, — продолжал рассуждать сам с собой толстяк. — Но скрыт ли в нем какой-нибудь смысл? Самое печальное, что Крюппу ничего об этом не известно. Будь у бедняги выбор, он немедленно вернулся бы сейчас в свою теплую постель.

Насупившись, Крюпп разглядывал странного цвета мхи и лишайники, росшие на камнях и между камнями. Он слышал сказания о Красной равнине, что находилась далеко за Лидеронскими высотами. Может, это она и есть? Странно, северные земли всегда представлялись ему блеклыми и унылыми.

— Задери голову и взгляни на звезды, — сказал себе Крюпп. — Видишь, сколько молодой, кипучей силы в их свете? Должно быть, они удивляются, что кто-то сейчас их разглядывает. А вот к этой равнине в красных, оранжевых и сиреневых пятнах они давно привыкли.

Услышав отдаленный шум, Крюпп встал. С запада к нему двигалось обширное стадо животных. Их шкуры были одинакового бурого цвета. Серебристый пар густо валил из ноздрей и таял в воздухе. Стадо приближалось, и Крюпп заметил рыжеватые подпалины на шкурах. Морды зверей украшали ветвистые рога, которыми они рассекали пространство. Земля гудела от топота сотен копыт.

— До чего же причудлива жизнь в этом мире. Крюпп не перестает удивляться. А может, сон перенес его к самому началу всего сущего?

— Ты прав, — послышалось сзади.

Крюпп обернулся.

— Тогда добро пожаловать к огню, — сказал он.

Перед ним стоял коренастый человек, одежда которого была сшита из дубленых оленьих шкур, а может — из шкур только что виденных Крюппом зверей. Шлем ему заменял рогатый череп с клочками сероватого пушистого меха.

— Ты видишь перед собою Крюппа из Даруджистана, — с поклоном представился толстяк.

— А я — Пран Шоль из клана Каннига Толя, относящегося к кроносским тлан-имасам.

Он опустился на корточки перед огнем.

— И еще, Крюпп, меня называют Белым Лисом, привыкшим жить среди льдов, — улыбаясь, добавил Пран.

У тлан-имаса было широкое скуластое лицо с гладкой бронзовой кожей. Глаза прятались за плотными веками, однако Крюпп сумел разглядеть, что они янтарного цвета. Пран вытянул над огнем свои длинные гибкие руки.

— Огонь — это жизнь, а жизнь — это огонь. Эпоха льда заканчивается, Крюпп. Мы слишком долго прожили в здешних местах: охотились на зверей, воевали с джагатами, рождались, когда вскрывались замерзшие реки, и умирали, когда они замирали подо льдом.

— Сколь же далеко занес Крюппа сон!

— Ты пришел на стык конца и начала. Моя раса уступает место твоей, Крюпп, хотя войны еще не закончились. Вы не узнаете подобных войн. Джагаты вырождаются, уходят в запретные места. Форкрулии совсем исчезли. Правда, у нас не было особой нужды воевать с ними. И качен-шемалиев ты больше не встретишь — лед говорит об их смерти.

Пран бросил взгляд на костер.

— Знал бы ты, Крюпп, сколько стад погубили мы своей охотой. Теперь мы вынуждены кочевать на юг, а это против нашей природы. Ведь мы тлан-имасы. Но вскоре наступит Слияние, и тогда свершится ритуал имасов. Наши гадающие на костях сделают выбор, после чего плоть истлеет и даже само время прекратится. Вместе со Слиянием родятся новые тлан-имасы и первая империя.

— Крюппу удивительно: зачем он здесь?

Пран Шоль пожал плечами.

— Меня позвали, вот я пришел. Кто позвал — не знаю. Наверное, и тебя тоже кто-то сюда позвал.

— Но ведь Крюпп сейчас спит, и все это происходит в его сне.

— Кто знает. — Пран разогнулся. — Гляди-ка! А к нам идет женщина. Она из твоего времени. Может, у нее найдутся ответы на твои вопросы.

Крюпп посмотрел туда, куда глядел Пран.

— Если Крюпп не ошибается, это ривийка.

К ним и в самом деле шла ривийка средних лет. Ее шаги затруднял внушительный живот; судя по его величине, ривийка должна была вот-вот родить. Круглое лицо женщины чем-то напоминало лицо Прана Шоля. В глазах, полных страха, тем не менее светилась отчаянная решимость. Подойдя к огню, ривийка едва взглянула на Крюппа и сразу же обратилась к тлан-имасу:

— Теллан — магический Путь нынешних имасов — в слиянии магических потоков родил дитя. Прежняя телесная оболочка изуродована, и беспризорная душа не знает, куда ей идти. Душе нужно найти новое вместилище.

Повернувшись к Крюппу, ривийка приподняла одежду, обнажив беременный живот. На коже виднелась татуировка. Белый лис.

— Древний бог пробудился. Его подняла кровь, пролитая на священном камне. Круль пришел, дабы помочь этому ребенку. Он поможет нам в поисках. Крюпп, он просит у тебя прощения за то, что вторгся в твой сон. Но никто из юных богов не в состоянии воздействовать на твою душу и сны. Уж не знаю как, только ты защитил их от проникновения богов твоего времени.

— Можешь считать это наградой за мое непочтительное отношение к юным богам, — поклонившись, ответил ей Крюпп.

Ривийка улыбнулась.

— Понимаю, — сказал ей Пран Шоль. — Ты намерена сделать этого ребенка одним из странствующих.

— Да. Большего дать ему не в наших силах. Орден умеющих перемещать души — лучшего пристанища для ребенка не найти. Но вначале дитя должно родиться и обрести плоть.

Крюпп откашлялся.

— Прошу вашего милосердного прощения, только хватит ли наших сил? Здесь требуется вмешательство более высокого порядка.

— Душа ребенка странствует одновременно в двух мирах, — ответила ему беременная женщина. — Круль привел ее к тебе. Она до сих пор не оправилась от страха. Тебе поручено встретить ее.

Крюпп поправил рукава своего выцветшего и порядком истершегося плаща.

— Для Крюппа, искусного в магии, это не будет слишком уж трудным.

— Хорошо бы, — морща лоб, сказала ривийка. — Но учти: ее нынешняя плоть сильно изуродована. Я тебя предостерегла.

Крюпп в знак согласия кивнул и огляделся по сторонам.

— Откуда мне ее ждать?

Пран Шоль почему-то засмеялся.

— Думаю, она придет с юга, — сказала ривийка.

Крюпп пожал плечами, затем поклонился тлан-имасу и ривийке и двинулся на юг. Через некоторое время он обернулся, однако костер пропал. Крюпп остался наедине с холодной северной ночью.

Взошедшая полная луна щедро залила пространство серебристо-голубым светом. Куда ни посмотри — везде унылая равнина и не на чем остановить взгляд. Крюпп прищурился. Похоже, к нему кто-то шел, с трудом переставляя ноги. Потом шедший упал и кое-как поднялся. Даже в ярком лунном свете его очертания казались совершенно черными.

Крюпп устремился навстречу. Незнакомец заметил его и остановился. Крюпп достал шелковый платок и вытер пот, обильно катившийся у него по лицу. Ривийка была права. То, что предстало взору толстяка, некогда было рослой женщиной с длинными черными волосами. Но сейчас Крюпп приближался к покойнице. Ее высохшая плоть напоминала кусок черного дерева. Пожалуй, самое ужасное зрелище представляли ее Руки и ноги. Их как будто наспех пришили к туловищу. Да и само туловище, похоже, было собрано по кускам.

Крюпп шумно вздохнул. Женщина вскинула голову. Незрячие глаза уставились на Крюппа. Она остановилась, открыла Рот, но оттуда не вылетело ни слова.

Толстяк окружил себя заклинанием и опять взглянул на Женщину. Ее тоже окружало охранительное заклинание, однако что-то грубо вторглось в магическую ткань. Скорее всего, это «что-то» и явилось причиной ее гибели.

— Послушай, дорогая, — обратился к ней Крюпп. — Я знаю, ты меня слышишь.

На самом деле он ничего не знал, но твердо решил держаться своего предположения.

— Твоя душа заперта внутри чужого тела. Я помогу тебе. Идем.

Он зашагал в обратном направлении. За спиной послышался шорох шагов. Крюпп улыбнулся.

— Крюпп сведущ в заклинаниях, — прошептал он. — Более того, если Крюппа вынуждают обстоятельства, он даже способен быть непреклонным.

Его не особо удивили словно из ничего появившийся костер и фигуры двоих людей, ожидавших его возвращения. Заметив Крюппа, Пран Шоль шагнул к нему.

— Спасибо тебе, Крюпп.

Тлан-имас внимательно оглядел женщину, приковылявшую вместе с толстяком, и удовлетворенно кивнул.

— Вижу, она столкнулась с магией тлан-имасов. Но это еще не все. Как по-твоему, она и сама была когда-то колдуньей? — спросил он ривийку.

Та приблизилась к незнакомке.

— Заблудившаяся, тебя прежде звали Дырявый Парус. Твой магический Путь — Тюр. Он и сейчас наполняет тебя, давая тебе подобие жизни. Он оберегает тебя от напастей.

Ривийка вновь распахнула свои одежды.

— Настало время вернуть тебя в мир живых.

Дырявый Парус испуганно отшатнулась.

— Внутри тебя скрыто прошлое, — сказал ей Пран. — Оно — мой мир. Ты знаешь настоящее, а эта женщина предлагает тебе будущее. Здесь, в этом месте, прошлое, настоящее и будущее слились воедино. Твое тело было защищено охранительным заклинанием. Умирая, ты открыла свой Путь, но в него вклинилась магия другого Пути — Теллана. Нынче ты блуждаешь во сне смертного человека. Крюпп — вместилище твоих перемен. Так позволь нам тебе помочь.

Губы Дырявого Паруса раскрылись в беззвучном крике. Она упала в руки к Прану. Ривийка быстро подошла к ним.

— Однако сон Крюппа принимает странный оборот, — провозгласил толстяк. — Опять его вынуждают отодвигать свои заботы в сторону ради чужих забот.

Неожиданно рядом с собой он увидел Круля.

— Ты не прав. Я никогда не заставляю тебя что-либо делать, не воздав тебе.

Крюпп поднял глаза на Древнего бога.

— Крюпп ни о чем не просит. Появление Дырявого Паруса — уже дар, и меня радует собственная причастность к этим событиям.

Круль кивнул.

— И все же поведай мне о своих заботах.

— Раллик и Муриллио пытаются исправить давнишнюю несправедливость. Они думают, будто я ничего не знаю об их замыслах, но я непременно обращу их затеи себе на пользу. Я сознаю свою вину и все-таки не могу поступить иначе.

— Понятно. А что ты мне скажешь про нынешнего владельца вращающейся монеты?

— Его оберегают, но пока не в полной мере. Мне известно, что в Даруджистан тайно проникли люди Малазанской империи. Их замыслы…

— По-настоящему неизвестны даже им, — перебил его Древний бог. — Когда столкнешься с ними, обрати их неведение себе на пользу. Порою союзников находишь там, где не чаял встретить. Сейчас к Даруджистану движется странная пара: тлан-имас и посланница малазанцев, которой ненавистна магия и маги. Их собственные намерения губительны, однако в игру вступили другие силы, которые внимательно следят за ними. Наблюдай за этими двумя, но не пытайся открыто им противостоять. Они опасны. Ты же знаешь, Крюпп: сила нападает на силу. Оставь их; пусть вкусят плоды своих действий.

— Крюпп далеко не дурак, почтенный Круль. Открыто он никому не противится и старается любой ценой избежать столкновений.

Пока они говорили, ривийка взяла Дырявый Парус на руки. Пран Шоль опустился рядом с ними на корточки; он закрыл глаза и беззвучно шептал заклинания. Ривийка качала изуродованное тело и что-то тихо напевала. По ее чреслам струилась вода.

— О, да она вот-вот родит, — прошептал Крюпп.

Ривийка вдруг отшвырнула от себя безжизненное тело колдуньи. Лунный свет сделался настолько ярким, что Крюпп не смог глядеть на ночное светило.

Ривийка тоже опустилась на корточки. У нее начались схватки. Лицо обильно покрылось потом. Пран Шоль оставался неподвижным, хотя что-то сотрясало его изнутри. Крюпп видел это по перекошенному лицу тлан-имаса. Два сверкающих янтарных глаза Прана глядели на луну.

— Скажи, Древний бог, многое ли запомнит Дырявый Парус из своей прежней жизни? — шепотом спросил Крюпп.

— Мне это неизвестно, — ответил Круль. — Перемещение души — вещь тонкая и непредсказуемая. Тело этой женщины поглотил огонь. Душа ее успела вылететь на крыльях боли и страданий. Потом душа нашла себе другое тело, тоже истерзанное. Никто не знает, каким будет рождающийся ребенок. Его жизнь, Крюпп, — совершенная тайна.

— Судя по родителям, на свет должно появиться удивительное дитя. А скажи, Круль, что сталось с первым ребенком, которого носила ривийка?

— Не было никакого ребенка, Крюпп. Ривийка готовилась к родам совершенно неведомым способом. — Древний бог усмехнулся. — Даже я не знаю о нем. Это, Крюпп, — лунная магия.

Роды продолжались. Крюппу показалось, что они растянулись на несколько часов. Все это время луна неподвижно висела над головой, как будто несла караул.

Затем в ночной тишине раздался негромкий крик. Ривийка подняла на руки младенца, покрытого серебристым мехом. Крюпп едва не разинул рот от удивления, но мех сразу же стал отваливаться. Ривийка перевернула ребенка и припала ртом к его животу. Острые зубы перекусили пуповину.

Пран Шоль встал рядом с Крюппом и Древним богом. Тлан-имас был заметно изможден.

— Этот ребенок забрал у меня все силы, — устало прошептал он.

Ривийка вновь опустилась на корточки, чтобы избавиться от последа. Новорожденного, точнее, новорожденную она прижимала к груди. Крюпп не поверил своим глазам: с ее живота бесследно исчезла татуировка с белым лисом.

— Жаль, что я не смогу вернуться через двадцать лет и увидеть это дитя взрослой женщиной, — сказал тлан-имас.

— Ты обязательно вернешься, — тихо возразил ему Круль. — Но не в своем прежнем обличье, а как гадающий на костях.

— И когда? — прошептал Пран Шоль.

— Через триста тысяч лет, Пран Шоль из клана Каннига Толя, — ответил Древний бог.

Крюпп коснулся плеча тлан-имаса.

— Теперь ты знаешь свое будущее.

Пран взглянул на Крюппа и вдруг оглушительно расхохотался.


За несколько часов до того, как Крюппу приснился судьбоносный сон, толстяк побывал у алхимика Барука и рассказал ему о вращающейся монете и ее владельце. Самое удивительное, восковой отпечаток, сделанный Крюппом, повторял свойства монеты, и изумленный Барук наблюдал, как меняются лица опоннов. Потом случилась и вовсе странная вещь: воск расплавился.

Выйдя от Барука, Крюпп остановился, чтобы отдышаться. Грудь и рукава его камзола были усеяны застывшими восковыми брызгами. Слуга Роальд, обычно бдительно стоявший возле дверей, куда-то запропастился. Крюпп отирал пот и вел разговор с самим собой.

— И почему имя Крокуса показалось Баруку знакомым? Ну конечно! Как же глупый Крюпп мог забыть? Конечно, он же знает Мамота, дядю этого оболтуса. Может, даже когда-нибудь видел мальчишку.

Крюпп побрел по коридору к лестнице. Что ж, сила опоннов явно возросла. Несомненно, это они вмешались и расплавили восковой кругляш. Крюпп улыбнулся, однако ему было не особо весело. Нет, лучше не связываться с богами. Магическая сила имеет обыкновение пробуждать его собственные таланты.

Он уже чувствовал колоду Драконов, сокрытую в недрах его мозга. Карты настойчиво просили Крюппа сделать расклад. Продолжая вытирать пот, он добрался до лестницы и начал спускаться. В это время появился Роальд, нагруженный кульками с провизией. Крюпп заметил, что одежда старика густо покрыта пылью.

— Роальд, дружище, ты как будто в песчаной буре побывал. Может, тебе помочь? Дай, я возьму часть твоей ноши.

— Спасибо тебе, Крюпп, но это лишнее, — буркнул слуга Барука. — Я привык таскать тяжести. Просто когда будешь выходить, поплотнее закрой дверь и уличные ворота.

— Непременно закрою, дорогой Роальд.

Крюпп потрепал слугу по плечу и вышел во внутренний двор. За открытыми воротами клубились облака пыли.

— Теперь несколько дней Баруку будет не открыть окон, — пробормотал Крюпп.

У него вдруг разболелась голова, а на припекающем солнце это могло затянуться надолго. Пройдя полпути до ворот, Крюпп спохватился:

— Дверь! Ведь я же забыл ее закрыть!

Он вернулся назад. Громкий щелчок возвестил Крюппу, что дверь закрыта надежно. Он вновь пошел к воротам. В это время с улицы донесся крик, сменившийся грохотом. Но грохота Крюпп уже не слышал.

Голос, произнесший ругательство, пробудил в мозгу толстяка настоящую магическую лавину. Крюпп не мог двигаться дальше. Он упал на колени, потом вскинул голову и бешено завращал глазами.

— Так это же малазанское ругательство, — прошептал он. — Но тогда почему в мозгу несчастного Крюппа пылает образ Дома Тени? Кто нынче разгуливает по улицам Даруджистана?

«Веревка с нескончаемыми узлами», — следом подумалось Крюппу… Разгаданные загадки порождают множество новых. Боль прошла. Крюпп встал, отряхнулся.

— Хорошо, что подобный конфуз случился не на глазах у разных подозрительных личностей. Уже одна эта мысль приносит Крюппу изрядное облегчение. И все потому, что я пообещал дружище Роальду закрыть двери. Он мудр, старик Роальд. Что ж, на сей раз вмешательство опоннов было весьма кстати, хотя мне и не хочется в этом сознаваться.

Крюпп дошел до ворот и выглянул на улицу. Поперек развороченной части мостовой лежала опрокинутая телега, груженная разным хламом. Двое ремесленников, громко споря и выясняя, чья это вина, подняли телегу и начали заново ее нагружать. Крюпп пригляделся к ним. Они бойко переругивались на языке дару, однако чуткое ухо толстяка уловило едва заметный чужеземный акцент.

— Накрой меня Клобук, — пробормотал Крюпп.

Он глубоко вздохнул, еще раз отряхнул камзол, после чего вышел на улицу, плотно закрыв ворота.

Из ворот дома выскочил какой-то толстый человек и повернул налево. Похоже, он очень спешил.

Сержант Бурдюк вытер вспотевший лоб. От яркого солнца зрачки его глаз превратились в две щелочки.

— Сержант, это один из них, — сказала стоявшая рядом Печаль.

— Ты уверена?

— Да.

Бурдюк смотрел, как толстяк продирался сквозь уличную толпу.

— И что в нем особенного? — спросил сержант девчонку.

— Про особенное не знаю. Но для нас этот человек опасен.

Бурдюк покусал губы, затем повернулся к повозке, на дне которой была расстелена карта Даруджистана.

— Кто живет в доме, откуда вышел толстяк?

— Какой-то алхимик Барук, — ответила Печаль.

«Когда она успела разнюхать?» — хмурясь, подумал Бурдюк.

— Так это мы его сейчас видели?

— Нет. Толстяк работает на алхимика.

— Слуга, что ли?

— Нет. Шпион, наверное. Знаком с воровским ремеслом. И потом, у него есть… способности.

— Так он ясновидец?

Неизвестно почему, но слово «ясновидец» заставило девчонку вздрогнуть. У нее побледнело лицо. «Где ж тебя успели так напугать?»

— Скорее всего, ясновидец, — дрожащим голосом ответила Печаль.

Сержант оторвался от карты.

— В таком случае отправляйся и проследи за ним.

Девчонка рассеянно кивнула и нырнула в уличную толпу.

Сержант прислонился к борту повозки. Его подопечные, перевоплотившиеся в ремесленников, выглядели не самым лучшим образом. Ходунок сражался с камнями мостовой, размахивая киркой, как боевым мечом. Каменные осколки летели во все стороны; прохожие едва успевали пригибаться, а если не успевали, то награждали усердного работника проклятиями. Еж со Скрипачом притаились за тачкой, вздрагивая от каждого удара кирки баргаста. Колотун стоял неподалеку, жестами направляя прохожих на другую сторону улицы. Говорить он уже не мог — охрип, переругиваясь со стариком. Старика угораздило появиться здесь вместе со своим ослом, тащившим на спине тяжеленную корзину дров. Сейчас полешки валялись на земле, а старик и его осел исчезли из виду.

«Неплохое заграждение для всех прочих телег», — подумал Бурдюк, разглядывая дрова.

Что ж, усердие и умение — вещи разные. Наверняка в Даруджистане хватает усердных, но растяпистых ремесленников. Так что его ребята вполне вписались в общую сутолоку городской жизни.

Взвод Бурдюка приплыл в Даруджистан глубокой ночью, и уже через час Скрипач с Ежом где-то раздобыли повозку, груженную камнями. Правильнее сказать, украли, но сержант предпочитал не вдаваться в подробности. Повозка и камни — лучшего для их дела не придумаешь. Правда, что-то не давало сержанту покоя, но он запихнул тревожные мысли в самый дальний угол своего разума. Он солдат, а солдат выполняет приказы. Ему приказали сделать так, чтобы в нужное время на главных улицах Даруджистана воцарилась полнейшая неразбериха. И она воцарится.

— Хорошо, что мы додумались ставить мины под видом починки дороги, — сказал Скрипач.

Иногда, чтобы скрыть тайное, его лучше делать на виду у всех. И в самом деле, никто из горожан даже не спросил, с чего это они избороздили крепкую и не нуждавшуюся в починке мостовую. Скрипач оказался прав.

Камни возвращались на место, только теперь под ними лежали «гостинцы» морантов, спрятанные внутри кирпичей из обожженной глины. Чего уж проще?

Мысли сержанта вернулись к девчонке. Быстрый Бен и Калам все же убедили его, что без нее им будет намного легче. Печаль отправилась вместе с остальными «чинить» дорогу. Правда, ворочать камни ей силенок не хватало. Болталась возле повозки, беспокойно озираясь по сторонам. Послав ее следить за толстяком, сержант почувствовал некоторое облегчение.

Бурдюк в который уже раз задавал себе все тот же вопрос: что погнало на войну пятнадцатилетнюю девчонку? Ответа он так и не находил. Сержанту не удавалось проникнуть глубже и разглядеть за обличьем девчонки-подростка расчетливого, хладнокровного убийцу. И мертвые, совсем не детские глаза принадлежали не Печали, а тому убийце, жившему в ней. Бурдюк старался убедить соратников, что девчонка — такой же человек, как и остальные, только огрубевшая на войне. Однако его все чаще одолевали сомнения. Он ведь почти ничего не знал о новобранке. Оказывается, она умела править рыбачьей лодкой. Возможно, родилась в какой-нибудь рыбачьей деревушке. Но стоило им приплыть в Даруджистан, как Печаль тут же повела себя совсем по-иному. Глядя на ее уверенную манеру держаться, можно было подумать, что она росла не среди рыбаков, а в богатой семье. Она не робела, не стеснялась, как будто всю жизнь жила в Даруджистане.

Сержанту вновь вспомнились слова Быстрого Бена. Здесь не все так просто. В пятнадцатилетней девчонке, пусть даже огрубевшей на войне, все равно остается жить юное существо. Бурдюк вспомнил, с каким хладнокровием Печаль расправилась с пленными близ Натилога. Разум сержанта словно разделился надвое. Одна часть говорила: «Нет ничего удивительного, что в свои пятнадцать лет Печаль так самоуверенна. К тому же она не дурнушка и знает об этом». Другая часть отмалчивалась, но когда поднимала голос, ее рассуждения пугали Бурдюка: «Говоришь, она молодая? Да приглядись повнимательнее. Она стара, очень стара. Ее шаги по земле начались в незапамятные времена, когда луна была кроваво-красной. У нее непроницаемое лицо, и, когда она смотрит тебе в глаза, Бурдюк, ты ни за что не угадаешь ее мыслей».

У сержанта вспотели лицо и шея.

«Чепуха!» — мысленно ответил он другой части своего разума.

Стоит дать страху слабину, стоит пойти на поводу у отчаяния, и они тут же начнут верховодить. Но если бы страх и отчаяние были связаны только с этой девчонкой. Бурдюк боялся себе признаться, что устал от нескончаемой войны, от вероломства и предательства внутри империи. Он устал спрашивать, нигде не находя ответов.

Тогда, в Сером Псе, он ужаснулся не столько жестокости новобранки. Он заглянул в нее как в зеркало и увидел, в кого превращается сам. В убийцу, который уже почти не испытывает раскаяния, почти не задает вопросов и не ищет ответов. Все человеческое в нем показалось Бурдюку песчаным островком, который безжалостно размывали кровавые волны сражений. В пустых глаза девчонки-подростка он увидел собственную разлагающуюся душу, и отражение было безупречным и беспощадным.

По спине Бурдюка струился жаркий пот, но его бил озноб. Дрожащей рукой сержант вытер лоб. Пройдет еще несколько дней, и на даруджистанских улицах начнут гибнуть люди. Виноваты они или нет — не это определяло успех миссии, а число вражеских потерь в сравнении с собственными. Богатый и шумный город — не более чем доска для игры; игры, которую он и его взвод ведут ради других. Собственных интересов в осуществляемой миссии у Бурдюка не было. Он вполне допускал, что может погибнуть сам или потерять своих друзей (он впервые решился назвать соратников этим словом). А ведь у горожан, которым предстояло умереть, тоже есть друзья, дети, родители. Сколько жизней будет потеряно в Даруджистане?

Желая успокоить взбунтовавшийся разум, Бурдюк еще сильнее вдавил спину в борт повозки. Отчаяние не проходило. Он перевел взгляд на богатый дом, откуда недавно вышел толстяк, и в окне второго этажа увидел какого-то человека. Тот с интересом смотрел на «починку» улицы. Его руки были покрыты ярко-красными пятнами.

Сержант отвернулся и до крови закусил губу. Мысленно он приказал себе сосредоточиться. Сейчас он на краю пропасти. Такое уже бывало, и не раз. Нужно не паниковать, не терять голову, а спокойно отойти от края. Шаг, еще шаг.

«Не размякай, иначе погибнешь! — приказал себе Бурдюк. — И не только ты. Весь взвод. Они поверили, что ты вытащишь их отсюда, когда здесь станет жарко. Пока ты еще ничем не оправдал их доверие».

Сержант набрал в легкие побольше воздуха, затем выплюнул сгусток окровавленной слюны. Камень, куда она попала, тоже стал ярко-красным.

— Смотри, — прошипел сержант, обращаясь к себе. — Это кровь. Ты ведь привык ее видеть.

Заслышав шаги, он поднял голову и увидел идущих к нему Скрипача и Ежа. У обоих были встревоженные лица.

— Эй, сержант, ты, часом, не перегрелся на солнце? — негромко спросил Скрипач.

Следом за саперами шел Колотун, которого тоже насторожил непривычный вид командира.

— Я-то не перегрелся, а вот вы прохлаждаетесь здесь гораздо дольше, чем нужно.

Лица всех троих покрывал густой слой пыли. Из-за пота она слиплась в комочки. Еж и Скрипач недоуменно переглянулись.

— Три часа. Ты сам отвел нам такое время, — удивленно протянул Еж.

— Мы же решили установить семь мин, — напомнил сержанту Скрипач. — Три «искрятницы», две «огневушки» и одну «сквалыгу».

— И вы уверены, что окрестные дома разнесет в щепки? — спросил Бурдюк, избегая взгляда взводного лекаря.

— Еще как! Лучший способ устроить завалы на перекрестках, — усмехнулся Скрипач.

— А у тебя на примете есть домик, который вообще нужно сровнять с землей? — осведомился Еж.

— Вот этот дом принадлежит одному алхимику.

— Верно, — согласился Еж. — Пока принадлежит. Но скоро превратится в фонтан огня.

— У вас еще есть два с половиной часа, — напомнил им сержант. — Потом нужно перебираться к перекрестку возле Столпа Власти.

— Что, сержант, опять голову схватило? — спросил Колотун.

Бурдюк закрыл глаза и резко кивнул. Лекарь положил ему на лоб свою руку.

— Отпусти вожжи, и станет легче, — посоветовал Колотун.

Сержант грустно усмехнулся.

— Стареешь ты, Колотун. Каждый раз твердишь мне одни и те же слова.

Мысли Бурдюка вдруг застыли, будто водный поток, схваченный льдом. Колотун убрал руку.

— Потерпи немного, Бурдюк. Когда закончим работу, я дознаюсь, в чем дело.

— Вот-вот, когда закончим, — улыбнулся сержант.

— Надеюсь, у Калама с Беном все движется успешнее, — сказал Колотун, поворачиваясь в сторону улицы. — Ты что, спровадил девчонку?

— Да. Без нее спокойнее. И потом, каждый из троих знает, где нас искать.

Сержант снова взглянул на окно второго этажа. Краснорукий человек по-прежнему стоял возле окна, но теперь он смотрел не на улицу, а на отдаленные крыши. Завеса пыли мешала получше разглядеть его лицо. Бурдюк склонился над картой Даруджистана. Каждый крупный перекресток, казармы и Столп Власти были помечены на ней красным цветом.

— Слушай, Колотун, — обратился он к лекарю. — Приложи мне опять руку. Может, боль уймется.

Крокус-Шалунишка шел по улице, названной в честь какого-то Траллита: не то сановника, не то поэта. Скорое празднество Геддероны возвещало о себе разноцветными флажками, что трепетали на бельевых веревках, яркими искусственными цветами, полосками коры, окаймлявшими двери, и, конечно же, охапками сухой травы. Ею заполняли особые корзинки, прикрепленные к стенам домов.

На улицах появились первые гости из других мест: гадробийские пастухи, ривийские торговцы, катлинские ткачи. Шумные и любопытные, они слонялись по Даруджистану. От гостей выразительно пахло их собственным и конским потом, отчего в некоторых местах приходилось зажимать нос.

Крокус любил этот праздник. В прошлые годы он без устали сновал в полуночной толпе гуляк, облегчая их карманы и наполняя свои. Праздник заставлял на время забыть о войне, которую Малазанская империя вела на севере Генабакиса. Дядя Мамот всегда улыбался и говорил, что смена времен года напоминает людям о вечных ценностях.

— Подумай, Крокус, — говорил он племяннику, — сколь жалки все эти потуги короткоживущих и близоруких людишек в сравнении с Великим круговоротом Жизни! Никакие потрясения, никакие войны не запятнают его величия.

Сейчас Шалунишке вдруг вспомнились дядины слова. Он считал Мамота мудрым, только оторванным от жизни стариком. Все, что говорил дядя, тогда не особо волновало Крокуса. Малазанская империя была где-то далеко, а карманы беспечных горожан, одурманенных весельем, — совсем рядом. Может, он сам стал взрослее и ему открылся пугающий смысл дядиных рассуждений?

Празднество в честь богини весны Геддероны — не повод забывать об угрозе, нависшей над Даруджистаном. Если и дальше делать вид, будто никакой угрозы нет, малазанцы явятся сюда с такой же неизбежностью, с какой весна сменяет зиму. Их мечи разом прекратят все праздники. От дяди Мамота Крокус знал, что после захвата малазанцами других генабакийских городов жизнь там сделалась унылой и однообразной.

Крокус подошел к своему дому, кивнул старухе, которая сидела на крыльце, посасывая трубку, и толкнул дверь. Коридор был пуст — ребятня носилась по улицам. Тишина действовала успокаивающе. Все вокруг было привычным и знакомым.

Скрипя ступенями, Шалунишка поднялся на второй этаж. Перед дверью в дядино жилище парила его крылатая ручная обезьянка, безуспешно пытавшаяся совладать с дверной ручкой. На Крокуса она даже не взглянула. Парень отпихнул назойливое животное в сторону и открыл дверь.

— Опять набедокурила, Моби? — спросил он обезьянку, пропуская ее внутрь.

Крылатое существо молча вцепилось ему в волосы и замерло. Дядя Мамот был занят приготовлением травяного чая. Не оборачиваясь к племяннику, он спросил:

— Чаю желаешь, Крокус? Что же касается надоедливой особы, которая восседает у тебя на голове, я уже по горло сыт ее проделками.

Обезьянка фыркнула и перепорхнула на дядин письменный стол, где и распласталась, скинув вниз несколько листов пергамента.

Держа в руках поднос с чаем и чашками, Мамот подошел к Крокусу. Водянистые старческие глаза скользнули по лицу Шалунишки.

— Мальчик мой, да ты, похоже, устал.

Из двух стульев Крокус выбрал менее драный и сел.

— Устал, дядя. И настроение паршивое.

— Тогда тем более тебе надо выпить чаю. Мой чай творит чудеса.

— Кто его знает, — не поднимая головы, пробубнил Крокус.

Мамот опустил поднос на столик, затем тоже сел.

— Меня не особо тревожит нравственная сторона избранного тобою ремесла, ибо я с сомнением отношусь к любым правам, включая и право собственности. Я всегда считал, что даже привилегии не освобождают человека от ответственности. Привилегия собственности требует от владельца оберегать все то, чем он владеет. Единственная моя забота — это неизбежный риск, которому ты подвергаешься.

Мамот наклонился, взял фарфоровый чайник и разлил душистый напиток по чашкам.

— Пойми, мой мальчик, вору непозволительно быть рассеянным. Любая отвлекающая мелочь может оказаться роковой.

— Скажи, а о чем ты писал все эти годы? — вдруг спросил Крокус, указывая на письменный стол.

Удивленный Мамот так и не донес чашку до рта.

— Никак в тебе проснулся настоящий интерес к учебе? Неужели я дождался этой минуты? Я же всегда считал тебя смышленым мальчиком. И пусть я лишь смиренный ученый чудак, мое слово откроет перед тобой многие двери Даруджистана. Представь, ты бы даже мог попасть в Городской совет, если тебя занимает это поприще. Думаю, ты уже понял необходимость учебы, когда постигал воровское ремесло. Как видишь, какую стезю ты бы ни избрал, везде приходится учиться.

У Крокуса лукаво блеснули глаза.

— А сколько времени мне понадобится, чтобы попасть в круги знати?

— Все зависит от степени твоего усердия, — ответил Мамот.

— Понимаю, — рассеянно произнес Крокус, перед мысленным взором которого всплыла спальня младшей дочери сановника Дарле.

Мамот подул на горячий чай.

— Если ты целиком посвятишь себя учебе… и при твоей юношеской прыти… наверное, год. Может, больше. Возможно, правда, что и меньше. К чему тебе торопиться?

— Да, наверное, из-за юношеской прыти. Но ты так не ответил на мой вопрос. Что ты пишешь?

— А-а, — протянул Мамот.

Бросив взгляд на стол, он увидел свою крылатую проказницу пьющей чернила из открытой чернильницы.

— Все эти годы я пишу историю Даруджистана. Недавно начал пятый том. Он открывается правлением Эктальма, предпоследнего из тиранов.

— Кого-кого? — заморгал Крокус.

Улыбаясь, Мамот отхлебнул чай.

— Этот правитель захватил Летасту. Затем правила его дочь Санденая. Ее правление повлекло за собой Возмущение времен, которым и кончилась эпоха тиранов. — Хорошо, что кончилась. — Если ты серьезно намерен учиться, Крокус, изучение истории Даруджистана тебе придется начать не с пятого тома, а с самого начала.

Племянник кивнул.

— Как же! Своим рождением Даруджистан обязан слухам.

Испив чернил, Моби закашлялась и жалобно запищала. Мамот сердито зыркнул на нее, потом вновь повернулся к племяннику.

— Да, мальчик мой. Своим рождением Даруджистан обязан слухам. Кстати, когда ты слышал эту фразу? И от кого?

— Слышал на днях, — беспечно ответил Крокус. — Вот от кого — хоть убей не припомню.

Он прекрасно помнил, кто ее произнес. То был ассасин Раллик Ном.

— А ты знаешь ее смысл?

Крокус замотал головой. Мамот откинулся на спинку стула.

— Ты пей чай, а я буду рассказывать… В незапамятные времена, отстоящие от нас на тысячелетия, три расы боролись между собой за владычество над миром. Они были похожи на людей, но не являлись людьми в нашем понимании этого слова. Первыми из борьбы вышли форкрулии, или, как их еще называют, круссалии. Причиной была вовсе не их слабость. Им просто… наскучило биться за господство. Зато двое других рас продолжали ожесточенно сражаться. И вот одна из рас оказалась побежденной. Причиной их поражения стала разобщенность: племена воевали не столько против общего врага, сколько друг с другом. Эту расу называли джагатами, а позже джагами или шурлями. Кстати, джагаты полностью не исчезли с лица земли. Говорят, остатки их расы сохранились до наших дней, но, к счастью, не на нашем континенте.

Зажав в обеих руках чашку, старик сделал еще несколько глотков.

— А теперь о слухах, породивших Даруджистан… У кочевников, живущих на Гадробийских холмах, была легенда. Они верили, будто где-то среди холмов похоронен один могущественный джагат. Забыл тебе сказать: джагаты обладали громадной магической силой. Они создали тайные магические Пути; ониумели наделять этой силой разные предметы… Со временем гадробийская легенда распространилась по всему Генабакису. Ее знали на севере и юге, знали на востоке и западе, где некогда существовали государства, от которых нынче не осталось даже праха. И к холмам потянулись желающие найти курган джагата. Сначала их было немного, но потом люди двинулись туда целыми толпами. Вожди и шаманы, жаждавшие власти, вели туда свои племена. На холмах не осталось ни одного нетронутого уголка; все склоны были изборождены вдоль и поперек… Вот так, из шатров и лачуг, населенных тысячами страждущих найти курган, возник наш Даруджистан.

— Но хоть кто-то нашел курган джагата? — спросил Крокус.

— Нет. Постепенно забылась и легенда. Сейчас о ней знают лишь немногие, но у них хватает здравого смысла не возобновлять поиски.

— Почему?

Мамот сдвинул брови.

— Наследие джагатов почти никогда не попадало в руки людей. Я сказал «почти». Было несколько случаев, и все они повлекли за собой ужасные беды.

Старик продолжал хмуриться.

— Урок понятен каждому, кто желает его усвоить.

Крокус молча размышлял над услышанным.

— Так, значит, дядя, круссалии исчезли, джагов разбили. А куда же подевалась третья раса? Те, кто победил? Почему вместо них сейчас существуем мы?

Мамот приготовился ответить племяннику, но так и не раскрыл рта. Крокуса это удивило: какую же тайну не решился раскрыть ему дядя?

Старик залпом допил чай и поставил чашку на столик.

— Никто толком не знает ни что сталось с ними, ни как они превратились в тех, кем являются ныне. Эта раса существует. Их видели все, кто видел армию малазанцев. Возможно, ты даже слышал, как их называют. Это тлан-имасы.


Расталкивая локтями мешавших ей прохожих, Печаль шла вслед за толстяком. Хотя он и спешил, скороходом он не был. Слежка за ним могла бы стать приятной прогулкой, если бы не ураган, бушевавший в голове новобранки. И подняло этот ураган одно-единственное слово, произнесенное сержантом Бурдюком.

Ясновидец.

Что-то черное, таившееся у нее в мозгу, вдруг пробудилось и теперь отчаянно воевало с окружающим миром. Но сила, вначале подавившая ее своим всемогуществом, постепенно сдавала позиции и отступала. Печали вдруг почудилось, будто она слышит тихий детский плач.

— Я — Котиллион, — прошептала Печаль. — Я — покровитель ассасинов. Меня называют Веревкою Тени.

Детский плач почти затих.

— Ясновидец мертв.

«Какой ясновидец?» — спросила другая часть разума новобранки, отстраненно следившая за происходящим.

— Я — внутри тебя и в то же время очень далеко. Я нахожусь рядом с Повелителем Теней, чье имя Амманас. Здесь же я являюсь десницей смерти.

Печаль улыбнулась и кивнула. К ней вернулось прежнее самообладание. То непонятное, что вырвалось было наружу, ушло в глубины. И снова Печаль ощутила себя идеальным ассасином, неподвластным гневу, страху и слезам.

Она глубоко вздохнула и сосредоточилась на выполнении приказа. Толстяк был опасен. Чем именно — предстояло выяснить, но всякий раз, вылавливая его глазами, Печаль настораживалась. Опасен. А тот, кто опасен, должен умереть.


Рынок на Соляной улице, что в прибрежной части города, бурлил, переполненный горожанами и приезжими. Полуденная жара лишь усугубляла букет разнообразнейших запахов (увы, далеких от благовонных ароматов), пропитавших окрестные улицы и переулки. Уставшие, потные торговцы переругивались с соперниками, выкрикивая проклятия через головы покупателей. В разных уголках рынка то и дело вспыхивали потасовки, но дерущихся по большей части успевали разнять еще до появления сердитых, очумевших от жары караульных городской стражи.

Восседая на травяных подстилках, местные ривийцы гнусавыми, монотонными голосами расхваливали нежнейшую конину. Неподалеку под навесами расположились гадробийские пастухи, окруженные блеющими овцами и мекающими козами. Кроме скота они продавали прямо с повозок свои знаменитые сыры и глиняные кувшины с хмельным напитком из кислого молока. Даруджистанские рыбаки носили шесты, увешанные копченой рыбой. За ними увивались полчища мух. Катлинские ткачи облюбовали себе уголок потише, где и расселись, загородившись рулонами ярких тканей. Гредфаланские крестьяне бойко торговали свежими горьковатыми фруктами и сладкими клубнями. Равнодушные к толпам, двигались телеги торговцев дровами. На вязанках, обозревая шумный и пестрый мир, сидели их дети. Все эти мирские заботы и радости не волновали приверженцев Тысячи сект Дрека. Облаченные в темные одежды, мужчины и женщины восхваляли достоинство своей секты. Над головой они держали флажки с вышитыми или нарисованными символами их сект.

Крюпп шел быстро, почти не замечая рыночной сутолоки. Он размахивал руками, но вовсе не затем, чтобы пробираться сквозь толпу. По сути, эти размахивания были особыми жестами, сопровождавшими заклинания, которые сейчас произносил толстяк. Сейчас Крюпп занимался тем, что крал еду — преимущественно фрукты и сласти. Как ни странно, но именно чревоугодие заставило его отточить свои магические способности.

Крюпп беспорядочно размахивал руками, и из корзин к нему в карман летели яблоки, с подносов падали пирожные и ягоды, покрытые шоколадной глазурью. Перемещение было мгновенным; никто из окружающих не успевал заметить, как упавшее яблоко приземлялось не на затоптанные камни, а в один из многочисленных карманов потертого плаща. Наполнив все карманы, карманчики и кармашки, толстяк двинулся дальше, предвкушая наслаждение местными и привозными деликатесами, Крюпп был знатоком и ценителем яств едва ли не всего Генабакиса, и сейчас его круглое лицо лучилось довольной улыбкой.

Сделав необходимый крюк, толстяк наконец подошел к таверне «Феникс». На крыльце стоял не самый приятный из завсегдатаев таверны, имевший репутацию забияки, мелкого жулика и не особо удачливого вора. Тем не менее Крюпп поболтал с ним пару минут о разных пустяках. Потом, достав несколько засахаренных вишен, толстяк отправил их в рот, толкнул дверь и скрылся за нею.


Печаль остановилась на другой стороне улицы, прислонившись к щербатой каменной стене. Невысокий толстяк оказался удивительным фокусником. Девчонка видела все его магические проделки. Но как бы он ни выдавал себя за невинного любителя сластей, все его уловки были лишь маской, скрывавшей адепта. Человек этот не так прост и, возможно, еще опаснее, чем она думала.

Новобранка следила за крыльцом таверны. Человек, маячивший на ступенях, внимательно оглядывал каждого входившего, однако ничего подозрительного в его жестах Печаль не заметила. Похоже, он просто маялся от безделья. Ладно, это его забота, а ей нужно попасть внутрь. Бурдюк зачем-то отправил сюда Калама и Быстрого Бена. Краем уха девчонка слышала: «Феникс» — пристанище воров, ассасинов и людей с крепкими кулаками, которые вначале бьют, а потом разбираются, что к чему. Спрашивать сержанта она не решалась — Калам с Беном и так относятся к ней с подозрением. Бурдюк все внимательнее прислушивается к их доводам. Похоже, они вообще были бы не прочь спровадить ее с глаз подальше. Но для этого нужно найти повод. Пусть ищут.

Печаль оттолкнулась от стены, пересекла улицу и подошла к таверне. Смеркалось. В воздухе пахло скорым дождем. Увидев ее, человек на крыльце криво усмехнулся.

— Никак Крюппа вынюхиваешь, красавица? — спросил он и замотал головой. — Меч — слишком опасная игрушка для юной девы. Ты никак хочешь войти? С мечом и одна?

Печаль отступила и огляделась по сторонам. Улица была пуста, если не считать единственного прохожего, но тот находился очень далеко. Новобранка запахнула короткий плащ.

— Пропусти меня, — тихо потребовала она. И когда толстяк успел ее заметить?

Человек вцепился руками в перила крыльца.

— Если ты хочешь войти, давай поговорим по-хорошему. Сейчас мы отправимся в одно укромное местечко, где ты отстегнешь свой меч, а я отнесусь к тебе… с отеческой заботой. — Иначе, — хохотнул он, — все будет намного хуже. Для тебя, крас…

Договорить он не успел. Печаль взмахнула левой рукой. Лезвие кинжала вонзилось упрямцу в правый глаз и застряло в мозгу. Человек зашатался и шумно грохнулся на ступеньки. Печаль склонилась над ним, вытащила кинжал и обтерла лезвие о его одежду. Затем поправила пояс, на котором висел меч, и вновь огляделась. Никого, да и сумерки наступили очень кстати. Печаль торопливо поднялась по ступеням и вошла в таверну.

Она успела сделать несколько шагов, как путь ей преградил… повешенный за ноги молодой парень. Он дергался на веревке и жалобно скулил. Две свирепого вида женщины раскачивали веревку. Всякий раз, когда парень пытался схватиться руками за веревку, он получал ощутимый удар по голове. Одна из женщин подмигнула Печали.

— Входи, девонька. У нас не соскучишься.

Женщина схватила ее за руку. Печаль холодно уставилась на нее.

— За что вы его так?

— Есть за что. — Она наклонилась к Печали и, дыша перегаром, шепнула: — Если попадешь в беду, только кликни Ирильту или Мизу. Это мы.

— Спасибо. Обязательно кликну, — ответила Печаль и прошла дальше.

Ее глаза уже заметили невысокого толстяка. Как этот идиот его назвал? Крюппом? Толстяк сидел в дальнем углу, под лестницей. Возле стойки было свободно. Удобное место, чтобы наблюдать за всем залом. Печаль направилась туда.

Раз уж этот Крюпп унюхал ее, дальше прятаться не имело смысла. Пусть видит, что она здесь. То был безотказный способ сломать волю противника. Печаль усмехнулась: в сражении на выдержку еще ни одному смертному не удавалось ее победить.


Крокус шел к таверне. Услышанное от дяди Мамота поначалу обескуражило и даже испугало юного воришку. Оказывается, чтобы войти в круги даруджистанской знати, одних книжных знаний мало. Крокусу предстояло овладеть хорошими манерами и правилами этикета, узнать, чем ведает каждый сановник. И это не все! Нужно было до тонкостей узнать характер каждого из них, изучить их привычки и пристрастия. Но Крокус поклялся себе, что выдержит все тяготы обучения. И тогда в один прекрасный день он окажется в доме Дарле, войдя туда не через окно, а через парадную дверь.

Что-то внутри Крокуса издевалось над его будущим обликом. Надо же: Крокус, вор и любитель путешествий по ночным крышам, и вдруг — высокообразованный и многообещающий молодой человек с безупречными манерами! Какая чушь! Однако чем больше внутренний голос потешался над его замыслами, тем крепче становилась решимость Шалунишки. Вскоре он начнет учиться. А пока нужно завершить кое-какие дела, которые он не мог бросить на волю случая.

Подойдя к ступеням «Феникса», будущий претендент на руку младшей дочери сановника Дарле заметил валявшегося человека. Может, допился так, что не удержался и скатился вниз. А может… Крокус осторожно приблизился.


Печаль подходила к стойке, как вдруг дверь таверны с шумом распахнулась. На пороге стоял молодой черноволосый парень.

— Шерта убили! — крикнул вошедший. — Ножом пырнули в правый глаз!

Несколько человек, повскакав с мест, бросились к двери. Печаль равнодушно повернулась спиной к двери. Заметив вопросительный взгляд трактирщика, она сказала:

— Гредфаланского эля и желательно в оловянной кружке.

Подошедшая Миза уложила на стойку свои мясистые ручищи.

— Ты слышал, Беззубый? — обратилась она к трактирщику. — Подай то, что попросила девушка. У нее хороший вкус

Миза наклонилась к Печали.

— Чую, у тебя хороший вкус не только по части эля. Шерт был изрядной свиньей.

Печаль сжалась и спрятала руки под плащ.

— Да ты не трусь, девонька, — тихо подбодрила ее Миза. — Мы с Ирильтой зря языками не треплем. Я тебя в обиду не дам. И нож в глаз мне тоже не нужен. Мы ж тебе сказали: если что, только свистни. Помнишь?

— Помню, Миза. Но тебе очень не хочется связываться со мной, — столь же тихо ответила ей Печаль.

К стойке подошел тот самый черноволосый парень. Он рассеянно кивнул Мизе.

— Денек у меня сегодня был — хуже не придумаешь.

Миза хрипловато рассмеялась и обняла парня за плечи.

— Беззубый, налей-ка нам по кружечке гредфаланского эля. Крокус сегодня заработал свою выпивку.

Она снова наклонилась к Печали и шепнула:

— Запомни на будущее: здесь лучше не форсить и не выказывать манеры.

Печаль нахмурилась. Досадная промашка! Откуда она знала, что это их лучший эль? Ладно. Урок усвоен. Больше она не привлечет к себе ненужного внимания.

Как ни в чем не бывало она отхлебнула большой глоток.

— Вкусный эль, — нарочито небрежным тоном произнесла Печаль. — Очень вкусный.

Миза усмехнулась и слегка пихнула локтем Крокуса.

— У девушки отменный вкус.

Крокус поднял глаза на Печаль и ответил ей теплой, хотя и усталой улыбкой. Снаружи послышался сигнальный рожок городской стражи.

Беззубый наполнил еще две кружки.

Печаль видела: Крокус скользнул глазами по ее телу и вдруг замер. Улыбка сделалась натянутой, а лицо побледнело. Парень спешно отвернулся и уставился в кружку.

— Сначала заплати за выпивку, Крокус, — проворчал Беззубый. — А то ты под стать Крюппу. Вечно забываешь платить.

Крокус вытащил из кармана горсть монет. Пока он их пересчитывал, три монеты упали на стойку. Две из них несколько Раз подпрыгнули и затихли. Третья монета продолжала вращаться, словно волчок. Печаль, Миза и Беззубый во все глаза глядели на диковинную монету. Протянутая рука Крокуса замерла на полпути. А монета все кружилась и кружилась.

Печали казалось, будто у нее в голове бушует океан. Волны набегали и откатывались, и что-то, спрятанное глубоко внутри, отвечало их биениям. Потом она услышала удивленный возглас трактирщика. Монета скатилась со стойки, но не упала на пол, а подплыла к Крокусу и замерла в воздухе.

Все четверо молчали. Остальные посетители «Феникса» ничего не заметили.

Наконец Крокус схватил монету.

— Эта не годится, — буркнул он.

— Да уж, — в тон ему ответил Беззубый.

Дрожащими руками он сгреб со стойки остальные монеты.

Печаль схватилась за рукоятку меча. Та была липкой и влажной. Скверно; значит, Крокус видел кровь на ее руках. Придется парня убить. Печаль наморщила лоб, чувствуя, что не сможет этого сделать.

— Крокус, иди сюда! — послышалось из другого конца зала.

— Летучая рыба собственной персоной, — ухмыльнулась Миза. — Крюпп тебя зовет, парень.

Крокус шмыгнул носом. Опустив злополучную монету в карман, он взял кружку.

— Пока, Миза.

Итак, она нашла избранника опоннов. Все оказалось проще простого. Вдобавок парень каким-то боком связан с Крюппом… Нет, слишком уж просто. Наверняка в этой простоте кроется подвох.

— Милый он парнишка, — сказала ей Миза. — Мы с Ирильтой приглядываем за ним. Понятно?

Печаль облокотилась на стойку и вперилась в кружку с элем. Начинается новый круг игры. Магия Тени почти инстинктивно отозвалась на монету. Нужно вести себя очень осторожно.

— Понятно, — сказала она Мизе. — На этот счет можете не беспокоиться. Договорились?

— Договорились, — выдохнула Миза. — А теперь давай попробуем чего попроще и подешевле. Беззубый! Налей нам моего обычного… В глиняные кружки, естественно!


Неподалеку от «Феникса» находилось другое заведение — «Трактир Чудака», которое чаще называли просто «Чудаком»-Трактир этот стоял в Лазурном квартале, притулившись к самой стене Второго яруса. Здесь собиралась иная публика, в основном матросы и рыбаки. Стены «Чудака», сложенные из песчаника, под действием времени и ветров дали крен. Если бы не стена, заведение рухнуло бы совсем. Она служила опорой всем окрестным лачугам, построенным из обломков кораблей и рыбачьих лодок. Планки, переборки, куски обшивки — за всем этим дармовым строительным материалом шла настоящая охота.

В сумерках над Даруджистаном зашелестел дождь. С озера на берег наползал туман. Где-то очень далеко мерцали молнии, но громовые раскаты сюда не долетали.

Когда Калам выходил из «Чудака», местный «серолицый» зажигал газовый фонарь. Повернув медный кран, фонарщик поднес к горелке факел на длинной палке. Вспыхнуло голубое пламя и вскоре засияло приятным ровным светом. Калам немного задержался, ожидая, пока уйдет фонарщик, затем двинулся в противоположную сторону. У последнего домишки, похожего на кривой зуб, он остановился и толкнул дверь.

Скрестив ноги, Быстрый Бен сидел на земляном полу комнатенки.

— Повезло? — спросил он.

— Нет, — покачал головой Калам. — Гильдия как в кусты ушла. Почему — непонятно.

Калам тоже сел, устроившись на своей подстилке.

— Похоже, Городской совет решил извести местных ассасинов.

— Думаешь, они заподозрили, что мы попытаемся снюхаться с этими ребятами? — спросил Быстрый Бен, сверкнув глазами.

— А почему бы и нет? Сомневаюсь, чтобы местные сановники были поголовными дураками. Они знают, что Малазанская империя тянет руки к Даруджистану, и знают, как все происходило в других вольных городах. Малазанцы всегда снюхивались с местной гильдией, предлагали ей выгодную сделку, а потом им оставалось лишь стоять в сторонке и загибать пальцы, подсчитывая убитых сановников. Так что Бурдюк не придумал здесь ничего нового. Дуджек согласился с его замыслом. Они оба говорили, как во времена прежнего императора. Должно быть, старик на том свете покатывался со смеху, слушая их речи.

Маг поморщился.

— Невеселую картинку ты нарисовал, Калам.

— Если мы не разыщем даруджистанских ассасинов, будет еще грустнее, — пожал плечами Калам. — Не знаю, где они гнездятся, но только не в Лазурном квартале. Готов биться об заклад. Единственное имя, которое мне удалось выудить, — некий загадочный Угорь. Но вряд ли он ассасин.

— И куда теперь? — спросил Быстрый Бен. — В Гадробийский квартал?

— Там нам нечего делать. Сплошные крестьяне и пастухи. Кстати, там такая вонь стоит, что одно это заставляет меня не соваться туда. Завтра навестим квартал Дару. А как твои успехи? — помолчав, спросил Калам.

— Почти все готово.

— Бурдюк едва не поперхнулся, когда узнал про твою затею. Я, честно признаться, тоже. Бен, ты же лезешь прямо в змеиную яму. Неужели тебе это так нужно?

— Нет, — покачал головой Быстрый Бен. — Я бы вообще двинул отсюда подальше, и пропади все пропадом: Даруджистан, война, империя. Только попробуй уговорить нашего сержанта! Верность присяге, преданность власти. Здесь его не сдвинешь.

Калам кивнул.

— Как же! Честь, доблесть и прочая высокопарная ерунда.

— Вот-вот. Приходится заниматься ерундой, поскольку другого способа выбраться отсюда живыми нет. Хохолок совсем спятил, но я постараюсь выжать из него все, что можно. Наверное, в последний раз. Сила притягивает силу. Если мне повезет, гибель Хохолка притянет нужную силу. Чем больше Властителей мы сумеем столкнуть лбами, тем лучше.

— Вообще-то я всегда думал наоборот.

Маг вымученно улыбнулся.

— Сейчас неразбериха нам только на руку.

— А если Тайскренн пронюхает?

Быстрый Бен улыбнулся еще шире.

— Тогда мы отправимся в гости к Клобуку еще быстрее. Таково положение вещей.

— Можно подумать, когда-то оно было другим.

Взводный маг покосился на крохотное оконце.

— Почти стемнело. Пора начинать.

— Мне уйти? — спросил Калам.

Быстрый Бен покачал головой.

— Нет. Мне нужно, чтобы ты оставался здесь. Если я не вернусь, сожги мое тело, а пепел развей на все четыре стороны. И не позабудь от всего сердца проклясть мое имя.

Калам молчал, затем глухо спросил:

— Сколько мне ждать?

— До рассвета. Ты понимаешь, о таком одолжении я мог попросить только самого близкого друга.

— Понимаю. А теперь не трать времени понапрасну. Начинай.

Быстрый Бен взмахнул рукой. Его окутало огненное кольцо, появившееся прямо из пола. Маг закрыл глаза.

Каламу показалось, что его друг стал меньше ростом. Голова Большого Бена склонилась на грудь, ссутулившиеся плечи опустились. С негромким шипением из него выходил воздух. Огненное кольцо всколыхнулось, затем потускнело и опустилось вниз. Его мерцание напоминало угли в догорающем костре.

Калам вытянул ноги и скрестил на груди руки, приготовившись ждать.


Муриллио вернулся за стол. Он был бледен.

— Тело уже убрали, — сообщил он. — С Шертом расправилась чья-то очень умелая и безжалостная рука. Надо же выбрать такой изощренный способ — удар в глаз.

— Довольно! — воскликнул Крюпп и замахал обеими руками. — Дорогой Муриллио, Крюпп только приступил к трапезе, и у него очень чувствительный желудок.

— Шерт был недалекого ума, — продолжал Муриллио, пропуская мимо ушей возражения толстяка. — Пусть он задира, но бедняга всегда чувствовал, с кем можно связываться, а с кем нет.

Крокус молчал. Он знал, кто убил Шерта, ибо видел кровь на кинжале темноволосой незнакомки.

— Иногда можно и ни с кем не связываться, — отозвался Крюпп, набив себе полный рот. — Шерт мог оказаться нечаянным свидетелем какого-нибудь ужасающего злодеяния. Или под руку подвернулся. Жизнь, мой друг, непредсказуема.

Крокус украдкой бросил взгляд в сторону стойки. Девушка, убившая Шерта, все еще стояла там, разговаривая с Мизой. На ней были кожаные доспехи. У пояса висел обыкновенный меч. Вид незнакомки напомнил ему далекое время, когда он был еще маленьким и восторженно смотрел, как по городу шли отряды наемников. Их называли Малиновой гвардией — пятьсот мужчин и женщин в скромных доспехах.

Кто она? Тоже наемница? Убийца, привыкшая к своему страшному ремеслу? Чем же ей досадил Шерт, если она так зверски расправилась с ним?

В зале появился Раллик Ном. Ассасин шел к своему столу и, казалось, даже не замечал, как посетители расступались перед ним, давая дорогу. Откуда-то вынырнул неизменно пьяный Колль и облапил Нома.

— Дружище, как же я по тебе соскучился!

Раллик обнял Колля за плечи и вдвоем они подошли к столу.

— Приветствую вас, дорогие друзья! — Крюпп на некоторое время прекратил жевать. — Крюпп приглашает вас влиться в наш тесный дружеский круг.

Толстяк широким жестом указал на два свободных стула.

— Должен сказать, что ничего интересного из нашего разговора вы не пропустили. Юный Крокус был занят созерцанием туманных далей, а мы с Муриллио обсуждали повадки городских крыс.

Колль раскачивался на нетвердых ногах, но почему-то не садился. Раллик сел и пододвинул к себе кувшин с элем.

— И какие же у них повадки? — небрежно спросил ассасин.

— Да вот, ходят слухи, что они снюхались с Дитя Луны, — сказал Муриллио.

— Как я устал от слухов! — провозгласил Крюпп. — Это же очевидная нелепость. Чем ты можешь подтвердить, что это и в самом деле так?

Муриллио усмехнулся.

— Дитя Луны остается на прежнем месте. С этим ты согласен. Мало того, Совет поставил свой шатер в тени базальтовой крепости.

Крокус встрепенулся.

— Я слышал от дяди Мамота, что сановники до сих пор не получили оттуда никакого ответа.

— Ничего удивительного, — сказал Муриллио, бросив взгляд на Раллика.

— А кто живет внутри Дитя Луны? — спросил у него Крокус.

Колль, боясь упасть, ухватился руками за стол. Повернув свое красное лицо к юному воришке, он проревел:

— Пять черных драконов!


Быстрый Бен знал: в пределах Пути Хаоса есть бесчисленное количество проходов, ведущих к дверям. Правда, на самом деле эти «двери» являлись магическими преградами, твердыми, как базальт, и неприступными. Хаос угрожал проникновением в другие магические Пути, и «двери» брали на себя его удары, словно солдаты первой линии обороны.

Маг пристально изучал «двери» и природу сил, их создавших. Он научился смещать преграды и заглядывать в миры, которые они охраняли. Каждый магический Путь обладал своим особым запахом, каждая магическая область имела свой особый узор. Магические «двери» постоянно меняли свойства, однако Быстрый Бен умел находить искомое.

Сейчас он двигался по одному из проходов — безликому и бесцветному пространству, полному обманов и противоречий. Он вдруг обнаружил, что движется в обратном направлении. Как такое могло случиться? Быстрый Бен вспомнил: он сделал резкий поворот вправо, затем еще один и еще. Сила его разума — это она открывала проходы, однако у них были и свои законы. Недаром столько магов, отважившихся на подобные путешествия, кончали безумием.

Наконец Быстрый Бен добрался до нужной ему «двери», внешне преграда имела вид обыкновенного тусклого серого камня. Остановившись перед ним, маг прошептал слова приказа. Душа приняла очертания его тела. Быстрый Бен подождал, пока утихнет дрожь в его призрачном теле, затем шагнул вперед и коснулся руками «двери».

Ее края были твердыми и теплыми. Ближе к середине «дверь» становилась жарче и мягче. Под руками мага серая матовая поверхность становилась все прозрачнее. Быстрый Бен закрыл глаза.

До сих пор он лишь приоткрывал «двери», не пытаясь в них войти. Маг и сейчас сомневался, удастся ли ему подобное. Но даже если он не погибнет, пересекая границу миров, сумеет ли он вернуться назад? В его опасения вплеталось еще одно, не менее серьезное: он намеревался проникнуть в мир, где его не ждали и не желали видеть.

Быстрый Бен открыл глаза.

— Направление задаю я, — тихо произнес он и склонился над «дверью». — Я — сила воли в том месте, которая уважает и признает только такой вид силы.

Быстрый Бен коснулся поверхности камня.

— Я — прикосновение Пути Хаоса. Ничто не может устоять перед хаосом. Ничто не защищено от хаоса.

«Дверь» начала подаваться. Чтобы ослабить тяжесть, Быстрый Бен заложил одну руку за спину.

— Только я способен пройти на другую сторону, — шептал он.

Магическая сила обволокла его призрачное тело и протолкнула сквозь «дверь».

Быстрый Бен оказался на иссохшей земле. Уняв дрожь в ногах, он огляделся. Слева от него до самого горизонта простиралась унылая равнина с пологими холмами. Над головой блестело небо цвета ртути, по которому плыли одинаковые черные облака.

Быстрый Бен сел и обхватил руками колени.

— Услышь меня, Повелитель Теней. Властитель этого мира, я пришел к тебе. Пришел как мирный странник. Примешь ли ты меня?

Ответом ему было рычание гончих, донесшееся с холмов.


КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ Ассасины | Сады Луны | ГЛАВА 12