home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 16

Дессембрий знает все печали,

таящиеся в наших душах.

Идет он рядом с каждым смертным,

давая утешенье и гася

огонь вражды и мести.

Дессембрий знает все печали,

всегда готов их с нами разделить.

Властитель Скорби, (молитва из Канона Кассаля)

Колотая рана в левом плече Лорны была неглубокой, однако без магической помощи грозила заражением крови. Адъюнктесса вернулась к месту их стоянки. Тул по-прежнему сидел на корточках перед указующим камнем.

Лорне было сейчас не до него. Она достала из седельной сумки целебные травы и принялась готовить повязку для раны. Ну зачем, зачем она устроила это дурацкое нападение? Да, слишком многое в ее недавних поступках и мыслях было следствием вмешательства женщины Лорны в дела адъюнктессы. Год назад она ни за что не совершила бы столь досадных и непростительных ошибок. Что же случилось?

Разговоры с Тулом заводили мысли адъюнктессы в опасные пределы. Слова тлан-имаса, брошенные как бы мимоходом, западали ей в душу и не желали уходить. В жизнь адъюнктессы проникли чувства, которые она считала давно побежденными: печаль, сожаление. К состраданию она вообще относилась как к злейшему проклятию. И теперь вдруг эти чувства начали подкарауливать ее на каждом шагу. Она отчаянно цеплялась за звание адъюнктессы — это звание олицетворяло для нее устойчивость и владение собой.

Лорна, как могла, очистила рану и приготовила снадобье для повязки. Владение собой. Владение. Власть. Власть являлась сердцем империи. Власть, владычество двигали каждым поступком императрицы Ласэны, каждой ее мыслью. А что же тогда являлось сердцем первой империи? Нескончаемые войны, которые вели тлан-имасы?

Она вздохнула и опустила голову, разглядывая траву, под ногами.

«Но разве сама жизнь не есть борьба за власть? Всю жизнь мы тратим силы на то, чтобы владеть окружающим миром, менять и переделывать его по своему желанию. Мы ведем вечную и безнадежную погоню за возможностью предсказывать ход собственной жизни».

Тлан-имас и его слова породили в Лорне ощущение бессмысленности. Слова, будто черви, вгрызались в нее, угрожая подчинить себе все ее существо.

Она пощадила этого парня, удивив его и себя. Лорна невесело улыбнулась. Она потеряла способность предвидеть события, и если бы только в окружающем мире. Ей было не предугадать ход своих мыслей и ближайшие поступки.

Может, в этом и заключалась природа чувств? Отсутствие логики, самообладания, порывистость — может, это и называется истинно человеческим состоянием? И что теперь ее ждет?

— Адъюнктесса, — тихо окликнул ее тлан-имас.

Лорна подняла голову. Тул стоял над ней. Его покрывала ледяная корка, быстро таявшая на солнце.

— Ты ранена?

— Пустяки. Небольшая стычка, — нехотя ответила она. — Я справилась с ними.

Она перевязала плечо. Перевязывать пришлось одной рукой, и повязка выглядела неуклюже навороченным куском тряпки. Тул встал рядом и опустился на колени.

— Давай я тебе помогу.

Лорна удивленно взглянула на бесстрастное лицо тлан-имаса. Неужели он испытывает к ней сочувствие? Его слова мгновенно рассеяли эту мысль.

— У нас мало времени, адъюнктесса. Нужно открыть вход в курган.

Лицо Лорны приняло бесстрастное выражение. Она слегка кивнула. Узловатые высохшие пальцы Тула с коричневыми короткими ногтями умело поправили и закрепили повязку.

— Помоги мне встать, — велела она тлан-имасу.

Указующий камень был опрокинут, но других перемен Лорна не заметила.

— Ты сказал про вход. Где он?

Тул остановился возле опрокинутого камня.

— Я пойду вперед, — не отвечая на ее вопрос, сказал он. — Ты иди следом. Не отставай от меня ни на шаг. Когда войдем в курган, обнажи меч. Опасность пока нам не грозит, но меч помешает джагату быстро прийти в сознание. Нам хватит времени, чтобы сделать все необходимое.

Лорна глубоко вздохнула. Резким движением плеч она словно отшвырнула от себя все сомнения. Назад уже не повернуть. Впрочем, когда у нее была такая возможность? Что толку задавать себе бессмысленные вопросы, если судьба выбрала ей этот жизненный путь?

— Ну что ж, идем, Тул, — сказала она.

Тлан-имас раскинул руки. Склон холма поблек, будто его накрыло песчаной бурей. Подул ветер. Тул шагнул вперед.

Лорна едва не задохнулась от зловония, ударившего ей в ноздри. Она дышала воздухом, пропитанным многовековой магией. Трудно сказать, сколько слоев охранительных заклинаний сломала магия Теллана, примененная ее спутником. Не сводя глаз с широкой спины тлан-имаса, Лорна шагнула в неведомое.

Склон разверзся; возникший коридор вел в сумрак. На валунах, слагавших стены и потолок, лежал иней. Чем дальше, тем холоднее становился воздух. Исчезли все привычные запахи. На стенах тускло блестели белые и зеленоватые напластования льда.

У Лорны застыло лицо; руки и ноги тоже окоченели. Дыхание сопровождалось белыми облачками пара, быстро исчезавшими в сумраке. Коридор сузился. Адъюнктесса увидела странные письмена, начертанные выцветшей красной охрой внутри ледяных глыб и на их поверхности. Письмена затронули какой-то очень глубокий пласт в ее душе. Лорне подумалось, что она почти узнала их, но стоило приглядеться, и ощущение пропало.

— Мои соплеменники уже бывали здесь, — нарушил молчание Тул. — Они добавили свои охранительные заклинания к тем, что оставили джагаты, когда погребали своего тирана.

— Ну и что? — раздраженно спросила Лорна, не понимая, какое отношение это имеет к их миссии.

Тлан-имас молча поглядел на нее, затем сказал (голос его в ледяном коридоре звучал глухо):

— Похоже, я знаю имя плененного тирана. Адъюнктесса, меня одолевают сильные сомнения. Его нельзя освобождать, но, как и ты, я вынужден это сделать.

У Лорны перехватило дыхание.

— Адъюнктесса, — продолжал Тул, — я понимаю твои противоречивые чувства. Я сам ощущаю то же, что и ты. Когда мы все сделаем, я тебя покину.

— Покинешь? — насторожилась Лорна.

Тул кивнул.

— На этом мои клятвы заканчиваются. Они больше не будут меня связывать. Такова сила, окружающая спящего джагата. Я благодарен судьбе за снятие клятв.

— Зачем ты говоришь мне об этом?

— Я зову тебя идти вместе со мной.

Лорне нечего было ответить; услышанное ошеломило и обескуражило ее.

— Подумай над моим предложением, адъюнктесса. Я пойду искать ответ и обязательно его найду.

Ответ? На что? Она хотела спросить Тула, но неожиданный внутренний страх удержал ее.

«Ты не хочешь этого знать, а потому оставайся в неведении».

— Идем дальше, — хмуро произнесла Лорна.

Тул молча зашагал.

— Сколько времени нам понадобится на все? — спросила адъюнктесса.

— Времени? — изумленно повторил тлан-имас. — Внутри кургана, адъюнктесса, времени не существует. Когда соплеменники джагатского тирана погребли его, они ввергли эти места в эпоху льдов, чтобы еще надежнее запечатать узника. Над его гробницей сейчас находится ледяная глыба высотой в половину лиги. Мы с тобой попали во время, предшествующее таянию джагатских льдов и появлению громадного внутреннего моря, которое мы называли Джагра Тил. Мы находимся очень, очень далеко от твоего времени, адъюнктесса.

— А сколько моего времени пройдет, когда мы вернемся? — настороженно спросила Лорна.

— Не знаю, — ответил Тул, поворачивая к ней свои светящиеся глаза. — Я здесь впервые.


Кожаные доспехи не спасали Крокуса. Он все равно ощущал девчоночье тело, прижавшееся к его спине, и от этого потел сильнее, чем от солнца. Сердце колотилось. Юного воришку одолевали смешанные чувства. Девчонка была немногим младше его, с приятным лицом и на удивление сильными руками, державшимися сейчас за его бока. Ее дыхание отзывалось влажным теплом на его шее. Но ведь эта самая девчонка убила Шерта. И на Гадробийских холмах она появилась не просто так, а чтобы убить его, Крокуса. Настороженность мешала ему наслаждаться совместным путешествием.

Они почти не разговаривали. Завтра, под вечер, они подъедут к стенам Даруджистана. Интересно, помнит ли она город? Следом за этой мыслью в голове прозвучал насмешливый голос, похожий на голос Колля: «А почему ты не спросишь ее, дуралей?»

Крокус нахмурился.

Девчонка заговорила первой.

— Итко Кан отсюда далеко?

Крокус едва не прыснул, но интуиция удержала его.

— Никогда не слыхал про такое место. Это где? В Малазанской империи?

— Да. А разве мы не в империи?

— Пока что нет, — сердито ответил Крокус и тут же понурил плечи. — Мы находимся на континенте, который называется Генабакис. Правда, малазанцы явились и сюда. Они приплыли по морю, с востока и запада. Они захватили все вольные города на севере и Натилогское содружество тоже.

— Вот оно что, — упавшим голосом произнесла девчонка. — Значит, вы воюете с империей.

— В общем-то, да, только в Даруджистане этого не чувствуется.

— Так называется городок, в котором ты живешь?

— Городок? Скажешь тоже! Даруджистан — самый большой и богатый город на всем Генабакисе.

— Большой город, — с восторгом повторила девчонка. — Я никогда не бывала в большом городе. А тебя зовут Крокус?

— Откуда ты знаешь?

— Так тебя называл твой товарищ. Раненый воин, который отдал нам свою лошадь.

— Ну да, Крокус, — ответил он, не понимая, почему у него тревожно заныло сердце.

— А почему ты не спросишь мое имя?

— Ты его помнишь?

— Нет. Правда, странно?

От этих слов что-то внутри Крокуса растаяло, и он еще больше разозлился на себя.

— Думаешь, я помогу тебе вспомнить собственное имя?

Он почувствовал, что ее руки ослабли.

— Нет, — тихо ответила девчонка.

И вдруг вся его злость разом прошла. В голове бурлило столько мыслей, что Крокусу хотелось кричать. Он качнулся в седле, и это заставило девчонку вновь крепко ухватиться за него.

«Так-то лучше, — подумал Крокус и тут же спросил себя: — Почему я с ней грубо разговариваю?»

— Крокус?

— Чего еще?

— Дай мне какое-нибудь даруджистанское имя. Выбери, которое тебе больше нравится.

— Шалисса, — не задумываясь, выпалил он. — Нет, постой. Ты не можешь быть Шалиссой. Я уже знаю одну Шалиссу.

— Это твоя подружка?

— Нет! — огрызнулся он.

Крокус натянул поводья, остановив лошадь. Он запустил руки себе в волосы, потом спрыгнул на землю и обмотал поводья вокруг лошадиной шеи.

— Ноги затекли. Хочу пройтись пешком, — объяснил он девчонке.

— Я тоже пойду пешком.

— Может, мне потом захочется бежать.

Девчонка испуганно посмотрела на него.

— Бежать? Ты хочешь убежать от меня?

На мгновение Крокус увидел странную картину: стены, рушащиеся вокруг девчонки. Что это за стены? Ему отчаянно захотелось разузнать, но это было невозможно. Почему невозможно? Ответа Крокус не находил. Невозможно, и все. Он вперился в землю, поддав ногой камешек.

— Не собирался я никуда бежать, — буркнул он. — А вообще печально, что ты не помнишь своего имени.

У нее округлились глаза.

— Печально… Так это же было мое имя — Печаль! — задыхаясь, произнесла она. — Меня звали Печалью. Крокус, ты сейчас назвал мое имя!

— Что? Тебя звали Печалью? — насупился он.

— Да, — ответила она и отвернулась. — Но у меня не всегда было такое имя. Нет. Отец нарек меня по-другому.

— А то имя ты помнишь?

Она покачала головой и стала теребить свои длинные черные волосы.

Крокус зашагал по желтой траве. Девчонка пошла следом. Дорога вилась между низких холмов. Через какое-то время впереди показался Катлинский мост. Страх, охвативший Крокуса, почти рассеялся. Правильнее сказать, перегорел. Крокусу было довольно спокойно и легко. Он удивился: рядом с женщинами он всегда испытывал какое-то беспокойство.

Они продолжали путь. На горизонте золотой шар солнца почти касался зелено-голубой полоски, проступавшей между холмами.

— Видишь ту полоску? Это Лазурное озеро. Даруджистан стоит на его южном берегу.

— Ты так и не придумал мне имени? — спросила девчонка.

— Знаешь, единственное имя, которое вертится у меня в голове, — это имя моей покровительницы.

— Твоей матери?

Крокус засмеялся.

— Я говорю не про такую покровительницу. Я про Властительницу воров. Ее зовут Апсалара. Только как я назову тебя именем богини? Может, назвать тебя Саларой?

Девчонка наморщила нос.

— Нет, мне нравится Апсалара. Назови меня так.

— Я же тебе объяснил…

— Я хочу называться Апсаларой, — уперлась девчонка.

«Не стоит ее сердить», — подумал Крокус.

— Ладно, — вздохнул он. — Будь Апсаларой.

— Значит, ты вор?

— Да. И что в этом плохого?

Апсалара усмехнулась.

— Раз у меня такое имя, то ничего. Совсем ничего плохого, Крокус. Нам пора устроить привал.

Крокус оторопел. Почему-то мысль о том, где и как они будут ночевать, до сих пор не забредала ему в голову.

— Лучше не будем останавливаться, — осторожно сказал он, стараясь не встречаться глазами с девчонкой.

— Я устала. Давай остановимся у Катлинского моста.

— Можно, конечно. Только у меня всего одна подстилка. Ты ляжешь спать, а я буду нести караул.

— Всю ночь? Кого нам здесь бояться?

— Я лучше знаю кого! — налетел на нее Крокус. — Это опасные места. Видела рану Колля? И откуда мы знаем, чего ждать на другом концу моста?

— А чего там ждать? — простодушно спросила Апсалара.

— Да мало ли чего, — уклончиво ответил Крокус. — На этом мосту всякое бывало. Правда, мост длинный.

— Пошли, Крокус, — засмеялась девчонка и пихнула его локтем под ребра. — Нам хватит одной подстилки. Я не возражаю, если, конечно… твои руки не будут гулять по мне.

Потирая ребра, Крокус очумело глядел на новоназванную Апсалару.


Крюпп сердито оглянулся на Муриллио.

— Проклятье! Неужели ты не можешь заставить этого паршивца побыстрее переставлять ноги?

Мул вполне оправдывал репутацию упрямого и медлительного животного. Скорость передвижения он выбирал сам, не задумываясь, устраивает она седока или нет.

— Стоит ли нам торопиться, Крюпп? — виновато улыбаясь, произнес Муриллио. — В конце концов, Крокус уже не ребенок.

— Барук велел нам стеречь мальчишку, тут не о чем спорить!

— Ты мне все уши прожужжал этими повелениями Барука. С чего это он так заинтересовался Крокусом? Или дядюшка Мамот вдруг решил заняться воспитанием племянника? Ты передаешь нам приказы алхимика и ничего не объясняешь.

Крюпп осадил своего мула.

— Итак, разброд в наших рядах вынуждает Крюппа кое-что приоткрыть, дабы разброд не перерос в бунт. Опонны, дорогой Муриллио, избрали Крокуса для неких целей, каковые мне неизвестны, ибо Шуты почему-то не соизволили сообщить о них Крюппу. Посему Барук велел нам пристально следить за юным оболтусом и всячески мешать иным силам добраться до Крокуса.

Муриллио почесал ссадину на лбу.

— Клобук тебя накрой, Крюпп! Почему ты не сказал нам об этом еще вначале? Раллик знает?

— Естественно, нет, — с раздражением ответил толстяк. — Раллик слишком занят и не может бросить свои многочисленные дела. Потому-то ассасина и нет с нами. Только почему Крюпп сообщает Муриллио о таких вещах? Ведь наверняка Муриллио гораздо больше известно о занятиях Раллика, нежели бедному наивному Крюппу.

Лицо Муриллио оставалось непроницаемым.

— Что ты хочешь этим сказать?

Крюпп усмехнулся и слегка хлестнул мула, заставив упрямое животное двигаться. Муриллио поехал рядом, всем своим видом показывая, что ждет объяснений.

— Тебе, дорогой Муриллио, миссия видится несомненным провалом, особенно когда Кол ль временно выбыл из наших рядов. На самом деле наша миссия оказалась ошеломляюще успешной. Барук непременно должен знать о подозрительных делишках, творящихся среди Гадробийских холмов.

— Успешной? О каком успехе ты болтаешь?

Крюпп примирительно махнул рукой.

— Я потерял сознание, считай, перед самым началом стычки. Но в последние секунды я успел заметить в руке той женщины отатаральский меч. Тут и ребенку ясно: она малазанка.

— И мы бросили Колля одного? — сердито прошипел Муриллио. — Чего ты раньше молчал, Крюпп?

— Он скоро оправится и последует за нами, — невозмутимо ответил Крюпп. — Нам нужно спешить, дорогой Муриллио. Необходимо как можно быстрее добраться до Барука, и это оправдывает все наши действия.

— Кроме твоей сомнительной сделки с конюхом, — прорычал Муриллио. — Итак, малазанцы добрались уже до Гадробийских холмов. Что этой воительнице понадобилось там? Только не заговаривай мне зубы, будто ты ничего не знаешь. Ты явно что-то заподозрил, иначе не было бы всей этой спешки.

— Есть кое-какие подозрения, — согласился Крюпп, опуская плечи. — Помнишь, какую меткую фразу произнес наш Крокус, когда мы выезжали из города? Охота за слухами. Точнее не скажешь.

— Погоди… опять, что ли, эта легенда о кургане? Так она же…

Крюпп поднял вверх мясистый палец.

— Сейчас не важно, верим ли мы с тобой в эту легенду или считаем ее полнейшим вздором. Главное другое: малазанцы тоже знают о ней и пытаются установить ее достоверность. Крюпп и Барук, оба будучи людьми достаточно образованными, полагают, что малазанцам удастся найти доказательства подлинности легенды. Отсюда и их миссия, мой беспокойный друг.

Толстяк поморщился.

— Женщина с отатаральским мечом умеет сражаться. К тому же она была не одна. Поблизости находился тлан-имас.

— Что? — взорвался Муриллио, глаза которого вспыхнули бешенством.

Он попытался поворотить своего мула, но упрямец врос в землю всеми четырьмя копытами. Муриллио колотил его по бокам. Мул мотал головой и не двигался.

— Ты никак спятил, Крюпп? Мы бросили Колля на растерзание этой малазанской фурии и тлан-имасу!

— Дорогой Муриллио, — вкрадчивым голосом ответил ему Крюпп. — Крюпп подумал, что ты понимаешь всю серьезность нашего незамедлительного возвращения в Даруджистан.

Муриллио, забыв про мула, повернулся к Крюппу. Мрачное его лицо не предвещало ничего хорошего.

— А ну-ка выкладывай все начистоту, — потребовал Муриллио.

— Что именно я должен выложить перед тобой? — насторожился Крюпп.

— Ты без конца водишь меня за нос, делаешь какие-то туманные намеки. Если ты что-то знаешь, говори. Иначе мы поворачиваем назад и возвращаемся к Коллю.

Видя, как у толстяка забегали глазки, Муриллио усмехнулся.

— Что, думал обмануть меня? Твои уловки провалились, Крюпп.

Толстяк поднял обе руки ладонями вверх.

— Не знаю, в чью голову пришла мысль вернуть Коллю все, что у него предательски отобрали, но Крюппу остается лишь рукоплескать этому замыслу!

Муриллио разинул рот.

«Клобук накрой этого слизняка! Как он пронюхал?»

Крюпп между тем продолжал:

— Но все ваши благородные устремления меркнут, едва мы вспоминаем о серьезной опасности, нависшей над Крокусом. Более того: если Колль прав и эта девчонка находится в чьей-то власти, опасность вырастает до пугающих размеров. Была ли она единственной охотницей за хрупкой жизнью нашего оболтуса? А вдруг тысячи богов и демонов при первой же возможности оттеснят опоннов и завладеют душой Крокуса? Неужели Муриллио, давний его друг, бросит мальчишку на произвол судьбы? Неужели Муриллио утратил способность здраво рассуждать и пошел на поводу у кошмарных картин, порожденных его воспаленным мозгом?

— Хватит! — рявкнул Муриллио. — Убедил. А теперь закрой рот и едем дальше.

Крюпп кивнул и умолк.

Уже под вечер, когда закатное солнце освещало только западные склоны холмов, а все остальные пространство погружалось в сумрак, Муриллио поравнялся с Крюппом и сердито посмотрел на толстяка. Сумерки уберегли Крюппа от этого взгляда.

— Проклятье! Я говорил, что не собираюсь попадаться на его уловки. И надо же, попался! Только сейчас сообразил.

— Муриллио что-то бормочет? — невинным тоном осведомился Крюпп.

Муриллио потер лоб.

— Заклинания от головной боли. Давай останавливаться на ночлег. Крокус с девчонкой все равно не доберутся до города раньше завтрашнего дня. По дороге мальчишке вряд ли будет грозить опасность. Завтра к вечеру мы его нагоним. Лучше бы, конечно, днем. Так они поехали прямо к Мамоту?

— Крюпп очень на это рассчитывает и не боится признаться, насколько устал. Привал — лучшее, что мы сейчас можем сделать. Муриллио разведет костерок и займется приготовлением ужина, пока Крюпп сосредоточится на жизненно важных размышлениях.

— Вот-вот, — невесело усмехнулся Муриллио. — Крюпп ведь не может размышлять, собирая хворост на костер.


Через пару дней после неожиданной встречи с тистеандием и погружения в недра Драгнипура Паран запоздало сообразил: а ведь Рейк не заподозрил в нем малазанского офицера. Иначе бы тистеандий не оставил его в живых. Капитан словно выпадал из поля зрения его возможных палачей: и тогда, в Крепыше, и сейчас. Аномандер Рейк спас его от гончих и подарил свободу. Было ли все это свидетельством благосклонности опоннов? Скорее всего, да, хотя и без помощи тистеандия тоже не обошлось.

Так, может, и впрямь удача скрывалась внутри его меча? И все эти подарки судьбы знаменовали поворотные моменты в его жизни? Теперь он сошел с имперской дороги. Слишком Долго он шел по этой дороге, вымощенной вероломством и обильно политой кровью. Довольно. Сейчас для него не было более важного дела, чем спасти жизнь людям сержанта Бурдюка. Быть может, даже ценой собственной жизни. Мысль о гибели не пугала Парана.

Он чувствовал, что есть вещи, лежащие за пределами жизни одного человека. Например, справедливость. Она не подчинялась законам людей; возможно, даже боги и богини взирали на нее жадными глазами, не в состоянии до нее дотянуться. Она была подобна солнцу: сияющая, чистая и совершенная. Паран вспомнил рассуждения философов, которых читал, когда учился в Анте. Тогда их мысли казались ему полной нелепицей. Нравственные принципы — утверждали философы — не могут быть относительными и целиком принадлежать миру людей. Философы провозглашали эти принципы непреложным законом всей жизни, ее естественным законом, лежащим вне жестоких инстинктов животного мира или честолюбивых устремлений человечества.

«Очередная погоня за истиной?» — мысленно спросил себя Паран и нахмурился.

Двигаясь по колее, едва заметной в желтой траве, он вспомнил, как однажды заговорил об этом с адъюнктессой Лорной. Сама обстановка, в которой они оказались, располагала к такому разговору. Тогда он впервые и услышал эти слова — «очередная погоня за истиной». Адъюнктесса произнесла их насмешливо-циничным тоном, разом оборвав разговор и отбив у Парана охоту говорить с ней о подобных вещах.

Помнится, его поразило, что эти слова были сказаны, не древней старухой, а его сверстницей. Скорее всего, решил он тогда, Лорна избрала самый простой и легкий путь подражания взглядам и суждениям императрицы Ласэны. Но Ласэна жила на свете дольше Лорны, больше видела и имела право так говорить. Лорна, по мнению Парана, такого права не имела. Цинизм и усталость от мира он считал исключительно привилегией императрицы.

Адъюнктесса лезла из кожи вон, делая себя продолжением Ласэны. Только какой ценой? Однажды Паран увидел ее истинное лицо — тогда, в Итко Кане, когда они пробирались по дороге, усеянной трупами растерзанных солдат. Бледное лицо испуганной девчонки. Капитан уже не помнил, что вернуло ее липу маску адъюнктессы. Возможно, он что-то сказал или тоже ненароком сбросил маску бывалого вояки.

Паран глубоко вздохнул.

«Сожаления, одни сожаления. Упущенные возможности, и после каждой в нас остается все меньше и меньше человеческого; зато мы все глубже и глубже погружаемся в кошмар власти».

Неужели его жизнь уже нельзя повернуть в иную сторону? Как ему сейчас хотелось знать точный ответ на этот вопрос.

С юга на него что-то надвигалось. Паран пока не понимал, что именно, но уже слышал грохот, распространявшийся по земле. Он привстал в стременах, пытаясь получше разглядеть приближавшуюся лавину. Кажется, пыльная буря. Паран развернул лошадь и пустил ее галопом. Проехав не более сотни шагов, он был вынужден остановиться: теперь стена песка и пыли приближалась к нему со всех сторон. Бормоча проклятия, Паран погнал лошадь на вершину ближайшего холма. Ему приходилось видеть пыльные облака и песчаные бури, но они всегда шли с какой-то одной стороны, гонимые ветром. Да и буря ли это? Нет, скорее цокот копыт. Стадо животных? Или конное войско?

Паран съехал вниз и снова осадил лошадь, не зная, что делать. Холм, откуда он спустился, скрылся за пыльной завесой. Гул и грохот нарастал. Паран догадался: на него двигалось стадо бхедринов.

Бхедрины. Он слышал легенды об этих массивных косматых животных. Они кочевали по равнинам громадными стадами в десятки и даже сотни тысяч голов. Не прошло и минуты, как Паран оказался в самой гуще рыжевато-бурых бхедринов. Он не мог ни отъехать в сторону, ни даже спешиться. Оставалось пригнуться к седлу и ждать.

А там что, слева? Детеныш бхедрина или человек в одежде из шкур? Паран повернул голову, и в это время кто-то вцепился в него с другой стороны и начал стаскивать с седла. Паран упал в пыль, успев заметить чьи-то жилистые руки и спутанные черные волосы. Подняв колени, он ударил нападавшего в живот. Тот застонал и упал на бок. Паран вскочил и увидел совсем молодого парня. Парень тоже вскочил и снова бросился на капитана. Парану не оставалось ничего иного, как с силой ударить его по затылку. Потеряв сознание, нападавший распластался на земле.

Воздух разорвали пронзительные крики. Стадо бхедринов расслоилось надвое и освободило проход. К Парану спешили люди в грубых одеждах из шкур. Ривийцы. Заклятые враги империи. Союзники Каладана Бруда и Малиновой гвардии.

Увидев бездыханного соплеменника, двое воинов подбежали к нему и, схватив за руки, куда-то потащили. Топот копыт стих. Стадо остановилось.

Паран увидел еще одного воина, направлявшегося прямо к нему. Запыленное лицо ривийца украшали черные и красные нити; ими были прошиты щеки и пространство вокруг рта. На широких плечах висело подобие плаща из шкуры бхедрина. Подойдя почти вплотную к Парану, ривиец схватился за ножны с мечом. Паран рванул их на себя. Ривиец усмехнулся, отошел на шаг и закричал, призывая своих.

Из-за спин толпящихся бхедринов выскользнули ривийские воины, вооруженные копьями. Некоторые проползали у животных под брюхом. Бхедрины даже не шевелились. Вернулись и те двое воинов. Человек с прошитым лицом что-то сказал одному из них. Воин двинулся к Парану. Капитан не успел шевельнуться, как уже валялся на земле, сбитый с ног ударом в плечо.

Ривиец сидел на нем. Лезвие ножа перерезало тесемки шлема. Ривиец резко сорвал шлем с головы Парана, вырвав и клок волос. Собрав все силы, капитан встал, подняв вместе с собой и противника. Смерти Паран не боялся, но мысль об унизительной гибели была ему ненавистна. Ривиец не выпускал его волосы. Извернувшись, капитан с силой ударил его между ног.

Ривиец взвыл и разжал пальцы. Перед лицом Парана опять мелькнуло лезвие ножа. Капитан пригнулся, левой рукой вцепился ривийцу в запястье и выбил нож. Другой рукой он нанес ривийцу еще один удар в промежность. Противник опять взвыл. Не теряя времени, Паран ударил его локтем в лицо. Металл доспехов чиркнул по коже. Хлынула кровь. Ривиец зашатался и рухнул на землю.

Пущенное копье задело висок Парана. Капитан зашатался, но сумел удержаться на ногах. Второе копье ударило его в бедро. Правая нога онемела. Паран выхватил меч из ножен, однако новый удар едва не выбил у него оружие. Он все же сумел вскинуть меч. Последовал еще один удар. Боль, пыль и пот почти ослепили Парана. Обхватив эфес меча обеими руками, капитан опустил лезвие вниз, ощупью заняв оборонительную позицию. Третий удар по лезвию отозвался резкой болью в пальцах, но капитан и на этот раз не выпустил оружие из рук.

Его удивила неожиданная тишина. Моргая, чтобы сбить с глаз капли пота, Паран поднял голову и огляделся.

Ривийцы окружили его плотным кольцом. В темных, широко раскрытых глазах кочевников застыло неподдельное изумление. Не понимая, что же могло их так удивить, Паран еще раз огляделся по сторонам, затем перевел взгляд на свой меч и… тоже застыл.

На лезвии, будто листья, застыли три помятых железных наконечника копий. Древки обломились, оставив лишь изуродованные щепки, торчавшие с другой стороны наконечников.

Капитан посмотрел на свою ногу. Пущенное копье пробило ему сапог и должно было бы пробить ступню и кость. Однако произошло нечто странное: наконечник копья согнулся и ударил плашмя. Вокруг ноги валялись остатки древка. Паран посмотрел на бедро, куда тоже ударило ривийское копье, но и там не увидел раны. Удар приняли на себя ножны меча.

Ривиец, которому Паран располосовал лицо, лежал совсем близко, не подавая никаких признаков жизни. Капитан увидел, что ривийцы не покусились на обеих его лошадей и не тронули поклажу.

Круг кочевников расступился, пропуская вперед ребенка… Девочке было не больше пяти лет. Воины глядели на нее с каким-то благоговением и даже страхом, торопясь дать ей пройти. Всю одежду ребенка составлял балахон из шкуры антилопы, подвязанный веревкой. Девочка шла босиком.

Капитан едва не задохнулся. В походке ребенка было что-то до боли знакомое. И глаза под тяжелыми веками. Парану стало не по себе.

Подойдя к Парану, маленькая ривийка остановилась. Ее круглое личико сделалось задумчивым. Она протянула к капитану руку, но тут же снова опустила.

«Дитя, неужели я тебя знаю?» — молчаливо вопрошал Па-ран.

Вглядываясь в лицо девочки, он не заметил старуху. Та встала за нею, опустив ей на плечо свою морщинистую руку. Старуха вперилась глазами в капитана. Девочка заговорила с ней на певучем ривийском языке. Паран ожидал услышать звонкий детский голос, однако голос этой девочки был на удивление низким и взрослым. Старуха молча скрестила на груди руки. Девочка снова обратилась к ней. Паран не понимал слов, но чувствовалось: ребенок на чем-то настаивал.

— Пять наших копий посчитали тебя врагом, — сказала старуха на языке дару. — Пять копий ошиблись.

— Но у вас больше копий, — ответил ей Паран.

— Ты прав. И богам, что благоволят тебе, у нас никто не поклоняется.

— Так расправьтесь со мной, — сердито бросил старухе Паран. — Я устал от этой игры.

Девочка опять заговорила со старухой. Теперь она не просто настаивала, а повелевала. Старуха удивленно смотрела на нее. Девочка продолжала; скорее всего, она что-то рассказывала или объясняла старухе. Выслушав ребенка, ривийка перевела свои темные, блестящие глаза на капитана.

— Ты малазанец. Между малазанцами и нами существует вражда. Ты тоже считаешь нас врагами? Говори правду. Ложь я сразу распознаю.

— По происхождению я малазанец. Но я не считаю ривийцев своими врагами. Я предпочел бы вообще не иметь врагов.

— У этого ребенка есть для тебя утешительные слова, — моргая, сказала ему старуха.

— Зачем они мне?

— Чтобы жить дальше.

Паран не верил своим ушам.

— Какие слова могут быть у этой девочки? Я ее впервые вижу.

— Она тоже видит тебя впервые. Но вы знаете друг друга.

— Быть такого не может!

Глаза старухи сделались суровыми.

— Так ты готов выслушать эти слова? Она предлагает тебе дар. Ты его примешь или швырнешь ей в лицо?

— Я никого не хочу оскорбить. Если у этой девочки есть что мне сказать, я готов выслушать ее слова.

— Она говорит, чтобы ты не горевал. Женщина, которую ты знаешь, не прошла через ворота Смерти. Она ушла в далекие земли, туда, куда не добраться душам смертных. Но теперь она вернулась. Будь терпеливым, воин. Вы обязательно встретитесь. Так обещает этот ребенок.

У Парана заколотилось сердце.

— Про какую женщину она говорит?

— Про ту, которую ты считал погибшей.

Паран вновь посмотрел на маленькую ривийку… Знакомые черты лица… Этот удар был сильнее всех, полученных им сегодня. Парану казалось, что он сейчас упадет.

— Быть того не может, — прошептал он.

Девочка исчезла в клубящемся облаке пыли.

— Постой!

Вслед за его криком раздался другой. Стадо бхедринов встрепенулось и пустилось дальше. Паран уже не видел ни старухи, ни воинов — только спины бегущих животных. Он хотел было догнать девочку, но понимал, что бхедрины затопчут его насмерть.

— Постой! — снова крикнул капитан, но его крик потонул в грохоте копыт.

Дырявый Парус!


Парану пришлось ждать едва ли не целый час, пока последние бхедрины пробежали мимо него, унося с собой пыльное облако. Капитан следил глазами, как оно удаляется на север, постепенно скрываясь за холмами.

Он забрался в седло и поехал дальше, к Гадробийским холмам, видневшимся на юге.

«Что же ты наделала, Дырявый Парус? — Капитан вспомнил, что Тук видел цепочку маленьких следов, уходящих от почерневшей колонны — спекшихся останков колдуньи и Беллурдана. — Клобук тебя накрой, Парус! Неужели ты задумала все это еще в Крепыше? И почему заново родилась среди ривийцев? Когда же ты успела так вырасти? И кто ты теперь? Смертный человек? Но зачем, для чего ты выбрала племя кочевников? И какой ты предстанешь, когда мы увидимся снова?»

Капитан подумал о громадном стаде бхедринов. Ривийцы гнали его на север. Большое стадо. Мяса бхедринов вполне хватило бы, чтобы накормить… армию на марше. Паран хлопнул себя по лбу: армия Каладана Бруда движется в сторону Крепыша. Едва ли Дуджек готов к новому сражению. Однорукий, поди, и не знает о грозящей беде.

Паран прикинул время. До захода солнца оставалось еще часа два. За Гадробийскими холмами скрывалось Лазурное озеро и Даруджистан. А в Даруджистане — взвод сержанта Бурдюка.

«А во взводе — повзрослевшая девчонка. Почти три года я разыскивал эту девчонку, одержимую властью бога. Но враг ли она мне теперь? — Капитан не стал доискиваться ответа на свой мысленный вопрос. — Боги милосердные, ну и путешествие! А я-то думал, что проеду по Ривийской равнине тихо и спокойно, не привлекая ничьего внимания. Дурацкая мысль. У философов столько понаписано о стечении обстоятельств. Похоже, я — живое стечение обстоятельств; как магнит притягиваю к себе Властителей. Причем на их же беду. Хоть я и немилосердно обошелся с одним из Шутов, они помогли моему мечу одолеть пять ривийских копий и не погибнуть от рук кочевников. Чем это объяснить? Может, тем, что я больше не играю ни в чьи игры? Я перестал быть орудием адъюнктессы и слугой империи. Я сказал старухе-ривийке, что вообще предпочел бы не иметь врагов. Я не солгал. Так оно и есть. Мне больше не нужны враги… Ты, Ганоэс Паран, — вечная загадка. Даже для себя».


Паран пустил лошадь вверх по склону. Достигнув вершины, он вынужден был сильно натянуть поводья. Лошадь выпучила глаза и, гневно фыркая, замотала головой. Однако Парану сейчас было не до ее жалоб. Рука потянулась к ножнам, вытащив меч.

На вершине горел костерок. Возле огня сидел человек в тяжелом боевом облачении. Рядом пасся хромой мул. Завидев Парана, человек с кряхтением стал подниматься на ноги. В руке он держал короткий меч.

Паран огляделся. Все говорило о том, что воин здесь один. Подъехав поближе, капитан остановил лошадь.

— Сражаться мне затруднительно, но если ты настаиваешь, я готов, — сказал человек на языке дару.

Паран мысленно поблагодарил адъюнктессу. Когда-то она потребовала, чтобы он прошел тщательную и всестороннюю выучку. На языке дару он говорил столь же свободно, как и на родном малазанском.

— Я ни на чем не настаиваю, — ответил Паран. — Мне надоели сражения.

Наклонившись в седле, он кивком головы указал на мула.

— А это твой боевой мул?

Человек громко расхохотался.

— Ему нравится так думать. Давай, путник, спешивайся. Если ты голоден, у меня есть чем тебя угостить.

Капитан слез с лошади и сел у огня.

— Меня зовут Паран.

Человек вернулся на свое место по другую сторону костра.

— А я — Колль, — представился он, вытягивая перевязанную ногу. — С севера едешь?

— Да. Сначала потерся в Генабарисе. Потом в Крепыше.

Колль насторожился.

— Видом ты похож на наемника. Правда, не солдата, а офицера. Я слышал, в Крепыше жарко было. Тебя, часом, не подпалило?

— Я прибыл туда позже. Видел только завалы и груды трупов. Думаю, очевидцы мне не врали. — Помешкав, Паран добавил: — В Крепыше ходили слухи, что Дитя Луны улетело в Даруджистан.

Колль что-то пробурчал и подбросил хвороста в костер.

— Так оно и есть.

Он махнул рукой на помятый котелок.

— Там жаркое. Давай, не стесняйся.

Только сейчас Паран понял, что и впрямь голоден. Он снял с углей котелок, взял предложенную Коллем деревянную ложку и стал есть. Отправляя себе в рот куски жаркого, Паран думал: не спросить ли у Колля про раненую ногу? Потом вспомнил, чему его учили «когти». Если выдаешь себя за воина, так играй эту роль, не навлекая подозрений. Никто не спрашивает об очевидных вещах. Смотри, не пялясь, и говори о разных пустяках. Все важное рано или поздно всплывет само. Солдаты никуда не торопятся. Им свойственно терпение. И безразличие тоже. Так ли уж важно, кто и при каких обстоятельствах ранил этого человека? А потому Паран спокойно доедал жаркое. Колль молча ждал, вороша костер. Кроме хвороста капитан заметил и несколько поленьев. Откуда взялись на холмах дрова — тоже не повод для расспросов. Взялись, и все тут.

Закончив трапезу, Паран как можно чище вытер ложку рукавом и вернул Коллю (воды поблизости не было). Потом сел, подавляя отрыжку.

— В Даруджистан путь держишь? — нарушил молчание Колль.

— Да. А ты?

— И мне туда же. Через день-другой смогу выехать. Правда, мне как-то не очень улыбается появиться в городе верхом на муле.

— Солнце почти село, — сказал Паран. — Не возражаешь, если я заночую вместе с тобой?

— Ни в коем случае. Оставайся.

Капитан встал и пошел стреножить лошадей. Он решил задержаться на день, чтобы дать Коллю окрепнуть. Приехав в Даруджистан вместе с Коллем, он вызовет меньше подозрений. Так будет легче найти место для ночлега. Возможно, он даже сумеет получить кое-какие полезные сведения. Время, конечно, дорого, но все внутри подсказывало Парану, что задержаться стоит.

Лошадей он привязал рядом с мулом, а снятое седло перенес к огню.

— Я вот о чем подумал, — начал Паран, опираясь спиной о седло. — Поеду-ка я с тобой. Вместо этого мула ты возьмешь мою вьючную лошадь.

У Колля забегали глаза.

— Щедрое предложение.

Заметив его настороженность, Паран улыбнулся.

— Не такое уж и щедрое. Моим лошадкам тоже не помешает целый день отдыха. К тому же я никогда не был в Даруджистане. В обмен на мою так называемую щедрость я намерен забросать тебя вопросами, пока мы едем. Потом ты вернешь мне лошадь и сможешь забыть о моем существовании.

— Паран, должен предупредить тебя сразу: я не ахти какой любитель разговоров.

— Я все-таки рискну.

Колль задумался.

— Клобук тебя побери, наемник! Было бы глупо отвергнуть твое предложение. В общем-то, ты мне не кажешься слишком уж прилипчивым. Я не знаю, Паран, кто ты на самом деле и что тебе надо в Даруджистане. Не хочешь рассказывать — твое дело. Но у меня тоже будут к тебе вопросы. А скажешь ли ты правду или соврешь — тебе решать.

— Думаю, мы с тобой где-то в одинаковом положении, — ответил Паран. — Хочешь знать, кто я на самом деле? Так вот, Колль, я дезертировал из малазанской армии в чине капитана. И в «когтях» я тоже успел побывать. Думаю, там-то все мои беды и начались. Вот такое начало.

«Начало такое. Но те, кто сближается со мной, обычно заканчивают смертью».

Некоторое время Колль молчал, глядя то на огонь, то на неожиданного собеседника. Затем он надул щеки и шумно выпустил из легких воздух.

— Когда говоришь незнакомцу правду, этим ты всегда бросаешь ему вызов.

Он опять замолчал. Упершись локтями в землю, Колль поднял голову и глядел на ранние звезды.

— Я из знатного рода, имеющего долгую и славную историю. Я был единственным сыном и, стало быть, единственным наследником. Как водится в кругах знати, мне заранее выбрали невесту, на которой я вскоре должен был жениться. Однако я полюбил другую женщину, хищную и честолюбивую. Правда, тогда я был слеп и не видел всех мерзостей ее характера.

Колль криво усмехнулся.

— Сказать по правде, она была шлюхой. Но если большинство встречавшихся мне шлюх были достаточно простодушны и даже, как ни странно, чисты душой, у этой душа представляла собой узловатую веревку. Можешь считать, что я встретил красивую, но чрезвычайно ядовитую змею.

Колль провел рукой по лицу.

— Я наплевал на все обязательства и обещания. Намеченный брак расстроился. Я женился на Асталь — так звали эту шлюху. Правда, потом она сменила себе имя. Но эта женитьба доконала и свела в могилу моего отца.

Он вдруг хрипло рассмеялся.

— Старик оказался прав. Наше счастье быстро кончилось. Уж не знаю, скольких людей эта шлюха уложила к себе в постель, чтобы купить их влияние; не знаю, как они все провернули, но дело было сделано. Однажды я проснулся и узнал, что лишился титула и даже честного имени. Усадьба и деньги теперь принадлежали моей, с позволения сказать, женушке. Ей принадлежало все. Надобность во мне отпала, и меня попросту вышвырнули за ворота.

Колль взял пару поленьев и кинул их в костер. Обрадованное пламя обступило их со всех сторон. Паран молчал. Он чувствовал, что Колль рассказал ему только часть своей горестной истории и теперь сражается с нахлынувшими чувствами, мешавшими говорить.

— Но это, Паран, было еще не самое худшее предательство, — наконец сказал Колль, подняв глаза на капитана. — Худшее совершил я сам, когда ушел от борьбы. Я ведь мог оспорить ее притязания и все вернуть.

Он плотно сжал губы. Можно было только догадываться, какая буря бушевала сейчас в душе этого человека. Совладав с собой, Колль продолжал ровным, безжизненным голосом:

— Люди, которых я знал с детства, начали меня сторониться. Для даруджистанской знати я умер. На улице они делали вид, будто не знают меня. Я заговаривал с ними — они не слушали и спешно уходили. Напрасно я простаивал у оград их домов, пытаясь их дозваться. Я стал мертвецом, Паран. Она добилась даже того, что в городской летописи против моего имени написали: «Умер». И я согласился с этим. Я умер для них. Ушел. Исчез. Одно дело, когда тебя предают те, кого ты считал друзьями. И совсем другое, когда ты предаешь собственную жизнь. Вот так-то, Паран.

Капитан прищурился, глядя в темноту, где дремали холмы.

— Мне знакомы игры знати, — сказал он. — Они везде одинаковы. Как и ты, Колль, я родился в знатной семье. Но прежний император ненавидел знать и указывал нам место где только мог, пока мы и в самом деле не стали похожими на испуганных, забитых собак. И забитость длилась годами. Императору требовалась безраздельная власть, а знать ему мешала… Да, Колль, у знати есть длинные родословные, есть гордость, а есть пустая спесь. Она-то и не позволяла нам усваивать уроки жизни. Когда я оглядываюсь на свою жизнь — на все эти интриги, заигрывание с императорской властью, стремление подставить ножку другим и таким образом возвыситься самому… получается, я и не знал настоящей жизни.

Паран опять повернулся к огню.

— С тех пор как я выскользнул из узды Малазанской империи и навсегда обрубил концы сомнительных привилегий, которыми так кичилась наша знать, я еще никогда не ощущал себя столь живым. Я понимаю: прежде я ловил лишь бледные отблески жизни, принимал их за настоящую жизнь. Может, мы оба ощущаем эту правду и нам страшно посмотреть ей в лицо?

Колль хмыкнул.

— Я не настолько смел, как тебе могло показаться, Паран. Ты в своих раздумьях зашел гораздо дальше моего. Если я тебя верно понял, ты вот сейчас сидишь, глядишь на меня и пытаешься убедить старый пень, именуемый Коллем, что он живет настоящей жизнью. Такой, какой не знал в своем богатом доме, полном слуг. Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ту жизнь и жизнью-то назвать было нельзя. Ты так считаешь?

— Я почти ничего не знаю о твоей жизни, Колль, и поостерегусь делать поспешные выводы.

Колль поморщился и запустил руку в свои редеющие волосы.

— Вся закавыка в том, Паран, что я хочу вернуться в ту жизнь. Я хочу вернуть отнятое у меня.

Паран вдруг расхохотался и продолжал смеяться, пока у него не заболел живот. Вначале Колль просто наблюдал за ним. Потом из его груди вырвался сдавленный, но громкий смешок. Схватив несколько прутьев из вязанки хвороста, Колль принялся один за другим бросать их в огонь.

— Клобук тебя накрой, Паран, — сказал Колль, в уголках глаз которого появились веселые морщинки. — Ты шмякнул меня, будто молния, посланная богами. Но мне нравятся твои слова. Нравятся даже больше, чем ты можешь себе представить.

Паран вытер слезящиеся от смеха глаза.

— Видел бы нас кто-нибудь со стороны. Один боевой мул, поучающий другого!

— Так оно и есть, Паран. Я советую тебе сунуть руку в мой походный мешок. Там ты найдешь кувшин молодого вина. Всего неделю, как тот виноград давили.

Капитан встал.

— И за что будем пить?

— За бегство из времени.


ГЛАВА 15 | Сады Луны | КНИГА ШЕСТАЯ Город голубого огня