home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 5

И если этот человек тебя во сне увидит

качающимся в тишине

угрюмой ночи

под деревом,

где тень твоя

плащом накрыла узловатую веревку;

пройдет он, воздух всколыхнув,

а тот твоих заиндевелых ног коснется

и их согнет, создав подобье бега…

Домыслы ветра. Рыбак (даты жизни неизвестны)

907 год Третьего тысячелетия

Год Пяти Клыков, сезон Фандри

Две тысячи лет со дня основания города Даруджистана


Одному невысокому и весьма толстому человеку снилось, что он вышел из Даруджистана через Воловьи ворота и двинулся навстречу закатному солнцу. Он торопился, и от этого полы его поношенного красного плаща раздувались, точно паруса. Далеко ли ему идти — человек не знал, но у него уже разболелись ноги.

В мире было полно разных бед. Когда их скапливалось слишком много, они сливались в одну большую беду. Иногда спящего человека одолевала совесть, и тогда заботы мира казались ему выше собственных. К счастью, набеги совести были достаточно редкими и сейчас она его не беспокоила.

— Увы, из-под дрожащих колен этого сна вырастают ноги с множеством пальцев, и каждый палец означает то или иное возможное последствие, — вздохнул человек. — И всегда один и тот же сон.

Так оно и было. Как и в прошлый раз, солнце медленно скрывалось за вершиной дальнего холма; медный диск светила тонул в легкой дымке. Зудящие ноги несли толстого человека по грязной улочке Трущобника, как называли эту бедную и убогую часть Даруджистана. Покосившиеся домишки и лачуги торчали по обе стороны, словно кривые зубы. Старики в засаленных лохмотьях (почему-то все они были желтого цвета) сидели у жаровен, на которых готовилась их нехитрая еда. Завидев толстого человека, они замолкали. Возле колодца с мутной водой собрались такие же неопрятные женщины. Каждая держала за шкирку орущего кота и монотонно окунала в воду. Ритуал этот совершался по привычке, смысл его был давно забыт.

Человек миновал мост через реку Майтен, прошел через скопище хлевов и загонов, именуемое Овчарней, и оказался на открытой дороге, окаймленной с обеих сторон виноградниками. Здесь он ненадолго остановился, подумав о замечательном вине, которое выжмут из мясистых виноградин. Однако сон велел ему двигаться дальше.

Человек ковылял по дороге, но разум его был свободен, как птица. Разум выпорхнул из обреченного города, унесся под самую высь вечерних небес. Разум толстого человека имел обыкновение ускользать из всего, что человек знал и кем он был сам.

У кого-то природные дарования проявлялись в умении бросать кости и по их узорам читать будущее. Кому-то были доступны предсказания Фатида, называемого также колодой Драконов. Крюппу (так звали толстенького человека) не требовались внешние атрибуты. Умение видеть грядущие события таилось в его голове, как бы он ни старался утверждать обратное. Пророчества стучали в стенки его черепной коробки, и эхо отдавалось по всем костям.

— Конечно же, это всего-навсего сон, — пробормотал толстый человек. — Быть может, Крюппу кажется, что на сей раз он и впрямь выскользнул из времени. Но ведь Крюпп отнюдь не дурак. Никто не осмелился бы назвать его дураком. Толстым, ленивым и неряшливым — да, склонным к излишествам — возможно, способным опрокинуть миску с горячим супом себе на колени — не стану спорить. Но только не дураком. Нынче такие времена, когда мудрым людям надобно выбирать. Ну разве не мудрость — прийти к выводу, что жизни других людей не столь важны, как твоя собственная? Естественно, это очень мудрый вывод. Да, Крюпп — человек мудрый.

Он остановился, чтобы перевести дух. Пока он шел, ни солнце, ни холмы так и не стали ближе. В снах всегда торопишься, как ребенок спешит поскорее стать взрослым. Опасная штука — спешка. Но при чем тут детство или юность? Разве Крюппа можно назвать юным?

— Нет, мудрого Крюппа никто не назовет зеленым юнцом!

Парящий разум немного позабавлялся со словом «юный», придумывая разные каламбуры, однако уставшие и натертые ноги властно заявляли о себе. Наверняка уже и мозоли появились. Ноги взывали к нему, умоляя погрузить их в лохань с теплой водой и смазать целебной мазью. К ним присоединились и кости. О боги! Прямо траурная песнь, плач отчаяния!

— А ну прекратите скулить! Представьте себя легкими крыльями, несущими меня к солнцу, — сказал ногам Крюпп. — Интересно, далеко ли еще до солнца? Оно сразу за холмом — Крюпп это знает наверняка. И добраться туда — сущий пустяк. Крюпп это знает, как знает о существовании непрестанно вращающейся монеты… Но при чем тут монеты? Крюпп не говорил ни о каких монетах!

В его сне повеяло северным ветерком. Запахло дождем. Крюпп начал торопливо застегивать пуговицы своего видавшего виды плаща. Две последних застегиваться не желали. Крюпп подобрал живот, но все равно сумел справиться лишь с одной пуговицей.

— Даже во сне зачем-то нужно напоминать мне о моем животе! — простонал он.

Он понюхал ветер и заморгал.

— Дождь? Но ведь год едва начался! Или это весенний Дождь? Крюпп никогда не забивал себе голову столь ничтожными пустяками. Наверное, мои ноздри просто учуяли запах озерной воды. Одним вопросом меньше.

Крюпп сощурился и поглядел на Лазурное озеро, над которым клубились темные тучи.

— Что же, прикажете Крюппу бежать? А как его гордость? Его достоинство? Они неоднократно являли себя в снах Крюппа. Но неужто впереди нет никакого пристанища? Как жестоко. У Крюппа подкашиваются ноги, кровоточат ступни. У него устало все тело! Погодите, а что там виднеется?

Впереди, возле перекрестка дорог, на пологом холме стоял дом. Сквозь щели в ставнях поблескивали зажженные свечи. Крюпп улыбнулся.

— А вот и таверна. Или трактир? Думаю, все-таки трактир, ибо таверны существуют внутри городов, а придорожные заведения будет правильнее именовать трактирами. Чем дальше странствуешь, тем острее сознаешь потребность отдохнуть. Утомленному путнику просто необходимо временное пристанище. А Крюпп, бедняга, прошел несколько лиг подряд, что сказалось не только на его ногах, но и на желудке.

На перекрестке росло большое дерево с крепкими ветвями, полностью лишенными листьев. С одной из веток свисало подобие рогожного куля, раскачивающегося от ветра. Крюпп едва взглянул на рогожный куль и начал подниматься по пологому холму.

— Неудачно выбранное место — если хотите знать мнение Крюппа. Пристанища для усталых и запыленных путников нельзя строить на вершинах холмов. Мало того что проклянешь все на свете, пока туда поднимаешься. Тебя подстерегает печальное открытие: оказывается, трактир находится совсем не так близко, как тебе казалось. Я обязательно скажу об этом хозяину. За мои мудрые слова он просто обязан увлажнить мое горло сладким элем, напитать мой желудок сочными кусками мяса с вареным ямсом и наложить повязки на мои страдающие ноги. Тогда Крюпп поделится с ним своими мудрыми мыслями насчет правильного местоположения трактира относительно дороги.

Вскоре Крюпп убедился, что монолог забирает у него нужные для подъема силы, и был вынужден замолчать. Когда же он добрался до двери трактира, то даже не стал оглядывать заведение, а просто толкнул обшарпанную дверь. Жалобно заскрипели ржавые петли. Крюпп ввалился внутрь и отряхнул дорожную пыль, запорошившую рукава плаща.

— Эй, почтенный! — крикнул он. — Кружку пенистого эля для…

Вместо трактирщика он увидел угрюмые лица, повернувшиеся на звук его голоса.

— Полагаю, дела здесь идут неважно, — пробормотал Крюпп.

Наверное, лет сто назад в этом доме и впрямь помещался трактир.

— Того и гляди, дождь пойдет, — сказал Крюпп, обращаясь к полудюжине бродяг, сидевших на земляном полу вокруг толстой сальной свечи.

Один из бродяг кивнул ему.

— Расскажи нам, бедолага, что привело тебя сюда. — Еще одним кивком он указал на грязный соломенный матрас — Устраивайся поудобнее и добро пожаловать в нашу компанию.

— Крюпп польщен этим приглашением, господин. — Толстяк наклонил голову и шагнул вперед. — Только, пожалуйста, не думайте, будто он явился в столь благородное общество с пустыми руками.

Кряхтя от натуги, Крюпп уселся, скрестив ноги, и обратился к заговорившему с ним.

— Крюпп готов преломить хлеб со всеми.

С этими словами он извлек из недр плаща небольшой ржаной каравай. В другой руке у него блеснул хлебный нож.

— Человека, столь щедро приглашенного в ваш круг, зовут Крюппом. Теперь и вы знаете это имя. Крюпп обитает в блистательном Даруджистане, что подобен загадочной жемчужине, сияющей на груди Генабакиса. Или спелой виноградине, дожидающейся, когда ее сорвут с лозы.

Все из того же плаща он извлек кусок козьего сыра и лучезарно улыбнулся хмурым бродягам.

— А сейчас Крюпп пребывает в сновидении.

— Выходит, что так, — отозвался бродяга, взявший на себя роль его собеседника. — Нам всегда приятно оказаться в твоем присутствии, Крюпп из Даруджистана. Не менее приятно нам узнать, что страсть к путешествиям не исчезает в тебе.

Крюпп стал резать каравай на ломти.

— Крюпп всегда считал вас просто частью себя. Так сказать, полудюжиной голодов среди множества других. Но что вы сами намерены требовать от своего хозяина? Разумеется, чтобы он повернулся спиной к своему сну и прекратил путешествия. Еще бы: собственный череп — слишком драгоценное место, чтобы позволить там владычествовать обману. Однако Крюпп спешит заверить вас: долгий опыт убедил его, что весь обман рождается в мозгу, где и получает нежную заботу, а добродетели тем временем мучаются от голода.

Собеседник взял протянутый ему ломоть хлеба и улыбнулся.

— В таком случае мы, возможно, и есть твои добродетели.

Крюпп сосредоточенно рассматривал кусок сыра, который держал перед носом.

— Эта мысль еще не забредала в голову Крюппа, а сейчас забрела и смешалась с результатами молчаливого наблюдения за плесенью на сыре. Но, увы, я боюсь потерять нить нашего разговора. И разве, коль речь заходит о куске сыра, нищие могут выбирать? Вы вернулись, и Крюпп знает причину вашего возвращения, которую он только что объяснил с восхитительным красноречием.

— А монета вращается, Крюпп. Вращается безостановочно.

Лицо собеседника было серьезным. Крюпп вздохнул. Он подал кусок козьего сыра тому, кто сидел справа от него.

— Крюпп слышит этот звук, — нехотя сознался он. — Крюпп не может его не слышать. Этот неумолчный звон в его голове, это нескончаемое пение. И касательно всего, что Крюпп видел, касательно всех его догадок на предмет будущего, он был я остается Крюппом — человеком, осмелившимся вторгнуться в игру богов.

— В таком случае мы — твои сомнения, — ответил ему собеседник. — Ты никогда не боялся своих сомнений и не загораживался от них. Но даже мы стараемся заставить тебя вернуться назад и требуем: обрати свой взор к происходящему в Даруджистане, подумай о жизни твоих многочисленных друзей и в особенности — о жизни одного юного оболтуса, которому вращающаяся монета должна упасть прямо под ноги.

— Знаю. Это случится сегодня ночью, — сказал Крюпп.

Бродяги молча кивнули, поскольку их рты были заняты хлебом и сыром.

— Надлежит ли Крюппу принять вызов? И кто, в конце концов, боги, как не жертвы высшего уровня совершенства?

Крюпп улыбнулся, поднял руки и пошевелил растопыренными пальцами.

— Достоин ли вызов Крюппа, чья ловкость рук сопоставима лишь с изворотливостью его ума? Боги — совершенные жертвы самоуверенности, вечно ослепленные надменностью и тщеславием. Они свято убеждены в собственной неуязвимости. Ну разве не чудо, что с ними до сих пор ничего не случалось?

Собеседник Крюппа кивнул. Набив рот сыром, он сказал:

— В таком случае мы твои дарования, причем напрасно растрачиваемые.

— Возможно, — согласился Крюпп. — Странно, что почему-то лишь один из вас удостаивает меня разговором.

Собеседник дожевал сыр и громко рассмеялся. Пламя свечи заплясало в его глазах.

— Видишь ли, Крюпп, остальные еще не получили права голоса. Они ждут хозяйского позволения.

— Ну и ну, — вздохнул Крюпп, готовясь встать. — Крюпп переполнен неожиданностями.

— Так ты возвращаешься в Даруджистан? — спросил его собеседник.

— Непременно, — ответил Крюпп, со вздохами и стонами поднимаясь на ноги. — Крюпп и не собирался покидать Даруджистан. Он просто отправился подышать свежим ночным воздухом, который здесь гораздо чище, нежели внутри древних городских стен. Вы согласны? Крюпп нуждается в упражнениях, дабы отточить свои удивительные дарования. Например, умение ходить во сне. Этой ночью, — продолжал он, засовывая пальцы за ремень, — монета упадет. Крюпп должен оказаться в самой гуще событий. Он возвращается в свою постель, ибо впереди еще целая ночь.

Он оглядел бродяг. Из лица заметно порозовели. Крюпп удовлетворенно вздохнул.

— На прощание Крюпп заявляет, что был рад повидать вас, господа. Но в следующий раз давайте встретимся в более приветливом заведении и не на вершине холма. Согласны?

Собеседник улыбнулся.

— Ах, Крюпп, дарования и добродетели достигаются не без усилий, и не без усилий ты победишь сомнения. Да и голод будет постоянно представать перед тобой во множестве лиц.

Крюпп оглядел говорившего.

— Вы еще не знаете, насколько Крюпп умен, — пробормотал он.

Он покинул обветшалый дом, закрыв за собой скрипучую дверь. Крюпп двинулся в обратный путь. На перекрестке он остановился напротив рогожного куля, свисавшего с ветки дерева. Куль все так же покачивался на ветру. Крюпп стиснул кулаки, упер их в бока и присмотрелся.

— Я знаю, кто ты, — весело произнес Крюпп. — Ты — последняя, завершающая часть сна Крюппа, видевшего множество разных лиц. Ты — настоящее лицо Крюппа. Во всяком случае, ты так утверждаешь. Ты — смирение, но всем известно, что смирению нет места в жизни Крюппа. Запомни это и оставайся здесь.

С этими словами Крюпп переместил свой взгляд туда, где над громадным городом расстилалось зелено-голубое зарево.

— Даруджистан, драгоценнейший камень Генабакиса, ты являешься домом для Крюппа. И таковым ты и останешься, — добавил толстый человек, пускаясь в обратный путь.


Если смотреть со стороны гавани вверх, на малые ярусы кварталов Гадроби и Дару, а потом поднять глаза к самой верхней части города, где располагались храмы, особняки знати и Столп Власти — холм, на котором стояло здание Городского совета, — если окинуть взглядом всю панораму Даруджистана, обязательно увидишь великое множество крыш. Плоских, арочных, закругленных. Среди них поднимались шпили и башенки. Казалось, крыши являлись в этом городе вторыми улицами. Из-за них на большинстве настоящих улиц (исключение составляли лишь главные, в центральной части города) почти никогда не было солнца.

Вечер и ночь несколько выправляли эту особенность Даруджистана, однако и здесь главные улицы имели преимущество. На них горели фонари. Каждый представлял собой полый металлический стержень, покрытый изрядным слоем копоти. Сверху стержень оканчивался особой горелкой, сделанной из пористого камня. Такое странное устройство даруджистанских фонарей было вызвано тем, что в них горел не пропитанный маслом фитиль, а… природный газ, дававший шары голубоватого или зеленоватого света. Газ поступал к фонарям по старинным медным трубам. Малые трубы смыкались с большими, ведущими глубоко под землю, к скважинам, откуда газ столетиями исправно поступал наверх. Каждый фонарь имел медный кран, чтобы газ понапрасну не горел днем. Фонари и трубы находились в ведении гильдии городских фонарщиков, называемых «серолицыми». Когда эти молчаливые мужчины и женщины двигались по улицам, они были больше похожи на призраков, чем на живых людей.

Девятьсот лет подряд газ освещал ту часть Даруджистана, где жили богачи и люди со средним достатком. Случалось, где-то разрывало трубы; иногда из-за пожара в каком-то доме газовые факелы вырывались на сотни футов вверх. Однако «серолицые» молчаливо и сосредоточенно усмиряли невидимого дракона, вновь набрасывая на него свои цепи.

В любое время года главные улицы города были залиты ярким светом. Газ освещал торговые заведения и городские рынки. Что же до остальных двадцати тысяч улиц и улочек Даруджистана (по иным можно было проехать лишь в двуколке), они с наступлением темноты довольствовались светом луны и звезд. Кого из горожан это не устраивало, тот брал с собой факел, а солдаты городской стражи ходили с масляными фонарями.

Днем на городских крышах, раскаляемых солнцем и продуваемых ветрами, сушилось разноцветное белье. К вечеру белье снимали. Под лунным светом опустевшие бельевые веревки отбрасывали на крыши причудливые лабиринты теней.

Поздним вечером некто осторожно пробирался между рядами пеньковых веревок, и его тень скользила по плиткам, которыми были выложены крыши. Над головой, в ореоле жидких облаков, плавал лунный серп, похожий на кривую саблю. Одежда этого человека была густо покрыта копотью, чтобы не слишком выделяться из темноты. Вдобавок она не стесняла движений. Его лицо скрывала черная тряпка с прорезями для глаз, которые внимательно оглядывали соседние крыши. Грудь крест-накрест перепоясывал особый ремень из черной кожи с множеством карманов и петелек. Там находилось все, что требовалось человеку для его ремесла: мотки медной проволоки, надфили, три пилки, завернутые в промасленные тряпки, кусок камеди, кусок свечного сала и рыбачья леска. Слева помещался нож с тонким лезвием и второй нож, метательный. Оба ножа по самые рукоятки были засунуты в кожаные ножны.

Воришка смазал носки своих мокасин смолой, поэтому двигался он крайне осторожно, оберегая полудюймовые липкие полоски от соприкосновения с крышей. Добравшись до ее края, он заглянул вниз. Там, на расстоянии трех этажей от крыши, находился садик. Его тускло освещали четыре газовых фонаря, расставленные по углам дворика, в центре которого журчал фонтан. Вода стекала по нескольким террасам в неглубокий бассейн. Возле фонтана на скамейке сидел караульный, зажав между ног копье.

Особняк Дарле пользовался особым вниманием среди даруджистанской знати: младшая дочь городского сановника вошла в возраст невесты. От богатых женихов не было отбоя. Они дарили девушке драгоценности и изящные безделушки, нынче украшавшие ее спальню.

Но то, что волновало знать и служило предметом нескончаемых разговоров, мало трогало простых горожан. Однако и среди них находились те, кто жадно ловил каждый слух и сплетню, стремясь ненароком выведать как можно больше подробностей. Одним из таких был юный вор Крокус по прозвищу Шалунишка.

Крокус глядел на спящего караульного из личной стражи сановника Дарле и тщательно обдумывал свои последующие действия. Главное — узнать, какая из многочисленных комнат особняка была спальней девушки. Он не слишком любил действовать наугад, но и размышлениями тоже себя не обременял. Мысли, вертевшиеся сейчас в голове Крокуса, вертелись там сами со себе, движимые их собственной логикой.

Наконец воришка решил: комната младшей и самой прекрасной из дочерей сановника должна находиться на верхнем этаже и иметь балкон с видом на сад. Оторвав взгляд от посапывающего стражника, Крокус начал осматривать стену. Балконов было целых три, но только один из них находился на третьем этаже, в левом конце здания. Шалунишка осторожно двинулся в избранном направлении. Решив, что добрался до нужного места, он остановился, подошел к краю и вновь заглянул вниз.

Балкон находился в каких-нибудь десяти футах. Его полукруглая крыша держалась на красивых колоннах из резного дерева. До крыши можно было дотянуться рукой. Как там караульный? Тот мирно посапывал. Копье замерло между ног, и можно было не опасаться, что оно вдруг упадет и разбудит бравого стража. Пора спускаться.

Спуск оказался довольно легким делом. На карнизе Крокусу хватило зацепок для рук. Он осторожно спрыгнул на арочную крышу балкона, затем обхватил руками одну из колонн и скользнул по ней до самых перил. Шалунишка опустился там, где перила смыкались со стеной. Еще мгновение, и он притаился на глазурованных плитках пола, в тени, отбрасываемой изящным литым столиком и стулом с мягким сиденьем.

Дверь балкона была раздвижной и дополнительно закрывалась ставнями. Изнутри не пробивалось ни лучика света. Два шага — и Крокус очутился возле двери. Устройство запора не отличалось особой сложностью. Крокус извлек тонкую пилку и принялся за работу. Звук от пилки был не громче стрекотания цикады. Такие инструменты стоили недешево. Вряд ли Крокус обзавелся бы ими, если б не его дядя-алхимик. Тот мастерил диковинные приспособления для перегонки и осаждения субстанций. Ему требовались особо прочные инструменты, прошедшие магическую закалку. К счастью для племянника, дядя отличался рассеянностью и не помнил, где что у него лежит.

Через двадцать минут с замком было покончено. Крокус аккуратно убрал пилку, вытер потные руки, затем осторожно открыл дверь. Створки разошлись. Шалунишка просунул голову внутрь. В сумраке он разглядел большую кровать под балдахином. Кровать стояла головой к внешней стене. Вместо ткани балдахин состоял из тонкой сетки от комаров, спускавшейся до самого пола. На кровати кто-то спал — Крокус слышал ровное дыхание. В комнате пахло терпкими дорогими духами.

«Скорее всего, привозные, из Каллоса», — решил он.

Напротив того места, где стоял сейчас Крокус, виднелись две двери. Одна, приоткрытая, вела в умывальную комнату. На второй, крепкой и окованной железом, висел внушительный замок. Справа, у стены, возвышался комод с одеждой и туалетный столик с тремя серебряными зеркалами, соединенными между собой петлями. Срединное зеркало располагалось параллельно стене, а два других — под углом, что множило отражения до бесконечности.

Крокус огляделся по сторонам и шагнул в комнату. Он потянулся, давая отдых затекшим от напряжения мышцам. Передохнув, Шалунишка крадучись двинулся к туалетному столику.

Особняк Дарле находился невдалеке от того места, где улица Старого Круля поднималась на вершину холма и заканчивалась круглым двором, густо поросшим травой и кустами. Среди них виднелись полуразрушенные дольмены. По другую сторону двора стоял храм Круля. Его древние замшелые камни покрывала густая паутина трещин.

Последний служитель этого Древнего бога умер несколько веков назад. Квадратная колокольня, возведенная на внутреннем дворе храма, строилась по архитектурным канонам еще более далекого прошлого. Четыре мраморные колонны поддерживали площадку, над которой когда-то висели колокола. Крышу колокольни покрывали древние бронзовые плитки с густым многовековым слоем патины. С крыши колокольни открывался вид на добрый десяток плоских крыш особняков даруджистанской знати. Один из них почти примыкал к массивным стенам храма. На его крышу падала узкая тень колокольни. В тени притаился ассасин с окровавленными руками.

Ассасина звали Тало Крафар. Он принадлежал к клану Джаррига Дената, входящему в даруджистанскую гильдию ассасинов. Крафар глотал воздух ртом. Грязные струйки пота стекали у него со лба и шлепались на широкий крючковатый нос. Темные глаза были широко раскрыты. Ассасин глядел на руки и не мог поверить, что кровь на них — его кровь.

Сегодня ему выпало быть дозорным и следить за городскими крышами. Если не считать каких-нибудь воришек, ночные крыши целиком принадлежали ассасинам и служили им надежными путями, по которым можно перемещаться незамеченным. Крыши очень помогали при выполнении… поручений неофициального характера, связанных с городской политикой. Ассасины были неотъемлемой частью жизни этого удивительного города. Они никогда не оставались без работы. К ним прибегали враждующие семьи аристократов. Ассасины являлись десницей, карающей за предательство. Днем Даруджистаном управлял Городской совет, а ночью — гильдия. Совет любил шумные, помпезные заседания. Правление гильдии было невидимым, не оставляющим свидетелей. И сколько стоял Даруджистан, отражаясь в водах Лазурного озера, столько существовала и гильдия ассасинов.

Крыша, по которой шел Тало, не предвещала никаких опасностей. И вдруг — арбалетная стрела, с силой вонзившаяся в его плечо. Удар опрокинул его на спину. Трудно сказать, сколько времени ассасин пролежал, отупело глядя в затянутое облаками небо и пытаясь разобраться в произошедшем. Наконец, когда оцепенение сменилось жгучей болью, он кое-как перевернулся на бок. Стрела прошла навылет. Она валялась на грязной черепице, в нескольких футах от него. Тало стал осторожно перекатываться с боку на бок, пока не добрался до окровавленной стрелы. Едва взглянув на нее, ассасин сразу же понял: стрела была пущена не из воровского арбалета. Она вылетела из тяжелого боевого оружия другого ассасина. Едва эта мысль добралась до его замутненного сознания, Тало встал на колени, а затем и на ноги, после чего вихляющей трусцой направился к краю крыши.

Он спустился вниз, в темноту улицы. Рана отчаянно кровоточила. Его мокасины коснулись осклизлых камней мостовой, усеянных мусором и отбросами. Тало остановился, заставив себя думать с предельно возможной ясностью. Пока что он понял только одно: между кланами ассасинов началась война. Но кто из предводителей оказался настолько глупым, что решил, будто сможет отобрать у Ворканы ее главенство в гильдии? Вопросы подождут, а пока ему нужно поскорее вернуться под крышу своего клана. Стараясь не потерять эту мысль, Тало пустился бежать.

Он миновал один переулок, нырнул во второй, затем в третий и вдруг почувствовал, как у него похолодела спина. Тало замер на месте и перестал дышать. Нет, он не ошибся: ощущение было мгновенным, инстинктивным. Кто-то его выслеживал! Взглянув на окровавленный перед рубашки, Тало понял: ему не скрыться от преследователя. Тот явно видел, как он вбежал в переулок, и теперь с новой стрелой поджидает его у выхода. Наверняка этого Тало не знал, но случись ему оказаться на месте преследователя, он бы действовал так.

Что ж теперь делать? Тало решил повернуть игру в свою пользу и устроить ловушку. Но для этого ему вновь понадобится подняться на крышу. Ассасин обернулся назад, ко входу в переулок, и стал изучающе разглядывать ближайшие строения. Справа, через две улицы, виднелся храм Круля. Взгляд Тало остановился на темном силуэте колокольни. Вот куда ему нужно!

Взбираясь на крышу, раненый ассасин едва не потерял сознание. Сейчас он отлеживался в тени колокольни, находясь совсем рядом с храмом. Подъем разбередил рану. Тало смотрел на поток крови, и ему становилось страшно. Ему пришлось повидать достаточно крови, но чужой. До сих пор судьба уберегала его от подобных ран, и он уже начал считать себя ее баловнем. Перед Тало впервые замаячила смерть. Руки и ноги вновь начали неметь. Нужно вставать. Если сейчас он не встанет, потом будет поздно. Стиснув зубы, ассасин заставил себя подняться. Какой-нибудь час назад он легко спрыгнул бы на крышу храма. Подумаешь, всего несколько ярдов вниз. Но сейчас он едва не упал. В голове зазвенело.

Хрипло дыша, Тало прогнал из сознания все мысли о провале. Нужно думать о том, что он сейчас сделает. Он спустится по внутренней стене храма во двор, затем по винтовой лестнице колокольни поднимется наверх, на площадку. Всего два дела. Два простых дела. Оказавшись в тени заветной крыши, он сможет держать под прицелом все вокруг. Неизвестный преследователь, конечно же, не оставит его в покое. Тало проверил свой арбалет, прикрепленный сбоку. В колчане было три стрелы.

Тало вглядывался во тьму.

— Кто бы ни послал тебя, ублюдок, это будет твоя последняя ночь, — прошептал он.

С этими словами он пополз по крыше храма.


Открыть замок шкатулки с драгоценностями оказалось проще простого. Не прошло и десяти минут, как Крокус влез в спальню, а содержимое шкатулки уже перекочевало в кожаный мешочек, привязанный к его двойному ремню. Отлично! Тут тебе и золото, и побрякушки из жемчуга и иных драгоценных камней.

Крокус присел на корточки, держа в руках свою последнюю добычу.

«А это я оставлю себе на память», — подумал он.

Какая забавная штучка. Шелковый тюрбан небесно-голубого Цвета, украшенный золотыми кистями. Конечно же, он предназначался для грядущего празднества. Крокус восхищенно запихал тюрбан себе в рукав и встал. Взгляд воришки упал на роскошную кровать. Он решил подойти поближе.

Сетка, одеяло и густой полумрак мешали Шалунишке разглядеть спящую. Он подошел еще ближе, почти к самой кровати. Крокус увидел, что одеяло частично откинуто. Верхняя часть тела спящей девушки была обнажена. Щеки воришки зарделись от смущения, но он продолжал смотреть.

«Настоящая королева Снов! Как она прекрасна!»

В свои семнадцать лет Крокус повидал достаточно шлюх и танцовщиц, и обнаженные женские прелести давно не являлись для него тайной. Но спящая дочь Дарле была из другого мира. Постояв еще немного, Крокус неслышно двинулся к балконной двери. Еще через мгновение он выбрался наружу. Крокус набрал полные легкие прохладного ночного воздуха. В голове прояснилось. Над головой сверкала горстка звезд, настолько ярких, что их свет пробивался сквозь облака. Нет, это не облака. Это дым, стелющийся над озером. Его принесло с севера. Вот уже два дня, как в Даруджистане только и разговоров о падении Крепыша. Соседний город пал под натиском Малазанской империи.

«Неужели очередь за нами?» — подумал Крокус.

Дядя ему рассказывал, что Совет вовсю трезвонит о нейтралитете Даруджистана. Сановники требуют вывести город из Хартии вольных городов. Но малазанцев это, похоже, не остановит. «А с чего малазанцам останавливаться? — возмущался дядя Крокуса. — Что такое даруджистанская армия? Жалкая горстка высокородных хлыщей, похваляющихся друг перед другом, у кого больше драгоценных камней на эфесе меча. Воевать они умеют разве что только с шлюхами».

Крокус неслышно пересек крышу. До соседней было не более шести футов. Воришка остановился и глянул вниз. Переулок как переулок, темень непроглядная. Крокус перебрался на соседнюю крышу и отправился дальше. Слева торчал угрюмый силуэт колокольни Круля, чем-то напоминавший костлявый палец. Крокус обшарил свой ремень. Все на месте. Удовлетворенно хмыкнув, он проверил, не потерял ли тюрбан. Нет, тюрбан тоже при нем. Улыбаясь, воришка продолжил путь. Замечательная ночка, ничего не скажешь!


Тало Крафар открыл глаза и тупо огляделся по сторонам. Где это он? И почему во всем теле такая слабость? Потом он вспомнил, и с губ ассасина сорвался негромкий стон. Сколько же он провалялся без сознания возле мраморной колонны колокольни? И что заставило его очнуться? Скрипя зубами, раненый ассасин поднялся. Пыльная колонна служила ему опорой. Потом он обвел глазами окрестные крыши. Ага, вот и его преследователь! В пятидесяти футах Тало заметил двигавшуюся фигуру.

«Ты даже не успеешь попрощаться с жизнью, ублюдок».

С этой мыслью Тало поднял арбалет, упершись локтем в колонну. Оружие было на взводе, хотя ассасин не помнил, как и когда он это сделал. С такого расстояния он не промахнется. Сейчас эта тварь покатится вниз. Тало стиснул зубы и тщательно прицелился.


Крокус добрался до середины крыши. Левая рука мяла тюрбан, спрятанный у самого сердца. Неожиданно ему под ноги с громким стуком шлепнулась монета. Крокус нагнулся и прикрыл ее обеими ладонями, не давая укатиться. В то же мгновение что-то с шипением пронеслось у него над самой головой и ударилось в черепичные плитки. Зашелестела треснувшая черепица. Крокус инстинктивно распластался на крыше.

Представив, что вместо черепицы стрела могла угодить ему в голову, воришка застонал. Надо поскорее убираться отсюда. Крокус поднялся на негнущиеся ноги и машинально опустил монету в один из карманчиков кожаного ремня.


Тало выругался. Он не верил своим глазам. Опустив арбалет, он провожал взглядом удалявшуюся фигуру, пока инстинкт ассасина не заставил его обернуться назад. Тало увидел другую фигуру, закутанную в плащ. Незнакомец приблизился, поднял руки и распахнул полы плаща. В лунном свете блеснули два волнообразных лезвия и тут же вонзились Тало в грудь. С губ ассасина сорвался удивленный вздох. Через мгновение Тало был мертв.


Скребущий звук заставил Крокуса обернуться назад. Что-то темное скатилось с площадки колокольни и упало вниз. Следом с громким лязгом приземлился арбалет. Между колоннами темнел другой силуэт. Угрожающе поблескивали изогнутые лезвия кинжалов. Кто-то внимательно разглядывал Крокуса.

— Моури милосердная, на тебя уповаю, — прошептал воришка и кинулся бежать.


Раскосые глаза убийцы Тало следили за убегающим воришкой. Тот успел добраться до дальнего конца крыши. Чуть вскинув голову, убийца принюхался, затем нахмурил лоб. Волна магической силы прорвала ночную тьму, будто палец — ветхую ткань. Из зияющего разрыва повеяло холодом.

Воришка успел скрыться из виду. Убийца произнес заклинание на языке, который был древнее колокольни Круля и стен храма. Слов этого языка здесь не слышали едва ли не с самого основания города. Произнеся заклинание, убийца прыгнул вниз и медленно опустился на соседнюю крышу. Плитки отозвались легким скрипом.

Рядом с убийцей появилась вторая фигура в черном плаще. Вскоре из темноты вынырнула и третья. Все трое обменялись несколькими короткими фразами, затем последний из появившихся отдал приказ и исчез. Двое обменялись еще несколькими словами и бросились в погоню за воришкой.


Десять минут спустя Крокус лежал, привалившись к скату на крыше дома богатого торговца, и ждал, когда успокоится бешено колотящееся сердце. Он никого не видел и не слышал никаких подозрительных звуков. Либо убийца не стал его преследовать, либо Крокус сумел ускользнуть. Крокус вспомнил черную фигуру в проеме колокольни. Может, женщина? Ассасины не были чисто мужской гильдией. Нет, вряд ли женщинам Убийца был худощавым и рослым, никак не меньше шести с половиной футов.

Юный воришка задрожал всем телом. Во что же он вляпался? Сначала его чуть не угробил какой-то ассасии, который вскоре сам пал жертвой другого убийцы. Война между кланами гильдии? В таком случае крыши становились весьма опасным местом.

Крокус поднялся и с опаской огляделся по сторонам. Где-то неподалеку хрустнула черепичная плитка. Значит, его вовсе не оставили в покое! Шалунишке было достаточно увидеть блеск двух лезвий, как он тут же бросился к краю крыши и прыгнул в темноту.

Соседнее здание отстояло достаточно далеко, но Крокус знал эти места. Падая, он протянул руки, нащупывая так называемую путеводную веревку, натянутую между крышами. Он зацепил веревку локтями и тут же ухватился за нее, повиснув на высоте двадцати футов над темным переулком.

Бельевые веревки, протянутые через узкие даруджистанские улочки и переулки, были обычным явлением. Правда, большинство из них выдерживало лишь простыни и рубахи, но попадались и по-настоящему крепкие и надежные. Они были не кое-как привязаны к выступам, конькам и печным трубам, а прикреплены солидно, со знанием дела. Трудно сказать, сколько времени существовали эти «обезьяньи дорожки», но каждое новое поколение даруджистанских воров с благодарностью вспоминало своих неведомых предшественников. Днем «обезьяньи дорожки» ничем не отличались от всех прочих веревок, и на них тоже сушилось белье. Но с наступлением темноты они превращались в воздушные воровские тропы.

У Крокуса горели ладони. Перебирая руками, он добрался до стены соседнего дома. Оглянувшись, воришка едва не свалился вниз. У края крыши, откуда он спрыгнул, стоял высокий человек, сжимая в руках тяжелый старинный арбалет.

Крокус разжал руки. Как и в прошлый раз, над головой просвистела стрела. Путь вниз преграждали другие веревки. К счастью, они не были столь прочными, как «обезьянья дорожка», но воришке все равно пришлось покувыркаться, прежде чем он достиг булыжников переулка. Крокус не удержался на ногах, тело накренило, и только чистое везение спасло его голову от удара об стену. Однако плечо воришки везение уберечь не смогло.

Перед глазами мелькали разноцветные полосы. Пошатываясь и кряхтя, Крокус встал. Он опасался, что сломал плечо. Он поднял голову вверх и тут же начисто забыл про боль. Сверху медленно падал его преследователь.

«Магия!» — пронеслось в голове у Крокуса.

Шалунишка попятился. Ноги его не слушались, но он все-таки заставил их бежать. Переулок выходил на освещенную газовыми фонарями улицу. Мелькнув в полосе зелено-голубого света, Крокус юркнул в переулок на противоположной стороне. Там он остановился и осторожно оглянулся назад. Это спасло ему жизнь; стрела ударила в кирпичную стену, задев древком ушибленное плечо. Крокус опрометью бросился во тьму.

Воришка бежал, слыша, как над головой хлопают фалды черного плаща. Левую ногу свело судорогой. Крокус наклонился, и сейчас же очередная стрела просвистела и ударилась в булыжник. Судорога исчезла как по волшебству, и Крокус, спотыкаясь, побежал дальше. В одном из домов в конце переулка светился прямоугольник открытой двери. На ступеньках крыльца сидела женщина, попыхивая трубкой. Увидев подбегавшего воришку, она оживилась. Глаза блеснули. Крокус взлетел по ступенькам. Женщина усмехнулась и выколотила трубку о каблук башмака, рассыпав красные искры.

Оказавшись внутри дома, Крокус остановился. В тускло освещенном коридоре шумно возилась ребятня. Не обращая на них внимания, он бросился к лестнице. Его провожала какофония звуков, доносившихся из-за дверей: переругивающиеся голоса, орущие младенцы, стук посуды.

— Вы хоть когда-нибудь спите? — не останавливаясь, спросил Крокус.

Вместо ответа дети пугливо расступились, освобождая ему путь к лестнице. Перескакивая через две ступеньки, Крокус понесся вверх. Поднявшись на последний этаж, он вбежал в коридор, пронесся мимо двух дверей и толкнул третью, массивную дубовую дверь. Дверь привела его в помещение, где за массивным письменным столом сидел старик и водил пером по пергаменту.

— Добрый вечер, Крокус, — рассеянно произнес старик, не поднимая головы от своей работы.

— Привет, дядя.

На плече дяди Мамота примостилась крылатая обезьянка. Вращая своими полубезумными глазами, существо следило за перемещением юного воришки от двери к окну. Крокус распахнул окно и выбрался на козырек с внешней стороны. Внизу под покровом теней дремал запущенный и заросший сорняками садик. Там росло единственное скрюченное дерево. Примерившись, Крокус набрал полную грудь воздуха и прыгнул на дерево.

Преодолевая расстояние между окном и веткой, Крокус услышал над собой какое-то верещание, затем отчаянное царапанье по камню. В следующее мгновение кто-то шумно рухнул вниз, в паутину травы и кустов, распугав блаженствующих кошек. С хриплым мяуканьем те кинулись врассыпную.

Повиснув на ветке, Крокус раскачался и перебрался на козырек другого окна. Ставни там были закрыты. Выругавшись, Шалунишка толкнул створки, влетел внутрь и кубарем покатился по полу.

Из соседней комнаты послышались шаги. Крокус вскочил и бросился к двери. Вслед ему понеслась отборная брань. Теперь главное — добраться до конца коридора, где был выход на крышу. Вскарабкавшись по скрипучим ступенькам, Крокус дернул задвижку потолочного люка.

Вскоре он уже был на крыше. Скрывшись в тени, воришка решил немного отдохнуть и успокоить дыхание. Что-то жгло ему бедро. Крокус вспомнил путешествие сквозь веревки. Наверное, он содрал себе кожу. Желая ощупать поврежденное место, он протянул руку и ощутил под пальцами что-то твердое, круглое и горячее. Монета! Крокус сжал ее в ладони.

И опять он услышал знакомый свист. Посыпались осколки камня. От удара древко стрелы расщепилось. Ударившись о крыщу, стрела запрыгала по плиткам и исчезла внизу. Тихо застонав, Крокус пополз к дальнему краю крыши. Добравшись туда, он сразу же прыгнул вниз и приземлился на выцветший парусиновый навес. Тонкие металлические брусья под навесом Жалобно скрипнули, но выдержали. Еще один прыжок — и Крокус очутился на улице.

Он знал, куда бежит. На углу стояло старое обшарпанное здание, из грязных окон которого лился желтый свет. Над крыльцом болталась поблекшая деревянная вывеска, изображавшая мертвую птицу, лежащую кверху лапами. Не мешкая, Крокус прошмыгнул внутрь.

Яркий свет, духота и гул голосов подействовали на воришку как целебный бальзам. Он привалился к двери и закрыл глаза. Ощупью Крокус сдернул с головы тряпку, высвободив черные волосы, доходившие ему до плеч. После погони они так вспотели, что их можно было отжимать. Крокус не торопился открывать свои голубые глаза, а с наслаждением вдыхал знакомые ароматы заведения.

Кто-то вложил ему в руку кружку. Крокус моментально открыл глаза и увидел Сулиту с подносом, уставленным оловянными кружками. Обернувшись через плечо, служанка улыбнулась воришке.

— Никак у тебя была тяжелая ночка, Крокус?

— Нет. Просто на улице жарко.

Крокус припал к кружке и залпом выпил весь эль.


Заведение, в котором скрылся Крокус, называлось «Феникс» и, как большинство подобных заведений Даруджистана, соединяло в себе таверну и постоялый двор. Здание давно требовало подновления, но никто из завсегдатаев «Феникса» не обращал внимания на такие мелочи. Не волновали они и человека с арбалетом, стоявшего на крыше соседнего дома и внимательно наблюдавшего за входной дверью.

Вскоре рядом с ним появился второй охотник. Оглядев свои кинжалы с волнообразными лезвиями, он спрятал их в ножны.

— Что с тобой приключилось? — на древнем языке спросил первый.

Древний язык был их родным языком.

— Да так, не понравился одному местному коту.

Они помолчали, потом первый озабоченно вздохнул.

— Как бы там ни было, все это не просто так.

— Согласен. Значит, ты тоже ощутил вторжение в магическую ткань?

— Думаю, вмешался кто-то из Властителей. Но поосторожничал, показываться не стал.

— Жаль. Давно я не убивал Властителей.

Оба принялись осматривать свое оружие. Первый охотник зарядил арбалет и заткнул за пояс четыре дополнительных стрелы. Второй поочередно достал кинжалы и тщательно стер с них грязь и капельки пота.

Сзади к охотникам кто-то приближался. Обернувшись, они увидели своего командира.

— Мальчишка внутри таверны, — доложил ей второй охотник.

— В нашей тайной войне с гильдией ассасинов не должно быть свидетелей, — добавил первый.

Женщина посмотрела на крыльцо «Феникса», затем на своих бойцов и сказала:

— Нет. Иногда длинный язык свидетеля может быть очень полезным.

— И все же длинные языки лучше вовремя прижимать, — многозначительно произнес первый охотник.

Командир покачала головой.

— Мы возвращаемся назад.

— Как прикажешь.

Охотники убрали оружие.

— Как по-твоему, кто же его защитил? — спросил первый, хмуро косясь на дверь заведения.

— Некто обладающий чувством юмора, — пробурчал второй охотник.


КНИГА ВТОРАЯ Даруджистан | Сады Луны | ГЛАВА 6