home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 3. МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ

— Парус! Три паруса! По левому борту!

Не сам крик, а его тон заставил замереть всех, кто находился на «Персее», мусульман и христиан, вольных и рабов. Паруса на этих оживленных морских путях встречались часто. Их появление не вызывало того ужаса, который все явственно расслышали в голосе дозорного.

Акэ, подвешенный вниз головой, истекающий кровью из раны в груди и трех разрезов на спине, там, где содрали кожу, услышал это. Услышал это и Корбо, стоявший над ним с ножом в руке и намечавший место следующего разреза. Услышали Жан, Джанук, Хакон и Да Коста — и их взгляды обратились в ту сторону, откуда приближался источник этого страха. Стоявший на квартердеке де Лавальер услышал это — и потянулся за подзорной трубой.

— Прислужники ада! — прогремел он и, не отрывая глаза от трубы, крикнул Корбо: — Когда все закончится, забить дозорного до смерти! Как он допустил, чтобы к нам подобрались так близко?

Он смотрел на красные изогнутые паруса, идущие галсом к ветру, наполнявшему парус «Персея». Имея это преимущество и запас времени, он мог бы обойти, а потом и обогнать эти три корабля. На них больше гребцов, но это тяжелые галеры, так что идущий по ветру галиот всегда бы от них ушел. Однако они следовали на значительном расстоянии друг от друга, как сеть, брошенная, чтобы опутать его. Теперь дело может дойти до боя, в котором его противник имеет сильное численное превосходство. Если только… Лавальер плавает в этих водах уже двадцать лет. Он знает кое-какие уловки.

— Корбо, в проход. Живо!

— Есть, капитан. — Корбо заткнул обдирочный нож за пояс и повернулся к палубе. Но тут он что-то сообразил, и его единственный глаз снова обратился на командующего. — Капитан! В каком направлении?

Лавальер улыбнулся. Корбо терпеть не мог, когда капитан улыбался.

— Прямо на них, конечно. Со скоростью тарана.

Обзывая своего командира длинноносым безумцем, Корбо тем не менее выполнил приказ. Для него главным было, чтобы нож оставался у него за поясом, а не обрабатывал его собственную кожу.

— Барабанщик! Бей вдвое чаще! — крикнул он, бегом направляясь к корме. — Гребите, свиньи! Гребите, пока не лопнете!

— Августин! — Капитан повернулся к своему сержанту, нервно переминавшемуся рядом. — Отведи свою команду вперед и расставь аркебузьеров. Я пойду в каюту и вооружусь. Позови меня, когда мы будем в двадцати кабельтовых.

— Есть, капитан. А наказанный?

Лавальер даже не обернулся:

— Наказание будет продолжено после этой небольшой паузы. Пусть пока повисит.

Скоро у гребцов не останется лишнего дыхания — все пойдет на работу веслами. Но пока по скамьям пронесся негромкий шум.

— Гошподь милошердный! — взвыл Да Коста. — Три на один — и он нападает? Большенош шошел ш ума!

— Их не просто три, старик. — В голосе Джанука слышались какие-то странные нотки, заставившие Жана пристально посмотреть на него. — Они все — галеры.

— Жначит, мы пропали. Ш тем же ушпехом можно шдатьшя прямо шейчаш.

Но несмотря на свои слова, португалец все равно повиновался свисткам: вставал вместе со всеми и падал обратно на скамью, толкая огромное весло. «Персей» стремительно скользил по спокойной поверхности воды.

— А что? — крикнул Жан. — Почему это так важно, что они — галеры?

Старик только застонал — ему уже не хватало дыхания, так что Джанук объяснил вместо него:

— В два раза больше людей, чем на галиоте, в два раза больше весел. Те корабли больше, и мы могли бы уйти от них, особенно при попутном ветре. — Гребцы встали и снова опустились. — Но они слишком широко открыли пасть.

Жан снова услышал те же интонации — скрытое возбуждение.

По их телам пот лился уже ручьями.

— А мне все равно. — Хакон улыбнулся, и его яркие голубые глаза загорелись огнем. — Я еще никогда не участвовал в морском сражении. Это должно быть весело.

— Весело?

Жан не успел больше ничего сказать: плеть щелкнула по плечам скандинава, заставив его замолчать.

Корбо стоял над ними. Он сменил свою девятихвостую «кошку» на кнут, по опыту зная, что во время боя надсмотрщику требуется более мощное орудие убеждения, особенно в отношении мусульман.

— Не тратьте дыхание, псы! — крикнул он. — Налегайте на весла, если не хотите стать пленниками Аллаха!

Он пошел по проходу между скамьями, раздавая удары направо и налево.

— Всего один шанс, — пробормотал Хакон, глядя вслед своему мучителю. — Всего один!

Джанук не нуждался в том, чтобы его погоняли кнутом: он греб изо всех сил.

«Я два года дожидался этого, — думал он. — Два года понадобилось на то, чтобы корсары снова бросили вызов кораблям Европы».

Он прекрасно понимал, что может утонуть, погибнуть от арабской стрелы или христианской пули, но сознавал он и то, что если доживет до неотвратимой победы корсаров, то снова обретет свободу. Он сможет вернуться к той жизни, которую так любит: преследовать врагов к вящей славе своего господина, Барбароссы, и к собственной выгоде. Он сможет устроить такой же лагерь, как тот, что был у него в Тунисе, где все его желания выполняли красавицы, такой же оазис из голубой керамической плитки и изобильно текущей воды под солнцем пустыни. И если безумный капитан хочет, чтобы Джанук стремительно несся навстречу такой судьбе, то он будет только рад исполнять пожелания Лавальера. Янычар не сомневался в том, что под красными косыми парусами его ждут прежние товарищи, люди, которые знают и уважают имя Джанука. И он вставал и опускался и налегал на весло всем своим телом, словно одна только сила его рук могла приблизить его к этой радостной минуте.

А безумец-капитан вернулся из своей каюты и прошел мимо гребцов вперед, на нос корабля. На нем были полные рыцарские доспехи из блестящего черного металла, купленные в Милане на деньги, полученные за особо удачный рейс. Капитан потратил тогда всю сумму. Доспехи были настолько легкими, что в них можно танцевать и прыгать — и, конечно, работать турецким луком, который Лавальер нес в руках, и тяжелой рапирой, висевшей у него на боку. Доспехи были изготовлены из отдельных пластин, которые отразят любую стрелу. Капитан знал, что турки и их союзники-пираты по-прежнему предпочитают огнестрельному орудию густой дождь стрел, полагая, что из тысячи стрел хоть одна найдет слабое место в доспехах их врагов-христиан. Именно поэтому, как он знал, следует не жалеть денег на самые лучшие доспехи — без слабых мест. Когда Лавальер добрался до носа, ему уже не нужна была подзорная труба — три пиратских корабля находились меньше чем в полулиге от галиота, и это расстояние стремительно сокращалось. Он видел, как корсары готовятся в бою: на палубах и на реях устроились лучники, бойцы в легких доспехах готовили сходни, абордажные сети и багры — все это понадобится для того, чтобы зацепить христианскую добычу, которая так охотно идет к ним в руки. На среднем корабле находился их капитан. Лавальеру удалось высмотреть человека в белом тюрбане и черном одеянии, который отправлял людей готовить флагман и передавать сигналы остальным двум.

«Надо полагать, он счастлив, — подумал Лавальер. — „Персей“ — аппетитная сардинка, и он собирается проглотить ее».

Противник скоро должен будет оказаться в пределах боя их пушки, которую прозывали «Не надо слов», поскольку ее действия говорили сами за себя. Главный канонир Гантон, неприветливый бретонец, ужасный пьяница на берегу, на море был трезвым и умелым мастером своего дела. Он плавал с Луи уже десять лет и, хотя вел себя не слишком почтительно, не раз выручал своего капитана в отчаянных ситуациях. Луи не сомневался в том, что его умение придет им на помощь и на этот раз. Он окликнул Гантона, стоявшего рядом с пушкой на специальном настиле на носу:

— Гантон, будьте любезны прицелиться.

— Давно пора, капитан. Я уже давно навел орудие на это отребье.

Он громко отдал приказ, еще раз проверил прицел, немного подкрутил колесо, поднимающее ствол, и поднес горящий факел к запальному отверстию. Немедленно раздался оглушительный рев, и ядро перелетело через средний корабль на высоте мачты.

Весь «Персей» выполнял роль станка или лафета, и Жан почувствовал, как корабль сотрясся от отдачи и сначала чуть вздыбился, а потом снова врезался в воду. Из-за резкого толчка несколько весел отклонились в сторону, так что Корбо несколько секунд ревел и щелкал бичом, заставляя гребцов снова войти в ритм.

Они уже настолько сблизились с противником, что слышали вызывающие крики пиратов.

— Достаточно близко, Гантон?

— Достаточно, капитан. Следующим выстрелом я снесу им мачту.

Лавальер улыбнулся и сказал:

— Мачту — прекрасно, но не ту. Заряди цепью и стреляй по моей команде. Корбо! — окликнул он своего одноглазого помощника. — Хватит пороть этого парня, иди сюда!

Когда это животное приблизилось, ароматический шарик, на сей раз наполненный смесью цветочных лепестков (Лавальер находил, что их аромат наиболее удачно противодействует запаху крови), сделал отчаянную попытку защитить капитана от исходящей от надсмотрщика вони.

Прячась за шарик, Лавальер объяснил Корбо, какой именно маневр ему требуется, а потом добавил:

— Как тебе известно… прекрати дергаться и слушай меня!.. Как тебе известно, идеальная галера должна походить на юную и очаровательную девицу в танце: каждое ее движение свидетельствует о благородном происхождении, живости характера и внимании, сохраняя при этом должную серьезность. Все это в еще большей степени относится к нашему чудесному галиоту «Персей». Итак, он покажет себя одним прекрасным росчерком. И тут мы посмотрим, не пропала ли вся твоя подготовка втуне. И если пропала… — тут он чуть опустил шарик, чтобы Корбо мог увидеть его улыбку, — то либо я, либо арабы — кто-нибудь из нас непременно сдерет с тебя шкуру.

Выслушав очень четкие распоряжения и поспешно взглянув на подвешенного и каким-то образом продолжавшего дышать Акэ, примеру которого он мог последовать, Корбо с проклятьями вернулся на место. Большая часть команды служила под его началом достаточно долго, чтобы мгновенно реагировать на приказы, но на этот раз капитан потребовал идеально точных действий. От этого зависело все их будущее.

Противник уже был настолько близко, что с «Персея» слышали слова, которые арабы пели под звуки труб и стук барабана и кимвала. По сигналу капитана начали игру и трое музыкантов «Персея»: труба, флейта и маленький барабан исполнили ответную воинственную мелодию.

— Пора, Корбо, давай! — заорал Лавальер.

Перекрывая шум, Корбо крикнул:

— Утроить гребки!

Барабан затарахтел, и «Персей» полетел вперед, только что не выскакивая из воды. Еще три гребка — и следующая команда:

— Суши правые весла!

Все весла с правой стороны судна были втянуты внутрь, а левая продолжала стремительно грести.

Когда нос развернулся, Лавальер хладнокровно проговорил:

— Стреляй, Гантон, будь любезен.

Еще раз подкрутив колесики ствола, канонир поднес запал к отверстию. Парусиновые мешочки, набитые отрезками цепей и острыми металлическими обрезками, полетели с расстояния в сто шагов прямо в паруса пиратской галеры справа от «Персея». Заряд разорвал паруса, и куски мачты, такелажа и рей посыпались на палубу арабского корабля.

— Один гребок! Суши весла! — крикнул Корбо. Весла левого борта в последний раз толкнули корабль, едва не столкнув его с пиратом. Однако благодаря маневру они прошли чуть в стороне. Весла были убраны, но сильный ветер продолжал наполнять парус «Персея», и он на полной скорости проскользнул вдоль всего корсара, в щепки ломая его весла и калеча тех гребцов, которые не сообразили или не успели спрятаться под скамьями.

В считанные секунды все было кончено. Все произошло настолько быстро, неприятель был настолько ошеломлен, что в «Персея» выпустили всего несколько стрел, которые не причинили вреда, упав на палубу или застряв в парусах.

— Весла правого и левого борта на воду! Гребите, ублюдки, гребите, как никогда в жизни не гребли!

Как только они оказались за кормой арабского корабля, концы весел стремительно опустились в воду, и гребцы моментально налегли на них под ускоренный втрое ритм. Пиратский корабль, который они покалечили, ковылял позади, а впереди лежало открытое море. Ветер наполнял их парус, а два других вражеских корабля поспешно пытались сделать поворот.

— Достаточно, Корбо! — крикнул капитан вниз. — Теперь им нас не догнать.

Он был почти прав. Он не ошибся бы, если бы не один человек с искалеченного корабля, который сохранил самообладание несмотря на всю неожиданность маневра «Персея».

Джон Гуд был англичанином, бывшим главным канониром на военном флоте короля Генриха. В результате нескольких несчастий — сражений, пиратства и рабства — он наконец оказался на службе у нового хозяина. Конечно, этот новый господин — язычник, но он обеспечил Джону такие доходы и роскошь, о каких в его родном Кенте и не слыхивали. И теперь англичанин увидел, как за кормой исчезает возможность захватить добычу, которая представилась им впервые после их поражения под Тунисом. Пусть его и повысили до капитанской должности, но в душе он оставался канониром.

— Проклятье, я такого не потерплю! — заявил он.

Развернув установленный на корме василиск — маленькую пушку, которую он обычно использовал против оказавшихся на палубе вражеских солдат, — он быстро навел ее и выстрелил дробью. Густой рой металлических осколков попал как раз туда, куда он целился: в место соединения мачты с бимсом. Оно раскололось, и тяжелый деревянный шест с огромным куском парусины упал на палубу и накрыл команду «Персея».

— Ложись! — заорал Жан.

Он, Хакон и Джанук с быстротой, выработавшейся в боях, бросили весло и нырнули под крепкие деревянные скамьи за секунды до того, как на них свалилась мачта со всем такелажем.

Многие оказались не такими быстрыми и удачливыми. Когда они выбрались из-под складок парусины, перед ними предстала мрачная картина. Некоторые дергались, зажатые между скамьей и реей, с раздавленными конечностями. Другие лежали неподвижно, с разбитыми головами, навсегда избавленные от тяжелого труда галерного гребца. Крик стоял ужасающий.

Один человек, отчаянно рыдая, пытался выбраться из-под ткани. Жан запустил руки в дыру, разорвал ее сильнее — и оттуда вынырнула беззубая голова Да Косты.

— Гошподи, парни! — крикнул он. — А я подумал, что тону!

Хакон схватил старика под мышки и попытался вытащить, но португалец отчаянно завопил:

— Нет, штой! Что-то держит мне ногу!

Жан немного расширил отверстие и заглянул под парусину. Левая нога Да Косты была придавлена мачтой, и, судя по тому, как она вывернулась, было ясно, что ступня под ней сломана.

— Оставь его, Хакон. Нам понадобится помощь.

Помощи не пришлось долго ждать: Лавальер потребовал, чтобы Корбо расчистил палубу. В эту минуту гребла только половина команды, а ему необходимо было отойти от галер, которые уже заканчивали поворот.

Солдаты спустились вниз и принялись выбрасывать за борт все, что нельзя будет починить. Некоторые из них находились на мачте и теперь лежали среди погибших и умирающих. Дозорный был избавлен от наказания: он уже получил свое, упав с высоты на палубу.

Стараясь работать как можно быстрее, моряки расчищали завалы из парусины, рей и тяжелых обломков мачты. Когда пришло время освобождать Да Косту, то это удалось сделать только объединенными усилиями Жана, Хакона, Джанука и еще десяти солдат. Старик пронзительно вскрикнул и потерял сознание. Его свалили в проход вместе с еще одиннадцатью искалеченными. Мертвецов бесцеремонно вышвырнули за борт. На место сломавшихся от удара весел быстро установили запасные, и уже через несколько минут «Персей» снова стал двигаться по воде.

От галер их отделяла приблизительно четверть лиги, но Лавальер видел, что противник уже успел развернуться и теперь ветер, который так благоприятствовал его недавнему маневру, наполнял паруса корсаров. Видел он и то, что два пиратских корабля оставили позади третий, искалеченный.

«Какая неудача, — подумал капитан со странным хладнокровием. — Мой гениальный ход уничтожен всего одним удачным выстрелом. С попутным ветром мы могли бы от них уйти. Без паруса…»

На небольшой дистанции «Персей» легко опередил бы массивные арабские галеры даже на одних веслах. Однако у противников имелось достаточно людей, чтобы сменять уставших гребцов, и все солдаты на борту также могли сесть на весла. А его собственные были слишком горды, чтобы научиться этому заранее. Обучать этих неумех сейчас — бессмысленно.

Лавальер безнадежно вздохнул. Гонка будет недолгой.

Словно в ответ на его мысли, прогремел выстрел носовой пушки с меньшего из кораблей корсаров. Ядро упало в море далеко за кормой «Персея», вызвав насмешливые крики его команды, но капитан понимал: арабы просто пристреливаются. Без острой необходимости они не станут наносить ущерб кораблю, который станет их добычей.

Жан и Хакон налегали на весла, подгоняемые ускоренной дробью барабана, свистками и щелканьем бича. Но казалось, что Джанук гребет усерднее всех. Все, кто знал о том, что он солгал относительно своей принадлежности к христианам, не поверили бы его усердию. Достаточно было услышать его ежевечерние молитвы или, как Жану, увидеть, как вспыхнули его глаза при первом появлении пиратов.

Однако все его надежды превратились в прах, были раздавлены так же безвозвратно, как нога Да Косты. И для этого понадобился всего один миг, в который он разглядел второй вымпел, трепетавший на грот-мачте галеры. Вверху был обычный красно-золотой флаг с исламским полумесяцем, вид которого должен был бы ободрить любого, кто следовал учению Пророка. А тот флаг, что был ниже, означал конец всех надежд — если только ему не удастся ценой всех своих сил увести «Персея» от преследователей.

Второй флаг был личным вымпелом капитана, и на нем на фиолетовом фоне была вышита серебряная шипящая змея. Это был знак Хакима ибн Саббаха, рабовладельца, жестокого убийцы, насильника — заклятого и самого что ни на есть личного врага Джанука. За пять лет до этого в Тунисе Джанук убил одного из многочисленных братьев Хакима в ссоре из-за женщины. Под вымпелом с серебряной змеей Джанук избавления не получит. Там его будет ждать только мучительная смерть, по сравнению с которой боль, какую испытывает Акэ, все еще раскачивающийся вниз головой на корме, покажется милосердием.

На палубе капитан отдавал приказания:

— Корбо, по моей команде мы повернем корабль. Мы подпустим их близко, совсем близко. Я считаю, что они попытаются разойтись и зажать нас между двумя кораблями. Гантон, ты должен снести мачту на второй галере и замедлить ее вступление в бой. Августин, пусть твои аркебузьеры не стреляют, пока мы не зацепимся за большой корабль. Они возьмут нас на абордаж, но мы пустим их к нам на борт и уничтожим здесь. Это ясно?

Трое подчиненных нервно переглянулись. Корбо сказал:

— Капитан, шансы…

— Четыре к одному, по моим расчетам. Дойдут до двух к одному, если мы зацепим и захватим большой корабль раньше, чем второй подойдет достаточно близко. Хороший христианский шанс, потому что Бог на нашей стороне. Помните: мы сражаемся с язычниками.

Выстрел язычников вспорол море всего в пятидесяти ярдах за кормой, подняв фонтан воды.

— Почти пора. По моему сигналу, Корбо.

Капитан уже собрался отпустить своих офицеров, когда Августин, с трудом справившись с готовым сорваться голосом, спросил:

— А гребцы?

Лавальер поднес к носу раздушенный шарик, вдохнул аромат цветочных лепестков и немного подумал. Мусульман он явно не мог принимать в расчет, но у него оставалось десять вольных гребцов, которых можно было бы вооружить, и пятьдесят заключенных, которые вряд ли пожелают обменять христианские цепи на языческие. Несмотря на голод, слабость и порки, они смогли бы стать защитой его солдатам, приняв на себя первые стрелы арабов. Да, вооруженный щит может оказаться полезным. Он несколько изменит шансы в пользу француза.

Оглянувшись, Лавальер убедился в том, что у него еще осталось немного времени в запасе, и сказал:

— Я поговорю с ними. Корбо, задай обычный темп, будь любезен.

Он спустился в проход как раз тогда, когда гребцы начали работать веслами медленнее. В эту же секунду поднялся еще один фонтан воды, на этот раз по правому борту. Язычники уже подошли на расстояние пушечного выстрела.

— Вольные гребцы, вы сейчас получите оружие, чтобы принять участие в нашей славной битве и верной победе. Теперь я обращаюсь к заключенным, у кого есть пряди волос. К вам, чьи ужасные преступления обрекли вас на справедливое наказание. Хотите ли вы искупить свои греховные дела? Что вам больше по душе: стать рабами мусульман или взять в руки оружие и принять участие в славном сражении с врагами Христовыми?

Эти вопросы были встречены молчанием: каждый обдумывал вероятные последствия. Если во время боя гребцы залезут под скамьи, то очень велика вероятность остаться в живых: ведь гребцы нужны на любой галере, рабы являются основой морского дела. Какая бы сторона ни одержала победу, ей понадобятся руки, работающие веслами.

Первым очевидный вопрос задал Жан:

— А что мы с этого будем иметь?

По скамьям пронесся ропот одобрения. Лавальер попытался разглядеть того, кто подал голос.

— Вы не станете рабами полумесяца. Разве этого недостаточно?

Жан встал.

— Раб — все равно раб, какой бы флаг ни висел на мачте. А я слышал, что на турецком весле работают так же, как на христианском.

Гребцы опять одобрительно загудели. Еще один фонтан воды, на этот раз по левому борту, продемонстрировал необходимость ускорить переговоры. Будь у Лавальера время, он бы убил этого преступника на месте уже за то, что он посмел обратиться к капитану французского корабля. А теперь капитан только улыбнулся.

— Но, дорогой соотечественник, разве я не сказал об этом? Сражайся храбро, помоги нам добиться неизбежной победы — и ты получишь свободу, как только мы окажемся в каком-нибудь французском порту.

Жану приходилось слышать по всему королевству, как французские аристократы улещивают, скулят, торгуются и молят на эшафотах. А потом он срубал им головы с плеч. Он без труда мог определить, когда ему лгут. Но знал он и то, что во время боя, если уж ему придется быть рабом, то он предпочтет быть рабом вооруженным.

— В этом случае, дорогой соотечественник, я к вашим услугам.

Его слова были подхвачены еще несколькими голосами, и Лавальер улыбнулся, понимая, что немного увеличил свои шансы, причем ценой, которую он платить не станет. Даже если по Божьей милости они одержат победу, большинство из этого сброда живыми не останутся. А договор с рабом — это и не договор вовсе.

— Раздай им оружие, — приказал он Августину, возвращаясь на палубу. — Возьми у меня в каюте.

Пока мусульмане и соплеменники Акэ продолжали довольно вяло продвигать корабль вперед, с остальных сняли цепи. Сержант раздал им разнообразное оружие: мечи, дубинки, абордажные сабли и алебарды, в основном ржавые и погнутые, но пленники и вольнонаемные гребцы с радостью их хватали.

— Клянусь яйцами епископа! — вздохнул Жан и прошел вперед, протягивая руку, словно для того, чтобы приветствовать старого друга. Впрочем, так оно и было. — Мой, кажется, — сказал он, и гребец, схвативший оружие, встретившись с его взглядом, с проклятьем выпустил странный укороченный меч.

Мужчина, которому достался топор Хакона, оказался не столь благоразумным, но спор о праве владения закончился быстро: скандинав схватил испанца за горло и крепко его стиснул.

— Ах, мой красавец, ты по мне соскучился? — Хакон несколько раз поцеловал лезвие, а потом повернулся к Жану, подняв топор над головой. — Мой друг, жизнь снова хороша!

— Хороша и скорее всего коротка. Если бы здесь был Фуггер, он бы, наверное, на нас не поставил. Будь рядом, в случае чего поможем друг другу.

Еще одного человека Жану хотелось иметь рядом с собой в приближающемся бою, и он поспешил найти Джанука. Тот рассекал воздух кривой турецкой саблей.

Поспешно пригнувшись, Жан сказал:

— Держи ее подальше от моей головы. Одного полукруглого удара мне хватит на всю жизнь.

Джанук рассмеялся и опустил выгнутый клинок.

— Мне нужно кое-что у тебя спросить, Джанук.

— Спрашивай.

Понизив голос, Жан сказал:

— Я знаю, что ты янычар.

— Ну и что?

— А то, что нас преследуют твои единоверцы. Нет, не надо отрицать этого, я понимаю, почему ты решил делать вид, что это не так. Ты сказал нашим тюремщикам, что ты хорват, что тебя выкрали ребенком и сделали мусульманином вопреки твоему желанию. Я прав? Так ты получал больше еды и сохранил волосы.

Он указал на прядь волос, оставленную на голове у его молодого сотоварища.

Джанук не отводил взгляда.

— И ты хочешь узнать, на чьей стороне я буду в этом бою.

— Ну… вроде того. Я же сказал тебе — мне не хочется еще раз получить удар кривой саблей. Особенно сзади.

Джанук оглянулся и увидел, насколько близко подошли галеры. Он нашел взглядом фигуру в широких черных одеждах, стоявшую под раздвоенным жалом змеи. Он даже смог разглядеть, как Хаким размахивает руками, призывая своих гребцов удвоить усилия к вящей славе Аллаха. Джанук улыбнулся:

— Не буду отрицать: я молился, чтобы меня вызволили мои братья-мусульмане. Но во главе наших преследователей стоит человек, который ненавидит меня сильнее всех на этом свете. Это — кровная месть. И Аллаху угодно, чтобы один из нас сегодня погиб.

Теперь уже улыбнулся француз.

— Тогда я считаю, что нам, ветеранам Мохачской битвы, следует держаться рядом. Я почту за честь сражаться подле тебя.

— Я тоже.

Они сжали друг другу запястья. В этот момент к ним подбежал Хакон.

— Ну, друзья мои, — объявил он, — будете ласкать друг друга потом. Может, вы и не заметили, но нам вот-вот предстоит вступить в бой.

Огромный скандинав дрожал от восторга. Он подбросил топор высоко в воздух, мощно хлопнул обоих товарищей по плечам и поймал оружие на лету.

— Хакон! — возмущенно воскликнул Жан. — Скорее всего к исходу этого дня мы все погибнем!

— Знаю! — прокричал викинг. — Чудесно, правда? Жаль, что Фенрира со мной нет.

Ему никто не ответил, потому что раздался крик: «На весла! На весла!» Положив оружие рядом с собой, все трое схватились за огромную дубовую рукоять и по команде принялись грести в утроенном темпе. Капитан Большенос был им ненавистен, но на всех произвел глубокое впечатление его первый маневр.

Противник был уже не далее чем в трехстах шагах за кормой галиота и готовился обогнать «Персей» с обеих сторон, чтобы зажать его в клещи. Если пиратам удастся это сделать, то «Персей» и, что важнее, его капитан обречены.

— Пора, Корбо! — крикнул Лавальер.

— Левая, табань! Правая, вперед!

Такой маневр носил название «Остановка утопленников», потому что при неправильном исполнении корабль мог завалиться на бок. «Персей» остановился так резко, что все его доски заскрипели от перегрузки. Корабль стал разворачиваться вокруг поперечной оси, и на одну жуткую секунду всем показалось, что он вот-вот вывалит за борт всех гребцов левого борта, в том числе Жана, Хакона и Джанука. Скандинав, который сидел у самого планшира, даже опустил руку в воду и сполоснул себе лицо. А потом корабль выпрямился, левый борт поднялся — и они оказались лицом к стремительно приближавшимся арабам. Казалось, меньшая галера находится прямо перед ними.

Корбо отдал приказ снова начать греблю в утроенном темпе. Гантон кричал своим помощникам:

— Передвигайтесь на левый борт! Не так далеко, собаки! Теперь на фут назад! Хватит!

Он стремительно рванул рычаг наводки, пробормотал короткую молитву Мадонне и поднес факел к запальному отверстию.

«Персей» снова сотрясла отдача от выстрела. Пороховой дым затянул всю палубу. Когда он рассеялся, Жан присоединил свой голос к радостным крикам: выстрелом снесло грот-мачту на меньшей галере, и ее черный вымпел с полумесяцем, снасти и рангоутное дерево посыпались на гребцов, заставив корабль вильнуть вбок.

Перекрывая вопли, раздался новый приказ грести. Галера с серебряным змеем стремительно изменила курс и неслась прямо на француза. Уже слышны стали выклики человека в черном: он отдавал приказы своим людям, соревнуясь в громкости с пронзительными звуками североафриканских труб. До абордажного боя осталось не больше пары минут.

— Музыканты! — крикнул Лавальер, направляясь вперед. — Сыграйте мне гальярду!

И когда по палубе «Персея», корабля флота его величества, разнеслись звуки этого танца, запрещенного в половине королевских дворов Европы за непозволительную чувственность, капитан упер руку в покрытый латами бок и запрыгал.

— Ох, милосердная Матерь! — Хакон покачал головой. — А он не только урод, но и сумасшедший!

— Но управлять кораблем умеет, — проговорил Жан.

Большенос был занят не только танцем. Он быстро выкрикивал приказы, стараясь встретить врага носом, чтобы протаранить большую галеру на уровне ватерлинии окованным железом тараном. Хаким ибн Саббах, желая не только одержать победу, но и получить «Персей» в качестве добычи, пытался подойти к нему сбоку и взять на абордаж. Два корабля осторожно сближались, напоминая двух борцов. Оба капитана постоянно меняли курс с помощью весел, а пират еще и с помощью парусов.

— Слушайте! — быстро проговорил Джанук, вставая и опускаясь на скамью вместе со своими товарищами. — Чтобы иметь шанс выжить во время сражения на галере, нужно знать три вещи.

Жан подался ближе.

— Какие же?

— Первая: как только мы сойдемся, они начнут обстреливать палубу из луков. Они будут стрелять сверху, но им известно, что доспехи солдат достаточно хорошо защитят почти все их тело. А раз они увидят у нас оружие, то начнут целиться в нас. Так что пока они не поднимутся к нам на борт, сидите под скамьями. И не высовывайте задницы.

Хакон скептически посмотрел на скамью. Он был человеком крупным.

— Второе. Не выходите, пока не раздастся второй залп. Я думаю, что Большенос прикажет половине солдат стрелять, когда нас будут захватывать баграми, а второй половине — когда враги окажутся у нас на борту. Ни к чему вам получить пулю из аркебузы своих же солдат.

— Ладно, — проворчал Хакон. — А что третье?

Внимание Джанука привлекло нечто происходившее на носу «Персея»: он смотрел на то, что сжимал в руке капитан.

— Что? — рассеянно переспросил он.

— Третье. Ты сказал, что нам нужно знать три вещи.

— Да, правильно, — неопределенно ответил бывший янычар. — Три.

И неожиданно бросил весло, увернулся от размахивающего кнутом и сыплющего проклятьями Корбо и бросился на нос. В сторону «Персея» уже летели стрелы, но аркебузьеры пока не открывали огня. Два гребца, сидевших впереди Жана, и один — сбоку, вдруг вскочили, пытаясь вырвать оперенные древки стрел, впившиеся им в шеи.

Они находились примерно в двухстах шагах от неприятеля и продолжали с ним сближаться, когда Джанук оказался рядом с капитаном. Лавальер прекратил свой изысканный танец.

— Капитан, — сказал Джанук, указывая на нос турецкого корабля, — позвольте я попробую.

Лавальер посмотрел на полуобнаженного пленника с клоком иссиня-черных волос на голове.

— Он мой. — Гнусавый голос француза прозвучал капризно. — Почему я должен уступить его тебе?

— Потому что я могу убить их канонира. Разве вы не это пытались сделать?

Да, именно это и пытался сделать капитан. Однако лук в руках у янычара — сухожилия животного, обвитые вокруг кленового стержня, с захватом из кости — был непохож на легкое оружие, которым Лавальер пользовался на охоте дома, в Бордо. Несмотря на все свои старания, несмотря на практику, капитану так и не удалось его освоить. Он уже выпустил стрелу в кормовую часть галеры, где канонир противника нагнулся к своему василиску, пушке, заряженной смертоносными пакетами с острыми кусочками металла, которые при выстреле с ближнего расстояния перебьют большинство его солдат. А капитан уже имел возможность оценить меткость этого канонира. Если его удастся убить, это определенно повысит их шансы на успех.

Лавалеру не нравилось стоять так близко от пленника, и он снова поднес к самому носу ароматический шарик. Однако, глядя поверх него, француз увидел в устремленных на него серых глазах Джанука нечто особенное — странную, необычную уверенность в своих силах. Опыт научил капитана, что исход сражения определяют инстинктивные решения. На этот раз инстинкт подсказал ему отдать свой лук. И он тут же переключил внимание на близящееся столкновение.

Корабли разделяли всего сто пятьдесят шагов. С пятидесяти Джанук сможет пустить стрелу — всего одну, потому что канонир, закончив последние расчеты, поднимет голову только для того, чтобы произвести выстрел. Джанук быстро снял с лука тетиву, заново перевязал петлю, установил лук между ног и пристроил стрелу на натянутую тетиву. «Так-то лучше», — подумал он, почувствовав, насколько увеличилось натяжение. Корабли разделяло около восьмидесяти ярдов, когда он выбрал лучшую стрелу с небольшим оперением, рассчитанным на недолгий полет, и узким острым наконечником. Такая стрела с пятидесяти шагов пробивает голову оленю, как он не раз имел возможность убедиться во время многочасовых охотничьих вылазок на холмы, окружавшие Измир.

Команда гребцам прозвучала сначала на арабском корабле, но почти сразу же ее повторил Корбо. Обе морские птицы сложили крылья и двигались вперед только за счет последних усилий гребцов, почти теряющих сознание от напряжения. Корабли стремительно сближались. Хаким выиграл схватку капитанов: столкновение должно было произойти бортами, а не носом. А команде Гантона не хватило времени, чтобы приготовить орудие к еще одному выстрелу. Теперь опытный канонир уже бежал к своему василиску, приготовленному на корме.

Семьдесят ярдов. Джон Гуд, бывший офицер морского флота короля Генриха, а теперь — подчиненный мавра, вынырнул из-за планшира, чтобы нацелить свое орудие. Он дал пушке прозвище Мегера Мэг, в честь своей склочной жены, давно брошенной им в Дувре. Хаким знал цену своему канониру и специально задержался у подбитой галеры, чтобы взять на борт его самого и его любимое орудие. Гуд прекрасно понимал, почему это было сделано. Это ему удалось обеспечить им добычу своим великолепным выстрелом по мачте. И теперь, если ему удастся выстрелить по палубе, перебить большую часть солдат и особенно их танцующего дурака-капитана… Он поднял запал над отверстием.

Не обращая внимания на дождь стрел, которые градом сыпались на палубу, заставив себя не слышать криков раненых, Джанук до отказа натянул тетиву. Он уже два года не ощущал силы, скрытой в приготовленном к выстрелу луке, но его мышцы привычно напряглись, дыхание замедлилось. Он прицелился. Он увидел, как рука канонира делает последние изменения в наклоне ствола, увидел вынырнувшую прямо под жерлом голову, успел даже рассмотреть, как в глазах блеснул отсвет пламени с запального факела. Он навел стрелу как раз на этот блеск, выдохнул почти весь воздух — и спустил тетиву.

Джон Гуд уже опускал запал, когда что-то ударило его по лицу. Он даже не успел понять, что это было, потому что умер, еще не успев упасть на палубу.

Стрелы летели сплошной тучей, и Джанук спрятался за деревянным бортом носовой части. Стоя над ним, капитан воздел свой меч в быстром салюте, не обращая внимания на стрелы, со звоном отскакивающие от его доспехов.

Джанук хотел было отдать ему лук.

— Оставь его себе, — сказал капитан. — Но учти, после я его заберу.

А потом раздался вопль гнущегося и ломающегося дерева, который казался таким же одушевленным, как крики раненых и умирающих на палубах обоих кораблей: галера и галиот столкнулись.

Жан с Хаконом делали то, что им посоветовали: лежали в дерьме и отбросах под скамьями. Воинственные кличи и пронзительные завывания не выманили их наружу. Вскоре они услышали, как в дерево над ними ударил десяток стрел, причем одна вонзилась в палубу всего в ногте от носа Хакона. Потом над ними прогремел залп: половина аркебузьеров «Персея» выстрелили по первым рядам пиратов в тюрбанах, с кривыми саблями в руках, которые хлынули через борт галеры. Многие остались целы, и вдоль скамей со стуком пронеслись босые ноги.

Когда Хакон потянулся за своим топором, Жан прокричал:

— Второй залп! Помни, что говорил Джанук!

И они остались ждать. Спустя секунду прогремел следующий залп, и раздались новые крики боли и ужаса. Рядом со втиснувшимся под скамью Хаконом упало тело, корчась в предсмертных судорогах. Вытянув свои ручищи, скандинав утопил бьющегося пирата в вонючей жиже.

— Пора! — сказал Жан.

Они с Хаконом выкатились из-под скамей — и увидели, как на палубу врывается третья волна пиратов, которых уже не могли остановить солдаты, спешившие перезарядить аркебузы. Не было времени прикидывать шансы, пугаться или осматриваться. Пришло время отдаться туману битвы, алому, как кровь, что брызгала повсюду.

На Жана бросилась фигура в тюрбане и белом одеянии. Пират громко кричал и высоко поднимал копье, целясь прямо в грудь противнику. Жан едва успел отскочить в сторону — и наконечник погрузился в планшир позади него. Взмахнув мечом на уровне древка копья, Жан снес нападавшему голову, и она покатилась по палубе с изумленным выражением на мертвом лице. Выдернув копье и закрутив его в воздухе, чтобы перехватить удобнее, Жан метнул его на дюжину шагов и проткнул пирата, которому удалось поднырнуть под вращающийся топор Хакона. Копье остановило смертельный удар кривой турецкой сабли, предназначавшийся скандинаву. По глазам Хакона было видно, что он оценил эту любезность, но не успел ничего сказать: еще три противника, один с копьем и двое с саблями, набросились на него, и Жан не смог прийти на помощь другу, потому что на него самого с криками насели еще три пирата.

Жан прыгнул в проход между скамьями. Вращая мечом, он сделал ложный выпад, ударил левого противника ниже поднятой гарды, полоснув его поперек груди, а потом остановил две другие сабли, метившие ему в голову, и, резко вывернув кисти, выбил их из рук нападавших. Один из пиратов в страхе вскочил на скамью, а второй выхватил вторую саблю, которая была закреплена у него за спиной. Жан перешел в нападение, и корсар отступил, умело парируя его выпады — пока не врезался в подвешенное тело Акэ. Кровь огромного негра сделала эту часть палубы скользкой, и, когда у пирата разъехались ноги, Жан рванулся вперед и ударил его плоским концом своего меча. Это было единственным недостатком оружия Жана: палаческий меч не имел острия, которым можно нанести смертельный удар. Однако силы удара хватило, чтобы опрокинуть врага на спину, после чего Жан снова сделал быстрый выпад, направил клинок вниз и пригвоздил пирата к палубе.

Во время поединка Жан отступил довольно далеко к корме и на несколько секунд остался без противников. Это был один из тех кратких моментов затишья, которые всегда бывают во время сражений или во время казни, когда меч наносит свой удар. Шум вдруг стих, крики и смертоносные удары удалились, алый туман исчез, словно занавеска, отдернутая невидимой рукой. Такие мгновения ясности не раз спасали ему жизнь. В тишине Жан услышал рядом с собой негромкий голос. Повернувшись, он стал искать источник звука.

Всего на расстоянии ладони от себя он увидел лицо — огромное перевернутое лицо, покрытое потом и искаженное болью. Карие глаза смотрели прямо на него, а голос произносил слова, которых он не мог понять, но которые сопровождались взглядом на его меч. Смысл этого взгляда не понять было невозможно.

Акэ умолял дать ему быструю и милосердную смерть.

В тишине, которая продолжала владеть Жаном, он — как ему показалось, страшно медленно — приблизился к ногам подвешенного гребца и полоснул мечом по веревкам. Приняв Акэ на руки, Жан осторожно опустил его в проход, прислонив спиной к кормовой палубе. А потом он потянулся за кривой саблей убитого пирата, вложил ее в громадные ладони Акэ и сказал:

— Всегда лучше умереть потом.

И тишина внезапно отхлынула. На Жана кто-то налетел, опрокинув на спину и закрыв собой. Он ощутил вкус крови, решил, что она ему незнакома, и с трудом выбрался из-под мертвых конечностей. Над ним стоял совершенно нагой Хакон, покрытый кровью и безумно хохочущий.

— Один за одного! — крикнул он. — Этот пес собирался воткнуть копье тебе в задницу. Держу пари, что спасу тебя больше раз, чем ты меня. Проигравший покупает первый бочонок вина!

С этими словами он закрутил свой топор высоко в воздухе и бегом вернулся в самую гущу боя.

Несмотря на то что Жан снова начал слышать рев сражения, он все же различил собственное имя. Уклоняясь, он пробежал между скамьями к Джануку.

— Ты не можешь позвать сюда этого викинга? — осведомился янычар. — У меня есть план.

Француз расхохотался тому, что хорват оставался таким хладнокровным, и это несмотря на то, что у него из плеча торчала стрела. Похоже, рана совершенно его не отвлекала.

— Сейчас приведу.

— Приходите на носовую палубу, — сказал Джанук. Он приостановился, отломил стрелу у самого наконечника и исчез из виду.

Поднявшись на палубу, Джанук мог видеть, как развиваются события. Он почти не участвовал в бою: с ним наверху находилось немало солдат «Персея». Однако он достаточно часто участвовал в морских сражениях, чтобы понимать, как идут дела на этот раз. Галера под черным полумесяцем, которой Гантон снес мачту, успела выправиться. Там убрали с палубы обломки и обрывки парусов, и судно уже огибало сцепившиеся корабли, чтобы вступить в сражение с другого борта «Персея». Как только маневр будет закончен, превосходящие силы пиратов быстро положат конец бою. А как только Хаким увидит Джанука, тому будет обеспечена верная и мучительная смерть.

Большенос думал примерно то же. Они устояли перед первыми атаками, и его солдаты под командованием Августина сражались лучше, чем можно было ожидать, однако капитан слишком хорошо видел, что противник вот-вот получит подкрепление, и понимал, к чему это приведет.

И пока Лавальер думал об этом, рядом с ним снова возник тот проклятый лучник.

— Капитан!

— Опять ты! Что тебе на этот раз? Нашел еще одну цель для моего лука?

— Полагаю, тут одной метко пущенной стрелой мы не обойдемся. Я был в Тунисе…

Лавальер высокомерно посмотрел на дерзкого невольника:

— Ну и что? Я тоже был в Тунисе.

Сейчас не время для воспоминаний, хотя Джанук понимал, как странно то, что французский капитан сражался и стороне испанцев. Еще удивительнее, нежели хорват, сражающийся на стороне турок.

Казалось, капитан почувствовал его интерес.

— За долгую жизнь человек может по разным причинам служить многим господам. Не сомневаюсь, ты это знаешь.

— Истинно так, мой капитан. Теперь же я служу только собственной шкуре. А ее не спасти, если мы проиграем это сражение.

Еще три стрелы отскочили от доспехов Лавальера, заставив Джанука пригнуться. Капитан раздраженно от них отмахнулся.

— Советую тебе быстро перейти к делу, а то к нам пожалуют новые гости. Так что насчет Туниса?

— Бегство Барбароссы.

— А, да. Прямо в гущу врагов. Ты хочешь, чтобы я с моими солдатами сделал то же? Несомненно, оставив тебя на моем корабле.

— Со мной и еще двумя бойцами. Вот с этими двумя, — добавил Джанук, потому что Жан и Хакон как раз перескочили через ограду носовой палубы. Скандинав получил небольшой порез на руке, а Жану задели ляжку, но позади них в проходе неподвижно лежало пять тел.

— А, мои самые недавние приобретения.

Лавальер посмотрел на двух заключенных, сжимавших свое странное оружие, а потом перевел взгляд на вторую галеру. У француза оставалось минут пять. Пять минут на то, чтобы случилось чудо. Чтобы он сотворил это чудо.

— Августин! — крикнул Лавальер своему загнанному помощнику. — Первая рота отходит, заряжает и стреляет по моей команде. Вторая рота ведет ближний бой.

Главная палуба после ухода Жана и Хакона быстро заполнилась пиратами. Единственными точками сопротивления стали носовая и кормовая части палубы, приподнятые над главной. На корме находился Гантон с третьей ротой солдат — в общей сложности около двадцати человек. Они отбивали атаки, но при этом каждый раз теряли людей. Канониру долго не продержаться.

Приказ капитана был услышан, и роты приготовились. Лавальер хотел было произнести речь, но времени на это не хватило. Он коротко приказал второй роте идти за ним и прыгнул на абордажные сети, которые пираты перебросили между своим кораблем и «Персеем». О его доспехи звонко ударялись стрелы — и бессильно отскакивали, однако нескольким солдатам, которые были не так хорошо защищены, повезло меньше. Когда половина сети осталась позади, капитан крикнул: «Давай, Августин!», и не очень дружный залп на мгновение смел противников с борта. Лавальер в сопровождении Жана, Хакона, Джанука и пятнадцати уцелевших солдат из первой роты перескочил через борт «Серебряной Змеи».

По инерции нападавшая галера прошла вдоль половины борта «Персея» прежде, чем пиратам удалось зацепить его абордажными крюками. Это означало, что контратака началась ближе к корме противника, возле того места, где стоял Хаким, гнавший своих людей вперед.

— Почти все ушли на наш корабль! — крикнул Джанук. — Вперед!

Он издал боевой клич янычар: «Велик Аллах!», приведя в изумление многих противников, которые кричали то же самое, и, размахивая саблей, ринулся туда, где мужчина в черном выкрикивал приказы и вздымал свою кривую саблю под змеиным вымпелом.

— За Францию! — крикнул Лавальер, разя мечом пиратов, и его крик подхватили его солдаты.

— Хох! Хох! — Это Жан и Хакон издали боевой клич наемников, внушавший ужас на полях сражений по всей Европе.

Хотя французы были в меньшинстве, внезапность их появления и ярость нападения, а также более прочные доспехи солдат вызвали в рядах пиратов секундное замешательство. Они расступились, и атака вынесла отряд прямо на ступеньки, которые вели на заднюю часть палубы — к цели их нападения.

Лестницу оборонял огромный араб с нагрудником, шлемом и щитом. Он легко отбросил двух солдат, но потом на него налетел Лавальер. Араб отбил меч своей кривой саблей и плоскостью клинка нанес мощный удар по шлему капитана, сбросив его с лестницы к ногам пиратов. Лавальер исчез под дождем ударов сабель, которые молотами застучали по наковальне его доспехов. Солдаты бросились на выручку своему капитану.

Хакон нанес по лестнице удар своим топором. Араб подпрыгнул и ушел от удара, но, как только он приземлился, викинг столкнулся с ним плечом. Они скатились вниз по ступеням, два гиганта, сцепившиеся вместе, и с грохотом ударились о палубу. Жан рванулся в образовавшуюся на лестнице брешь, снеся мечом двух пиратов, пытавшихся встать на место великана-араба. Когда он взобрался на палубу, там оказалось всего пять человек. Затем к нему присоединился Джанук. Но к этому времени пиратов оставалось всего трое. Жан бросился на двух телохранителей в белых одеяниях и стремительными ударами заставил их отступить. Джанук оказался лицом к лицу с человеком в черном.

— Привет, Хаким, — сказал он. — Не забыл меня?

На лице араба появилось такое изумление, что Джанук невольно запрокинул голову и расхохотался.

— Правильно. Джанук. — Он слегка поклонился. — Если ты вдруг забыл, то я — тот человек, который проткнул твоего брата, как свинью.

Изумление сменилось злобой. Хакима ибн Саббаха боялись на всем Средиземноморье за его умение ненавидеть, искусное владение саблей и жестокость, с которой он расправлялся со всеми своими врагами. Только одному человеку удалось избежать его ужасающей мести. И теперь этот человек стоял перед ним.

— Клянусь бородой Пророка! — зарычал Хаким. — Я — его любимое дитя, раз он отдал тебя в мои руки!

— Еще не отдал. Я здесь, Хаким, ты, змея, которая на брюхе уползает от настоящего боя. Ползи сюда и посмотри, что ты получишь.

С этими словами Джанук принял боевую стойку, вытянув вперед левую руку и отведя назад руку с саблей.

Черно-серебряным вихрем Хаким ибн Саббах налетел на своего заклятого врага. Эта атака была яростной, но беспорядочной. Джанук парировал и отбил град ударов, увертываясь и уклоняясь и не пытаясь нанести ответный удар. Он воспользовался атакой противника, чтобы развернуться на площадке задней палубы. Быстро посмотрев в сторону Жана, он убедился, что лестница будет удержана: француз уже успел расправиться с двумя воинами, пытавшимися присоединиться к своему главарю. Внизу солдаты «Персея» плотной стеной окружили своего упавшего капитана. И в центре этого старинного защитного построения находился Хакон: подпрыгивая над головами солдат, он поражал топором любого противника, который неосмотрительно пытался к ним приблизиться.

Атака утомила Хакима и растратила первый взрыв его ярости. Теперь он вспомнил о том, каким умелым бойцом считался его противник, с какой надменной легкостью он убил брата Хакима, а ведь тот и сам некогда славился своим боевым искусством! Вспомнил Хаким и то, что он — капитан «Серебряной Змеи» и что к нему на помощь должны ринуться его люди. Терпение — и по милости Аллаха он получит не только смерть Джанука: он насладится его долгими муками, которые растянутся на многие дни, пока он будет уничтожать все то, что делало его врага мужчиной.

Джанук заметил паузу и скрытый за ней расчет, но надеялся, что Хаким успел хотя бы немного утомиться. Пират держал саблю в левой руке, что делало приготовления хорвата несколько более сложными, потому что с левшами сражаться труднее.

«Терпение, — подумал Джанук. — Помни правило сабельного боя. Все решит не эта атака, и не следующая, и даже не та, что будет после нее. Делай обманное движение, отступай, заставляй всякий раз его клинок отклониться чуть сильнее. А потом…»

Джанук направил удар в выставленное вперед колено Хакима. Араб поспешно убрал ногу, с силой повел клинок вниз, чтобы встретить стремительный удар, но Джанук неожиданно задержал удар и, развернув кисть, направил удар кривого лезвия выше, в пах Хакиму. Черные одеяния снова взметнулись и отступили, а сабля Хакима понеслась вниз отразить удар. И снова его клинок полоснул по воздуху, потому что Джанук резко отдернул саблю, занеся ее себе за голову, переставил ноги и начал косой удар вниз. Хаким увидел начало удара, который должен был бы раскроить ему голову; если этот решительный выпад парировать, то противник откроется, вытянув руки вперед.

«Он — мой!» — торжествующе подумал Хаким ибн Саббах.

Отступив назад, предводитель пиратов поднял свою саблю обеими руками, чтобы должным образом встретить этот удар, поймать лезвие вражеского клинка собственным лезвием, провести по нему и резко отбросить оружие в сторону. И тогда он ощутит то блаженное чувство, когда твоя кривая сабля прижата к горлу противника.

«Сейчас я отрублю ему ухо, — решил Хаким. — А все остальное потом, по кусочкам».

Картины неспешных пыток, длящихся день за днем, встали перед его мысленным взором. Клинок поднялся. Рука Хакима напряглась, готовая к мощному столкновению… которого так и не последовало. Потому что, держа саблю за головой, Джанук легко переставил ноги и сделал совершенно другой выпад, повернув руку так, что клинок пошел параллельно земле прямо под мышку Хакиму, открытую для того, чтобы парировать предполагаемый удар.

Острое лезвие кривой турецкой сабли впилось глубоко в тело Хакима, в один миг лишив его силы, собранной для классического парирующего удара. Словно марионетка, которой неожиданно перерезали веревочки, Хаким уронил оружие и рухнул на палубу, обернувшись всем телом вокруг сабли Джанука, как будто тем самым он мог остановить новый удар. Джанук стал наклоняться вместе с ним и убрал саблю только тогда, когда пират растянулся во весь рост, упершись в мачту.

Глаза Хакима остекленели от изумления и боли, но не закрылись. Джанук приблизил лицо к нему.

— Аллах милосерд, — тихо проговорил он. — Ибо он даровал мне великую победу.

Хаким попытался дать какой-то злобный ответ, но умер, не успев найти нужных слов.

Подняв голову, Джанук увидел, что Жан стоит рядом и смотрит на него.

— Ты не отрубишь ему голову, Жан? Она нам пригодится.

Жан молча выполнил его просьбу, а тем временем Джанук с наслаждением перерезал веревки вымпела со змеей. Флаг упал на палубу, и жало и чешуя обволокли и поглотили тело того, чьим символом они были. Когда боевой флаг упал, раздался отчаянный крик, однако и этот вопль не мог сравниться с тем, которым была встречена поднятая высоко вверх голова Хакима. Сражение на обоих кораблях мгновенно прекратилось: пираты лишились желания продолжать бой.

Однако рядом находились и другие пираты. Пушечный выстрел внезапно напомнил всем, что остался еще один корабль.

Вторая галера, «Черный Полумесяц», наконец избавилась от обломков и обрывков оснастки и сделала поворот. Она была почти такой же большой, как «Серебряная Змея», а это означало, что на борту у нее было вдвое больше людей, чем было на «Персее» перед началом боя. Джанук надеялся, что казнь предводителя лишит пиратов охоты продолжать сражение, однако капитан «Полумесяца», Таррак бен Юсеф, хоть и не обладал безумной отвагой Хакима ибн Саббаха, но был достаточно опытен, чтобы оценить свое преимущество. Выстрел его пушки был направлен в переднюю часть «Персея», высокая носовая палуба которого поднималась над кормой «Серебряной Змеи». К счастью для Гантона и его людей, выстрел пришелся слишком высоко, однако Юсефа это не смутило. Стоит ему обогнуть корабль своего прежнего предводителя и взять «Персея» на абордаж с другой стороны, как победа будет ему обеспечена.

Джануку, который только что испытал радость победы, перспектива надвигающегося поражения была невыносима. Внезапно обессилев, он опустился на одно колено и покатил голову своего врага по палубе, словно шар. Голова зарылась точно в серебряную пасть вышитой змеи.

— Клянусь всеми бесами, Жан, — простонал он, — победа была так близко!

Однако француз его не слышал. Вместо этого он пристально смотрел на корму их галеры, мимо которой вот-вот должен был проплыть «Черный Полумесяц».

— Скажи, — спросил он, резко оборачиваясь к янычару, — ты слышал, чтобы с этого корабля по нам стреляли?

— Нет. С «Черного Полумесяца» стреляли, но Хаким не хотел портить наш корабль. А что?

Он не получил ответа: Жан уже бежал от него к корме корабля. Он увлек за собой Хакона, и вдвоем они промчались мимо усталых победителей и немного взбодрившихся побежденных, которые уже видели в приближающейся галере свое спасение.

Двое арабов все еще стояли около пушки, держа в руках сабли. Не желая рисковать, Хакон поднял топор и ударил их в лицо рукоятью. Жан подбежал к пушке и заглянул ей в жерло. Как он и подозревал, там оказалось большое ядро.

— Ты что-нибудь понимаешь в артиллерии? — спросил он скандинава.

— Ничего. А ты?

Жан покачал головой.

— Ну, тут не должно быть особых сложностей, правда? Мы наводим ствол на то, что нужно разбить, и поджигаем вот это. — Он указал на запал, а потом, прищурившись, посмотрел вдоль ствола. — Похоже, она нацелена высоковато, а нам надо выстрелить пониже. Как ее опустить?

— Вот этими. Как они называются? Вот эти колеса ее поднимают и опускают.

Жан поднял голову. «Черный Полумесяц» уже начал проплывать мимо них.

— Некогда. — Он попытался приподнять заднюю часть пушки. — Иисусе! Ничего не выйдет.

Хакон посмотрел на него и засмеялся.

— Посторонись, малыш.

Он наклонился к станку пушки, присел на корточки и подсунул свои ручищи под деревянную раму. Набрав полную грудь воздуха, он начал поднимать орудие, напрягая мышцы. Долю секунды ничего не происходило. А потом, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, задняя часть орудия начала подниматься, а дуло — опускаться.

— Хватит! — крикнул Жан.

Схватив пороховой ящик, он подтащил его под пушку, и Хакон поставил станок на него. Пот бежал по его телу ручьями, прокладывая русла в крови, копоти и грязи, покрывших его целиком.

Жан посмотрел на «Черный Полумесяц»: галера как раз поравнялась с ними. Он схватил факел и опустил его в запальник, успев крикнуть «Отходи!» Хакону, который стоял у станка, упираясь руками в колени и тяжело дыша.

Оба друга одновременно отскочили в стороны. А потом шипенье запальника сменилось оглушительным ревом и слепящей глаза вспышкой. Пушка отскочила назад, сломала опоры и, свалившись с порохового ящика, упала набок. Еще немного — и она раздавила бы лежавшего ничком Жана. Он поспешно вскочил, перелез через механизм наводки и попытался рассмотреть что-нибудь сквозь густой дым.

Дым немного рассеялся — и перед ним возник «Черный Полумесяц». Корабль выглядел совершенно так же, как до пушечного выстрела. На борту не видно было следов повреждений.

Вставший рядом с ним Хакон тоже посмотрел на галеру и устало взялся за топор.

— Пошли, — проговорил он. — Придется снова сражаться. Сегодняшний день подходит для смерти не хуже любого другого, потому что я снова на весла не сяду.

Весла! Именно благодаря веслам Жан осознал, что что-то случилось. Противник перестал грести. Корабль неподвижно застыл на воде. И едва он успел это понять, как картина резко изменилась: «Черный Полумесяц» внезапно накренился от них, и у ватерлинии обнаружилась громадная зияющая пробоина. И странную тишину, которая охватила все вокруг, внезапно разорвали сразу сотни воплей. Команда поврежденного корабля начала прыгать за борт.


* * * | Французский палач | * * *