home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4. ТЕМНИЦА

Звук был едва слышен и почти не различался на фоне остальных шумов темницы: постоянного стука капель воды, стекавшей по позеленевшим стенам, шебуршания крыс в протухшей соломе, бормотанья, плача и храпа узников, находящихся в разных степенях безумия. Их объединяло одно: все они были безрукие. Однако чуткий слух, обостренно воспринимающий подобные вещи, мог уловить стоны человека, испытывающего страшные муки.

Фуггер обладал именно таким слухом. Ему достаточно долго пришлось слушать самого себя и тех, кто умирал на его виселице. Двое из семи безруких исчезли за дверями камеры. Оба не вернулись, и только изредка раздававшийся на пределе слышимости вопль ужаса отмечал ход времени, хотя Фуггеру казалось, что он провел здесь всю ночь и часть следующего дня. Он забился дальше в угол, стараясь не придавить ворона, который все еще прятался у него под рубашкой. Теплое тело птицы, прижавшееся к его спине, служило утешением. Слабым утешением.

— Что я наделал, Демон, милый? — прошептал он. При звуках его голоса ком лохмотьев рядом с ним вздрогнул, издал бессмысленный крик и снова погрузился в сон. Им оставили бочонок вина, и они его допили — все, кроме Фуггера. Он не хотел терять способности соображать. Больше ничего у него не было.

«И много мне от этого пользы! — подумал он. — Я поменял отбросы под виселицей на камеру смертника, вымышленных фурий на настоящих, облеченных вонючей плотью. О чем я думал, когда пытался сравняться с каким-то героем из старинных историй? Что я могу сделать здесь? Только подхватить крики тех, кого уже забрали».

Тут раздался совершенно другой вопль: это дверь заскрипела на петлях.

Генрих фон Золинген стоял в дверях, и пламя факела высвечивало его силуэт. Два немца смотрели друг на друга. До этой минуты Фуггеру удавалось справляться со своей реакцией на этот кошмар, явившийся из его прошлого. Если он и трясся немного сильнее, это вполне соответствовало его новой роли. А Генрих видел в нем только очередной инструмент для своего господина.

— Похоже, ты следующий, — сказал он, делая знак Фуггеру идти за ним.

— О да, хозяин, только рад, очень рад. — Он срыгнул и расхохотался. — Такой добрый хозяин. Такое хорошее вино.

Кроме выпивки, однорукие согревались в зябкой темнице, закутавшись в выданные каждому старые вонючие одеяла. Фуггеру досталось красное, расползающееся на нитки, полное прорех. Кутаясь в эти лохмотья и низко опуская голову, он зашаркал и заковылял следом за своим тюремщиком.

Широкая спина Генриха двигалась перед Фуггером по сырому коридору. Догорающие факелы отбрасывали их тени на шершавые стены и покоробившиеся двери камер, которых в этих стенах было немало. Пол все время шел под уклон, холод и сырость усиливались, так что Фуггер промерз до костей. Дырявое одеяло совсем не грело его. А потом, как это ни странно, стало теплеть, а кованая дверь, к которой они приближались, словно светилась.

Генрих постучал три раза. Были отодвинуты три запора, потом в замке повернулся ключ. Когда дверь открылась, жара ударила Фуггера, словно оплеуха, отвешенная огромной рукой. Свет был очень ярким: в помещении горели десятки факелов, шестьдесят огромных церковных свечей. В жаровне пылал огонь. Рядом стоял стол с металлическими приспособлениями, на которые даже смотреть не хотелось. Свет усиливала стеклянная камера в центре комнаты. Он отражался от нее, многократно преломляясь в сотнях кристаллических многоцветных камер, из которых состоял купол.

Двое мужчин наклонились над каким-то отверстием. Рядом стояла деревянная крышка. Из дыры доносился шум быстро текущей воды. Эти двое что-то заталкивали в темноту. Фуггер успел заметить, как мелькнуло и исчезло нечто похожее на ногу. Когда деревянную крышку водрузили на место, Фуггер увидел, что рядом с дырой лежат два рваных одеяла.

В сверкающем стекле появилась дверь, размер и форма которой напоминали поднятую крышку гроба. Из стеклянной камеры вырвался еще более яркий свет, настолько ослепительный, что Фуггер, который все еще стоял у двери позади фон Золингена, инстинктивно заслонил глаза. Однако он успел узнать человека в струящихся одеждах, который появился из камеры, гневно крича что-то тому, кто остался внутри странного помещения.

Джанкарло Чибо, архиепископ Сиены, был в ярости. Они сделали уже две попытки присоединить руку Анны Болейн к культям безруких «добровольцев», но оба эксперимента оказались неудачными. Несмотря на то что калек напоили до бесчувствия, те мгновенно трезвели при первом же прикосновении шестипалой руки. Сама рука ничего не делала. Кроме Чибо, никто не видел, чтобы она двигалась. Она лежала совершенно неподвижно. Однако стоило приложить отрубленное место к культе, калеки начинали кричать, словно прижженные каленым железом, и дико вырываться. Двум крепким охранникам едва удавалось удержать этих щуплых людей. Сначала Чибо и Авраам пытались соединить руки с помощью рыболовной лесы, однако при соприкосновении с кожей нить словно таяла. Чибо устранил неопределенность, избавившись от первого «добровольца», но со вторым все получилось не лучше, и он только что отправился по водному пути следом за своим товарищем. Теперь у архиепископа появилась новая идея. И она заставила вечно покорного Авраама заартачиться.

— Мы же работаем с металлами! — крикнул Чибо, оборачиваясь к иудею, который сидел за столом, уронив голову на руки. — Зачем тогда у нас все эти устройства? Что может быть логичнее?

Архиепископ увидел остановившегося у двери Генриха. На Фуггера он едва взглянул.

— Он пьян?

Фуггер тихо хихикнул и демонстративно срыгнул.

— Как видите, милорд, — хмуро отозвался Генрих.

— Ну так напои его еще сильнее. Вы двое, — окликнул Чибо двух стражников, которые накрывали крышкой отверстие в полу, — накачайте эту безлапую собаку винищем. А ты, — обратился он к Золингену, — приготовь иудею еще одну трубку. Не слишком большую. Мне надо, чтобы он не заснул.

После этого Чибо вернулся в стеклянную камеру и принялся подтаскивать инструменты к тиглю, расположенному в центре.

Фуггера отвели в угол каменной пещеры. Хотя большая ее часть была скрыта дымом, он почувствовал, что помещение это громадное. А подняв голову, увидел, что дым выходит из отверстия в своде.

Охранники дали пленнику бутыль с крепким и неприятным на вкус бренди. Фуггер повернулся к ним боком, поднес горлышко бутылки к самому лицу и позволил бренди медленно стекать по большому пальцу на плечо. Он хрипел, ахал и хихикал, пока бутылка не опустела наполовину, а потом сделал вид, будто впал в ступор. Охранники поймали падающую бутылку и отошли, чтобы допить оставшееся.

Фуггер сунул руку за спину и вытащил из-под рубахи ворона. Агатовые глазки ярко блеснули в пламени факелов.

— Пора, о милый Демон, — прошептал он. — Ты должен лететь и привести подмогу.

«Но как, о, как?» — подумал он.

Если в своде этой темной пещеры есть вентиляционное отверстие, Демон в конце концов его разыщет. Если дыра окажется достаточно большой, ворон сможет выбраться наружу. Но что потом? Найдет ли он Бекка, который ждет у дворца? И что сможет предпринять паренек, даже если поймет, что во дворец есть еще один ход? Ход, который он искал столько лет, но так и не нашел?

Отчаяние грозило поглотить Фуггера — такого он не испытывал и в глубине виселичных отбросов. Там он по крайней мере был в безопасности, оставался сам себе хозяином, пусть бесконечно опустившимся, грязным и потерянным. Здесь же… Ну, у него не было сомнений в том, что вскоре он последует за своими предшественниками в их водяную могилу. И она может стать благословенным отдохновением после того, что для него готовят в этом стеклянном склепе.

Ему хотелось отпустить Демона, но расставание казалось невыносимым: Фуггер ведь будет знать, что больше никогда не увидит ворона. Однорукий держал птицу, прижимая теплое тело к своему боку под одеялом. Его единственная рука дергала за нитку, распуская вязаное одеяло ряд за рядом. Это напомнило ему мать: в тепле их кухни в Мюнстере она заставляла маленького сына сидеть спокойно, вытянув обе руки, пока она распускала шерсть и превращала ее в мотки для вязания. Он, бывало, притворялся, будто ему не нравится это делать, не нравится помогать по дому в то время, когда он мог бы выходить из дома с отцом, учась быть мужчиной, торговать и управлять имуществом. На самом же деле он обожал чувствовать, как мягкие нитки обвиваются вокруг его рук — двух его целых рук. Мать напевала какую-нибудь старинную песенку или колыбельную.

Вот и теперь перед ним лежала куча ниток. Он заглянул в блестящие глаза своего спутника, а потом поднес ворона к лицу и, неловко орудуя единственной рукой и зубами, сумел надежно закрепить конец шерстяной нитки на левой лапе ворона. А потом он с отчаянной поспешностью принялся распускать все новые и новые ряды одеяла. Вскоре больше половины ветхого одеяла лежало вокруг него в виде красных ниток.

Из стеклянной камеры прозвучал приказ: «Привести его». Генрих фон Золинген вышел в пещеру и направился к нему.

— Лети с моими молитвами, — прошептал Фуггер.

И как раз в тот момент, когда массивный немец наклонился над ним, Фуггер выпустил ворона.

Резко каркнув, Демон взлетел, заставив Генриха с проклятьем отшатнуться. «Мерзкие твари», — подумал он, отмахиваясь от птицы. Демон несколько раз низко пролетел над ним, прощально каркнул — и унесся к своду. У Генриха возникло странное впечатление, будто за птицей разворачивается красный след, похожий на струйку дыма. Однако телохранитель сознавал, что это — не что иное, как фантом, созданный его все еще разламывающейся от боли головой и жарким маревом пещеры. Он приказал охранникам поднять с пола безжизненный тюк, в который превратился Фуггер, прикидываясь напившимся до бесчувствия.

Когда его внесли в камеру калейдоскопа, Чибо на секунду оторвался от своих приготовлений и сказал:

— Что это был за шум?

— Птица, милорд. Они иногда протискиваются сюда через вентиляционное отверстие.

— Ну, чего же вы ждете? Кладите его на стол. Нет, не так, идиоты! Культей сюда. Ближе к тиглю.

Хотя запястье Фуггера давно потеряло чувствительность, он ощутил силу жара, исходящего от котла, наполовину погруженного в пол. Чуть приоткрыв глаза, он увидел лицо. Этого человека Фуггер никогда не встречал прежде. И в то же время он показался странно знакомым. Седые волосы выбивались из-под ермолки, падая на заострившееся, измученное лицо. Темные глаза тупо смотрели на него. Именно эти глаза, как представилось Фуггеру, он уже когда-то видел.

— Ну, Авраам, не начать ли нам? — заискивающе проговорил архиепископ. — И больше никаких сомнений, ладно? Конечно, несколько человек будут страдать, но эти несчастные и так едва живы. Зато множеству людей это принесет пользу. Философский камень совсем близко. Его тайна здесь, перед нами — в этой руке ведьмы и этом безруком человеке. Давай, ради вечной жизни.

Авраам что-то пробормотал и отвел взгляд.

— Ты увидишь, друг мой, ты увидишь! — Чибо махнул рукой охранникам. — Положите культю на тигель.

Руку Фуггера подняли и потянули к раскаленному тиглю. Он перестал притворяться спящим и начал пытаться отдернуть руку. Ему не удавалось это сделать: до тигля оставался дюйм, полпальца… Боль уже была нестерпимой.

— Нет! — завопил он.

В дверь темницы забарабанили, и кто-то начал громко окликать Чибо. По знаку своего господина охранники отпустили руку Фуггера.

— Ваше высокопреосвященство!

Это был Джованни, камердинер Чибо и управляющий его домом.

— Милорд, совет уже собрался. Они ждут вас наверху. Последние приготовления к Палио. Нам нужны ваши распоряжения.

Чибо посмотрел на бессвязно бормочущего Фуггера, потом — на Авраама, сидевшего с остекленевшими глазами.

— Ну что ж, — со смехом проговорил он. — Надо полагать, что долг превыше удовольствий.

По его знаку охранники убрали руку в бархатный мешочек, который затем положили в седельную сумку. Перекинув ее через плечо, охранник встал позади Чибо. Архиепископ спросил Авраама:

— Продолжишь без меня?

Старик наконец заговорил:

— В твое отсутствие я могу провести кое-какие опыты. Оставь однорукого субъекта со мной.

— Хорошо. — У двери калейдоскопа Чибо задержался и медленно обернулся. — Знаешь, Авраам, мне кажется, что мы подходим к этому делу неправильно. Конечно, мы — люди науки, но то, что лежит здесь, — тут он постучал по кожаной сумке, — эта нетленная плоть показывает свою дьявольскую природу. Поверь мне, я видел, что это так. — Он содрогнулся. А потом на его губах заиграла легкая улыбка, а глаза загорелись. Он продолжил: — Следовательно, к нашей работе следует привлечь силы, лежащие за рамками науки. — Он повернулся к телохранителю и церемониймейстеру. — Мы отслужим черную мессу. Здесь, сегодня ночью. Вы оба займитесь этим. Нам нужны будут все обычные участники. Предупредите мою любовницу. О, и найдите девственницу — если такие в Сиене еще остались.

Он удалился из стеклянной камеры в сопровождении Джованни и двух охранников.

Генрих шел более медленно, бормоча проклятья. Он думал:

«Я не богослов, но — черная месса? Разве это не мерзость в глазах Господа? И тем не менее Господь определил этому итальянцу быть Его истиной опорой, оплотом Церкви. Я принес клятву верности Господу и Чибо. Я должен повиноваться им во всем. Во всем!»

Он никогда не посещал черные мессы, однако не мог полностью от них отстраниться: ему приходится играть роль, возложенную на него представителем Христа. И все-таки, уходя из пещеры, Генрих принялся осенять себя крестными знамениями: он слышал, что на такие ритуалы являлись опасные существа. Злобные твари. Твари, от которых сильно пахло серой.

Когда дверь за ними захлопнулась, Фуггер снова поднял веки. Авраам не шевелился, устремив на пленника затуманившийся взор. Они молчаливо смотрели друг на друга. Единственным звуком было шипение расплавленного металла в тигле, далекое ворчание пламени и непрекращающийся стук капель воды.

Фуггеру показалось, что он знает, где раньше видел глаза старика. Если он не ошибся… Ну что ж, стоит рискнуть.

— Господин, — сказал он, — я пришел от вашего сына.

Выражение лица Авраама не изменилось. Возможно, он даже не слышал слов Фуггера.

— Ваш сын, господин. Он ждет за стенами этого дурного места. Он пытается вас освободить.

Авраам встал и шаркающей походкой направился к открытой двери стеклянной камеры. Он почти прошел через нее, когда Фуггер снова обратился к нему:

— Это правда. Ваш сын вас спасет.

Изможденный человек даже не обернулся, чтобы ответить:

— У меня нет сына.


* * * | Французский палач | * * *