home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5. ЧЕРНАЯ МЕССА

Далеко внизу, в глубинах земли, в залах, где не было дневного освещения, приготовления почти завершились. Из двух десятков факелов, укрепленных на стенах наружного помещения, осталось только четыре: на севере и юге, востоке и западе. Из церковных свечей снаружи стеклянной камеры горели только девять. Еще семь стояли на алтаре, установленном напротив дверей. На алтаре же воздвигли громадный золотой крест, закрепив его вверх ногами и погрузив вершиной в деревянный центр. Котел в камере, который все еще багрово светился от скрытого под ним пламени, освободили от его расплавленного содержимого, залив наполовину смесью из пряностей, виноградной водки и вина.

От сладко-пряных паров напитка у Фуггера отяжелели веки. Дважды он вздрагивал, возвращаясь к пугающей реальности из объятий желанного сна. Он наблюдал за тем, как Джованни приносит разнообразные атрибуты, как живые, так и неодушевленные, и укладывает их вдоль стеклянных стен. В другое время все происходящее пробудило бы в Фуггере интерес, поскольку он всегда отличался любознательностью. Однако сегодня эти вещи, и привычные и незнакомые, наполняли его чувством глубочайшего ужаса.

Скоро все было готово, и в темнице, в ее калейдоскопическом центре, наступила тишина, которую изредка прерывало чириканье связанной птицы. Авраам лежал на кушетке у стеклянной стены, погруженный в глубокое забытье. Худая рука закрывала его лицо. Архиепископ отсутствовал несколько часов, и за все это долгое время иудей не произнес ни слова. Еще несколько раз Фуггер пытался заговорить с ним о Бекке, но ответом служило только отрывистое отрицание. У Авраама нет сына. Нет! Нет!

Фуггер не мог сказать, как долго пришлось ждать. В этих подземельях времени не существовало. Чтобы не заснуть, он расхаживал по своей обширной темнице, пытаясь отыскать в неоглядных хрустальных далях хотя бы отсвет надежды. Однако окутанные дымом стены были сырыми и отвесными. Фуггер решился даже поднять деревянную крышку и заглянуть в люк. Стремительная подземная река неслась, закручиваясь в водовороты. Такое течение испугало бы и хорошего пловца, а для бедного однорукого немца оно означало верную гибель.

Единственным выходом из этих помещений был тот, откуда пленник пришел вместе со своим тюремщиком. Фуггер, наверное, уже в пятидесятый раз остановился у двери, разглядывая прочные дубовые доски, железные накладки и заклепки. «Единственная надежда — там», — думал он. И в этот момент он расслышал некий звук, который убил последнюю надежду. Пение. Фуггер узнал это пение. Латинская месса. Однако слова ее были отвратительно искажены, и в басовитых повторах зазвучала высокая, пронзительная нота отчаянного плача.

В замке заскрежетал ключ, и дверь медленно открылась внутрь. Пение стало громче, и Фуггер понял, что именно показалось ему таким отвратительным и странным. Он до сих пор не утратил своих знаний — во всяком случае, их достало, чтобы понять, что они делают, эти восемь фигур в низко надвинутых капюшонах, которые попарно медленно входили в пещеру, покачивая кадилами, наполненными горящим сандаловым деревом. Они пели, окутанные ароматическим дымом, — и это действительно была торжественная месса. Только вели они ее в обратном порядке.

Фуггер отшатнулся от сатанинской процессии и, отбежав в сторону, прижался к камню, словно тот мог растаять, а бедный пленник — исчезнуть в подземных недрах. В конце концов он тихо сполз вниз по стене и свернулся комочком, прижав ладонь и культю к ушам, чтобы не слушать.

Дьявол ходит по миру — это знают все. Необходимо оберегать себя от него, оберегать неустанно и бдительно. Ведь даже Лютеру, великому Лютеру, довелось столкнуться с дьяволом в Аугсбурге, и Лютер запустил в него Библией! А эти люди приглашают дьявола прийти к ним, зазывают его к себе пещеру! Фуггеру доводилось слышать, как осуществляются подобные приглашения. Теперь все приготовления обрели для него ужасающий смысл, который становился все яснее по мере того, как процессия входила в пещеру.

За закутанными поющими фигурами шествовала женщина, настолько же обнаженная и открытая, насколько те были закутаны и скрыты. Ее тело украшала только маленькая набедренная повязка из шелка. Пышная грудь поднималась и опускалась в такт размеренным шагам, таким же торжественным, как у монахов. Она то скрывалась под распущенными прядями длинных волос, то совершенно обнажалась. В каждом движении бесстыдного тела открывалась чувственность женской природы. Об этом же говорила и тайная улыбка под кожаной полумаской. Она сразу же напомнила Фуггеру ту скульптуру в фонтане. Это воспоминание и притягивало его, и отталкивало — и он не мог отвести взгляда. Ступая босыми ногами, женщина вошла в стеклянную камеру, пройдя мимо выстроившихся двумя рядами монахов, и заняла свое место перед алтарем.

Следовавшая за нею вторая женская фигура была полным ей контрастом. С ног до головы она куталась в белоснежную, незапятнанную ткань. Ноги ее были обуты в золотые сандалии, голову украшал венок из синих и желтых васильков. Несмотря на то что одежда полностью скрывала ее тело, Фуггер понял, что она еще не может считаться женщиной: худенькая девочка с бледным веснушчатым лицом, сплошь залитым слезами, которые текли непрерывно. Увидев, в какое место она попала, девочка заплакала еще отчаяннее.

Ее держал на руках мужчина в черных доспехах, который двигался с траурной медлительностью. Он был безлик — черное забрало скрывало его лицо. Маленькие кулачки стучали о закованную в броню грудь. Черный человек неумолимо шагал вперед, и попытки девочки освободиться были подобны трепыханью крылышек мотылька, столкнувшегося с ламповым стеклом. Мужчина в броне также вошел в калейдоскоп и прошествовал прямо к алтарю, где положил девушку перед перевернутым крестом. Когда его руки выпустили ее, она неожиданно успокоилась, но почти сразу же Фуггер понял смысл этой перемены. Это чувство было слишком хорошо ему знакомо: попавший в капкан зверь, парализованный страхом.

Мужчина в доспехах вышел из стеклянной камеры, взял Авраама с кушетки и положил его на пол внутри калейдоскопа. А потом он вышел в третий раз и, подняв руку в латной рукавице, поманил к себе Фуггера. Тот уже знал, кто его зовет: через прорези забрала он разглядел глаза Генриха фон Золингена. И некуда бежать. Нет никаких путей к спасению — только неизбежность. Поднявшись на ноги, Фуггер прошел мимо стражника в черных доспехах и обнаружил, что ступает в такт пению, которое при его появлении стало громче, а потом смолкло. Стеклянная дверь опустилась.

«Тринадцать, — подумал Фуггер, пересчитав присутствующих. — Боже милосердный, нас тринадцать. Святый Отче, защити своего раба».

Тишина, которую не нарушал даже плач девочки, длилась несколько мгновений, а потом ее прервал человек в капюшоне, стоявший первым. Он опустил кадильницу на пол, взял ореховый посох длиной в свой рост и три раза стукнул о пол железным наконечником посоха.

— «Тайная скрижаль!» — провозгласил из-под складок капюшона бархатный голос. — Обратимся к мудрости Гермеса Трижды Величайшего. Произнесем истинные слова бога Тота.

С этими словами Джанкарло Чибо сбросил с себя монашеское одеяние и остался обнаженным, если не считать куска шелка, обернутого вокруг его худой талии. Повернувшись лицом к своим приверженцам, он вскричал:

— Да воцарится зло!

— Зло! — разнеслось громовое эхо.

Еще семь сутан были сброшены, и монахи, оказавшиеся в таком же виде, как и их господин, начали собирать расставленные у стен предметы. Приготовившись, они встали кругом у котла. Обнаженная фигура их повелительницы стояла в центре, Чибо — справа от нее. Только девушка, окаменевшая от страха у алтаря, фон Золинген в черных доспехах, бесчувственный Авраам и испуганный Фуггер остались вне круга.

Круг начал медленно двигаться против часовой стрелки, встречь движению солнца. Когда обнаженная женщина снова оказалась напротив алтаря, она подняла над котлом мешок, перевязанный бечевкой. Там что-то крутилось и извивалось в жарких испарениях котла. Не обращая внимания на отчаянные рывки, женщина оставила мешок на месте и начала следующий круг, заклиная:

Жаба и гриб, под которым сидела,

Башка летучей мыши, отрезана от тела…

И с этими словами жрица бросила мешок в котел.

Мешок заискрился и вспыхнул, а его содержимое забилось и закричало, погружаясь в кипящую жидкость. В этот момент все подхватили:

Зелье дьявола, кипи!

К тебе взываем, Тот: приди!

В центре круга оказался следующий участник, щекастый монах с большой тонзурой. Бросая свой сверток, он воскликнул:

Белена, красавка, болиголов, паслен,

Опиум, несите нам не Богом данный сон!

И снова все хором произнесли:

Зелье дьявола, кипи!

К тебе взываем, Тот: приди!

Следующий занял место предыдущего, прочел заклинание и бросил свою ношу:

Мужская суть — мандрагоры корень,

Веер куртизанки, чумной саван черный!

Снова хор — и еще один куплет, который произнесли уже быстрее:

Жало гадюки, клык от тигра,

Потроха волчицы, что волчат не родила!

Круг ускорил движение. Вонь, поднимавшаяся от котла, в котором смешались животные и растения, обладающие магической силой, была пронзительной: от едкого дыма у Фуггера слезились глаза и текло из носа. Вращающиеся фигуры вызвали у него тошноту, и он уронил голову, стараясь не слушать, не слушать — и действительно сумел не услышать всего. Но когда зазвучал знакомый бархатистый голос, Фуггер невольно вновь открылся заклинанию.

Кровь дитяти, отнятого силой,

Освященная земля из свежей могилы…

Дьявольский хоровод вращался настолько стремительно, что его участники начали издавать крики страха и возбуждения. При последних словах Чибо, когда в котел полетел ком пропитанной кровью земли, поднялся общий вой. Казалось, что последний повтор произнес один голос:

Зелье дьявола, кипи!

К тебе взываем, Тот: приди!

В этот момент из котла вырвался огромный язык пламени. Хоровод резко остановился, его участники попадали на пол. Один обезумевший монах налетел на безмолвную фигуру в черных доспехах и отскочил, как мячик. Фуггер снова спрятал голову, когда на него упал другой монах.

Только один человек продолжал двигаться, высыпая на пол окрашенный песок, ложившийся широким кругом. Затем он поспешно заполнил круг изображением пятиконечной звезды. Внутри пентаграммы кровавым песком он вывел слова: «Етимирп олет».

Из бархатного мешочка вытряхнули нечто. Оно упало в центре начертанной песком звезды, на слова, написанные в обратном порядке.

— Етимирп олет! — крикнул архиепископ Сиенский. — Тело примите!

И, воззрившись на шестипалую руку Анны Болейн, участники шабаша начали призывать мертвеца.


* * * | Французский палач | * * *