home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 2. ОСАДА

— А более безопасного пути ты не знаешь? — спросил Жан у Фуггера.

Они уже три дня ехали по главной дороге, которая вела из Марсхейма на север. Три дня — а они едва смогли пересечь границу Баварии, да и то лишь благодаря тому, что Жан с Хаконом вспомнили кое-какие католические молитвы. Их хватило, чтобы убедить большой отряд стражников в том, что они — не еретики-лютеране.

По другую сторону от границы, в Вюртемберге, они в тот же день вынуждены были доказывать свою принадлежность уже к другой вере. И на площади маленького городка Фуггеру пришлось пересказывать учение Маленького Монаха недовольным и подозрительным подмастерьям.

— Будьте осторожны на северной дороге, — предупредил их один из допрашивавших, который оказался немного дружелюбнее остальных. Он многозначительно постучал себя по носу грязным пальцем. — Братство Башмака выслеживает отряды вроде вашего.

Позже Фуггер рассказал им о крестьянском восстании двадцать четвертого и двадцать пятого, которое проходило под знаком деревянного башмака, какие носит простонародье.

— В конце войны большинство перебили их бывшие хозяева, — добавил он, — но некоторые, похоже, все еще скрываются у перевалов.

— Может, мне удастся умиротворить их словами Корана. — Джанук в религиозных диспутах не участвовал.

Вот тогда-то Жан и задал свой вопрос относительно более безопасной дороги.

— Я знаю кое-какие лесные дороги, по которым почти никто не ездит, — признался Фуггер. — Но лесные дороги — странные, и езда по ним получается медленной.

— Никто не ездит так медленно, как мертвецы, — отозвался Жан. — Так что мы выберем твои странные дороги.

Однако очень скоро Жан пожалел об этом выборе. На главной дороге враги хотя бы видны: они держали в руках оружие и чего-то требовали. В темном лесу, среди теней, скрывались призраки. Они прятались за поросшими мхом пнями и стволами мертвых деревьев, в щупальцах, протянувшихся по покрытой прелым листом земле. Тропа по большей части была такой узкой, что ехать верхом было нельзя, и путники вели лошадей в поводу, спотыкаясь о корни деревьев, а длинные ветви сгибались над головами, заставляя людей сутулиться. Если и удавалось увидеть небо, то оно непременно оказывалось черным и угрюмым. Дождь постоянно стучал по кронам деревьев, но, казалось, никогда не проникал до земли. Свет был серым, а костерки, которые раскладывали по ночам, только притягивали темноту.

Все ушли в себя. Они только изредка обменивались отрывистыми словами. Мрак ночи не скрашивали рассказы. Страдали все, но сильнее всех — Хакон.

На пятый день после отъезда из Марсхейма у него началась «древесная лихорадка»: шагая перед своим конем, он начал что-то бормотать. На седьмой день он за каждым деревом уже видел троллей. А на восьмой схватил свой топор и бросился в лес, где начал рубить невысокий корявый дуб, который оскорбил его мать. Для человека, привыкшего к широким морским горизонтам, лесная глушь была невыносима.

В ту ночь, когда Хакон забрался высоко на ольху, пытаясь увидеть небо, оставив верного Фенрира выть у корней, Жан отвел Фуггера в сторону.

— Сколько еще это будет длиться?

— Недолго, — сказал Фуггер. — О нет, нет-нет, совсем недолго, правда ведь, мой милый Демон?

Ворон сдавленно каркнул, не потрудившись вытащить клюв из-под крыла.

— «Недолго» — это не тот ответ, какой мне нужен. — Жан внезапно разозлился, словно этот бесконечный лес был делом однорукого. — И почему ты снова начал болтать со своей птицей? Мне казалось, ты с этим покончил. — Он схватил пританцовывающую фигурку за шиворот и заставил остановиться. Однако ноги Фуггера продолжали чуть заметно шаркать по земле, а глаза перебегали с места на место. Жан постарался говорить мягче: — Дело только в лесу, Фуггер, или в том, что лежит за ним? Право, парень, мы все знаем, как трудно бывает возвращаться домой. Вот почему многие из нас так этого и не делают.

Однако Фуггер не слышал сочувствия в вопросе, не ощущал дружеского пожатия. Рука, что держала его за воротник, была твердой и холодной. И глядел он не в участливые глаза, а в злые зенки, жесткие как сталь, смотревшие на него с одутловатого, покрытого пятнами лица. И голос друга вдруг зазвучал как зазубренная сталь.

«Что ты натворил, Альбрехт? Где ты был эти семь лет?»

«Я потерял руку, отец. А потом — твое золото. А потом…»

— Фуггер! Фуггер! — Его энергично трясли. — Сколько еще нам ехать по лесу? Через сколько дней мы будем в Мюнстере?

— В лесу мы проведем еще один день и одну ночь. Мы приедем на место около полудня следующего дня.

— Хорошо.

Жан отпустил Фуггера, похлопал его по плечу и отправился помогать Джануку, который пытался уговорить Хакона слезть с дерева.

Фуггер уселся под серебристой березой и прижался щекой ко мху, который ковром расстилался у ствола.

Мюнстер! Он сам предложил его в качестве места встречи, когда Бекк заявила, что приедет к ним в Германию, как только Авраам будет в безопасности. Напрасно Жан уговаривал ее дожидаться их в Венеции — она не согласилась. Именно в тот момент Фуггер и предложил им свой родной город. Он сказал, что там их примут, дадут денег на дорогу и свежих лошадей. Но только он один знал истинную причину, по которой предложил именно этот город. Только так он и мог вернуться домой. «Посмотри, отец. Видишь, чего я достиг? Видишь, кто мои спутники? Послушай, как они отзываются о моих достоинствах, о том, как мужественно я вел себя во время испытаний, через которые мы прошли. Я — участник славного дела, которое совершается ради протестантской королевы».

Нет! Это не годится. На такое объяснение ответ может быть только один. И неважно, что Фуггер — взрослый мужчина, что он учился в университете, говорит на пяти языках и читает Библию по-гречески. Он потерял семейные деньги. Он не оправдал доверия семьи. И Корнелиус Фуггер, как всегда, поднимет руку к потолку, туда, где зазор между деревом и известью. И вытащит оттуда ореховый прут. Он высоко его поднимет и…


* * * | Французский палач | * * *