home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XII. Итальянская кампания

Екатерина II помогала всем крепостническим, реакционным государствам, воевавшим с республиканской Францией. Она готова была послать русские войска на помощь коалиции реакционных государств, и только внезапная смерть в 1796 году помешала ей осуществить эти замыслы.

Павел I выполнил то, что было задумано Екатериной. Он предоставил приют семитысячному корпусу французских эмигрантов, который был расквартирован на Волыни и в Подолии на полном иждивении русского правительства. В апреле 1798 года было объявлено о запрещении подданным республиканской Франции въезжать в Россию, а вслед за тем о конфискации находившихся в России французских товаров и кораблей.

Используя обострившиеся отношения между русским и французским правительствами, английское правительство сумело втянуть Россию в составившуюся антифранцузскую коалицию (Англия, Австрия, Турция, Неаполь).[105] В договоре с Англией участие России было прямо объяснено стремлением «действительнейшими мерами положить предел успехам французского оружия и распространению правил анархических; принудить Францию войти в прежние границы и тем восстановить в Европе прочный мир и политическое равновесие».

Русский флот под командой Ушакова отплыл в Средиземное море и занял Ионические острова. Одновременно было приказано снарядить двадцатитысячный корпус под начальством генерала Розенберга и двинуть его в Вену для присоединения к австрийской армии.

Встал вопрос: кого назначить главнокомандующим соединенными русско-австрийскими силами? Намечали принца Оранского, но он скоропостижно скончался; остальные кандидаты были известны понесенными ими от французов поражениями. Тогда глава английского правительства Питт, представлявший собой «мозг» коалиции, выдвинул кандидатуру Суворова. Австрийцы поддержали это предложение и обратились к Павлу, прося послать полководца, «коего мужество и подвиги служили бы ручательством в успехе великого дела».

В Европе уже давно считали Суворова единственным полководцем, который сможет успешно вести войну против французов. 25 января 1795 года гессенский надворный советник Вердье писал: «Русские только одни могут переменить нашу в немецкой земле войну. Суворова с 30 тысячами довольно; без него 60 000 мало… Фабий побеждал, удаляясь от сражения, а Суворов побеждает, наступая на неприятеля. Если бы наши немецкие войска имели начальником своим пол-Суворова, французы не прогнали бы их до Майнца… Суворовские курьеры всегда привозят известия о победах, а курьеры императорские спрашивают о позволении побеждать». Больше того: повидимому, уже предпринимались конкретные шаги. Так, П. В. Завадовский писал в ноябре 1794 года Ал. Р. Воронцову: «Австрийцы же, между тем, просят нелепаго, чтобы мы дали 40 тысяч войска и генерала Суворова на чужую издержку, против французов… Замашка ни с которой стороны ни у места и Тугут глупо бредит». Однако то, что в 1794 году казалось бредом, сбылось в 1799 году.

В первую минуту император даже был польщен просьбой иностранных правительств.

– Вот каковы русские – всегда пригождаются! – воскликнул он и тотчас отправил в Кончанское генерала Толбухина с рескриптом.

Тревожась, как бы старый фельдмаршал не отказался, Павел приложил к официальному рескрипту частное письмо. «Граф Александр Васильевич! Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а ваше спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы вашей времени, а у меня удовольствия вас видеть».

Беспокойство Павла было напрасным. Что значили для Суворова перенесенные обиды, когда перед ним открывалась манящая возможность снова стать во главе «чудо-богатырей» и сразиться с сильнейшей армией в свете! Уже давно он говорил:

– Я почитаю божеским наказанием, что до сей поры ни разу не встретился с Бонапартом.

И вот в перспективе встреча с ближайшими соратниками Бонапарта, а то и с ним самим.

Тоска, болезни, обиды – все было забыто. На другой же день он выехал в Петербург. Теперь поясница не мешала быстрой езде; через несколько дней Суворов был в столице.

Любопытная деталь: у главнокомандующего союзными силами не оказалось в тот момент денег на дорогу и пришлось занять 250 рублей у старосты.

Известие об этом вызвало живейшую радость в войсках, да и не только в войсках: толпы народа бегали за каретой Суворова. Его былая слава засияла еще ярче от окружившего ее после кончанской ссылки ореола. Павел держал себя с полководцем весьма предупредительно: он тотчас наградил его орденом и всячески подчеркивал свое благоволение. Придворная челядь устремилась к Суворову. В несколько дней он перешел от опалы к небывалому почету. Такие метаморфозы являются пробным камнем для человека, и надо констатировать, что это испытание Суворов выдержал блестяще. Он ни в чем не изменил себе: подобострастие придворных отскакивало от него; голова его осталась холодной, а сердце не очерствело.

В суматохе военных приготовлений, в чаду лести фельдмаршал получил полуграмотное письмо от некой старушки Синицыной; ее сын офицер был сослан Павлом «навечно» в Сибирь. Не найдя нигде защиты, Синицына обратилась к Суворову. Он немедленно отозвался: «Милостивая государыня! Я молиться богу буду, молись и ты – и оба молиться будем мы. С почтением пребуду ваш покорный слуга». На языке Сунорова это означало, что он постарается спасти офицера. При первом удобном случае он ходатайствовал перед Павлом за человека, которого никогда не видел в глаза, и добился полного прощения его.

Для тех, кто не понимал глубокого смысла суворовских «чудачеств», его поведение в этот приезд представлялось необъяснимым: он не терял больше шляпы, не цеплялся шпагой за дверцы кареты, не заболевал во время разводов. Но все это было вполне естественно: теперь не было уже нужды в его протесте, а раздражать попусту императора он вовсе не собирался. Однако он ни в чем не уклонился от прежних позиций. Капитулировать пришлось Павлу, который заявил Суворову:

– Веди войну по-своему, как умеешь.

В устах деспотичного императора это были необычайные слова; надо полагать, они дались ему с немалым трудом, и, быть может, память о них послужила через год одной из причин новой, и последней, опалы полководца.

Однако, давая на словах Суворову «полную мочь», Павел в то же время готовил для него путы. Генералу Герману было доверительно сообщено императором: «Венский двор просил меня начальство над союзными войсками вверить графу Суворову. Предваряю вас, что вы должны будете во все время его командования иметь наблюдение за его предприятиями, которые могли бы повести ко вреду войск и общего дела, когда будет он слишком увлекаться своим воображением, заставляющим его иногда забывать все на свете».

К счастью, Германа вскоре перевели в Голландию, где он, командуя отборными полками (в том числе суворовскими фанагорийцами), потерпел целый ряд сокрушительных поражений от французов.[106]

Суворов покинул Петербург в конце февраля. По пути в Вену он сделал остановку в Митаве, где проживал бежавший из Франции претендент на французский трон – будущий король Людовик XVIII.

Дело не обошлось без «странностей». Фельдмаршал зашел в солдатскую казарму, пообедал к вящему ужасу своих провожатых из одного котла с солдатами и затем поехал во дворец к королю-претенденту.

Людовик впоследствии отзывался о Суворове, как о великом военном гении, но наряду с этим рассказывал про его «причуды, похожие на выходки умопомешательства, если бы не исходили из расчетов ума тонкого и дальновидного»; этот отзыв делает честь проницательности Людовика.

Кроме Митавы, Суворов остановился ненадолго в Вильно. Там стоял его любимый Фанагорийский полк. Старый полководец побежал по рядам, подзывал знакомых солдат, целовался и разговаривал с ними. Гренадер Кабанов выступил вперед и от имени всех солдат просил взять полк в Италию Суворов был растроган, но ответил, что без императора не может этого сделать.

14 марта он прибыл в Вену. Начиналась итальянская кампания.

Приезд Суворова всколыхнул всю Вену. Огромные толпы теснились перед окнами русского посольства, где остановился знаменитый полководец. Из уст в уста передавали, что в отведенных Суворову комнатах не оставлено ни одного зеркала и предметов роскоши, что в качестве постели для русского фельдмаршала привезли охапку сена, что он встает до рассвета и в 8 часов утра уже обедает. Все эти толки были верны. Суворов и в австрийской столице ни в чем не изменил своих привычек. Отчасти здесь был свой умысел – «расчеты ума тонкого и дальновидного», как выразился Людовик XVIII. Суворов давал понять тем, кто его призвал, что во всем остается верен себе. Он знал, что в Вене его постараются лишить свободы действий, и не ошибся в этом.[107]

Все военные вопросы в австрийской армии решал придворный совет – гофкригсрат. Даже в ту пору, когда во главе его стояли люди с громкой боевой славой – Монтекукули, Евгений Савойский, – гофкригсрат приносил больше вреда, чем пользы. Когда же распоряжаться в совете стала военная бездарность вроде премьер-министра барона Тугута (1734–1818),[108] вредное влияние гофкригсрата, пытавшегося во всех мелочах управлять из Вены армиями, находившимися на расстоянии многих сотен верст, достигло исключительных размеров.

Ходить на помочах Суворов вообще не желал, тем более на австрийских. Он отказался посетить Тугута, объяснив этот отказ так: «Куда мне с ним говорить? Он моего не знает, а я его дела не ведаю». Когда к нему явились члены гофкригсрата, он отказался изложить им свой план кампании, сказав, что рассудит обо всем на месте. Тогда австрийцы привезли собственный план, предусматривавший оттеснение французов до реки Адды. Суворов перечеркнул его накрест, заявив:

– Я начну с Адды… А кончу, где богу будет угодно.

Разумеется, у него имелся уже план войны. Но Суворов всегда составлял свои планы в общих чертах, моментально видоизменяя их в зависимости от обстановки. Было здесь и еще одно соображение, которое он высказал своим приближенным:

– Если гофкригсрат узнает мои намерения, то через несколько дней о них будут знать и французы.

Это не были необоснованные слова. Фукс, секретарь Суворова (бывший в то же время агентом тайной экспедиции), писал: «Я сам нашел в бумагах у взятых в полон французских генералов подробнейшие сведения о предположениях австрийских, из Вены им сообщенные». Французские шпионы выкрали в Вене план движения корпуса Розенберга, и если бы Суворов не двигался гораздо быстрее, чем предполагалось, французы успели бы подготовиться гораздо лучше.

Опасение перед происками французских шпионов показывает, с какой серьезностью подходил Суворов к своим новым противникам.

Годы 1793–1799 были годами ошеломляющих побед французских армий. Оборванные французские солдаты несли на штыках своих новые идеи, всемирные лозунги свободы, равенства и братства. Воодушевленные этими идеями, взрывавшими закостенелые устои феодальных государств, французы сражались с невиданным энтузиазмом.

Правда, к концу XVIII века, во времена Директории и Бонапарта революционные войны Франции стали превращаться в войны захватнические. Впоследствии, когда Бонапарт сделался императором, процесс превращения оборонительных войн французской республики в захватнические достиг полного завершения.

«…войны великой французской революции начались как национальные и были таковыми. Эти войны были революционны: защита великой революции против коалиции контрреволюционных монархий. А когда Наполеон создал французскую империю с порабощением целого ряда давно сложившихся, крупных, жизнеспособных, национальных государств Европы, тогда из национальных французских войн получились империалистские, породившие в свою очередь национально– освободительные войны против империализма Наполеона».[109]

Но в 1799 году французская армия была очень сильна – и в идейном и в организационном отношении. Во главе французских войск стояли талантливые военачальники, выдвинувшиеся благодаря своим дарованиям, а не вследствие знатности рода. Революция же создала новую военную систему; армии были легки и подвижны, они не везли с собой громоздких, обозов, а питались за счет местных средств. В условиях непрерывных боев, когда не было времени обучать солдат сложному маневрированию, стали часто применять энергичный удар холодным оружием; вместо линейного строя применялся строй глубоких колонн и цепей. Старая тактика, осмотрительная, робко выжидающая, сменилась бешеным натиском; французы с бестрепетной храбростью, часто истомленные и голодные, предпринимали атаки, стремясь прорвать фронт либо обойти расположение неприятеля. «Ничего не сделано, пока остается хоть что-нибудь сделать», было девизом французских командующих, и к этому присоединялся другой девиз: «Делать каждое усилие так, как будто бы оно было последним». И старые армии были способны на подобное напряжение, но только изредка и ненадолго: французы возвели исключение в правило, и в результате старые армии терпели одно поражение за другим.

Только одна система обладала такой же силой: то была суворовская система. В тактическом отношении Суворов уже давно комбинировал линейный строй с колоннами; что еще важнее – он противопоставил французам такую же энергию, бесстрашие, подвижность и способность к лишениям.

Питт недаром настаивал на посылке Суворова. Старая тактика обанкротилась, но в суворовской тактике были предвосхищены все главные преимущества французов.

Выполнители этой тактики, русские солдаты, были воспитаны своим полководцем так, что и у них каждое усилие производилось с максимальным напряжением сил, и они дрались всегда по выражению Суворова, «как отчаянные… а ничего нет страшнее отчаяния». Иностранцы недаром отзывались, что русские батальоны «обладали твердостью и устойчивостью бастионов».

Предстояла гигантская борьба, и Суворов был далек от недооценки своего противника.

Нелегкая задача его становилась еще гораздо более трудной оттого, что большую часть вверенной ему армии составляли австрийские войска, а военная система австрийцев была в корне иной. Типичные представители «методизма», австрийцы силились все многообразие сражения вместить в узкие рамки кабинетной диспозиции. «Die erste Kolonne marschiert»,[110] как осмеивал много лет спустя эту систему Лев Толстой. Австрийцы предпочитали быть побитыми, но по правилам военной науки. Суворов же делал выбор в пользу «знатной виктории», хотя бы и противоречащей теории. Австрийцы избегали крупных потерь, уклоняясь от сражения, а русский полководец не признавал «ретирады» и считал, что часто кровавый бой есть кратчайший путь к миру.

В своих обращениях к солдатам он пояснял, что случилось «большое злое дело», что «бездарные и ветреные французишки» своего короля «нагло до смерти убили», и вследствие этого возникла война.

В какой-то мере он, несомненно, и сам верил в подобное объяснение причин войны. Австрийское же правительство стремилось «ниспровергнуть беззаконное правление» во Франции в целях обеспечения феодально-консервативного режима в Австрии; при этом оно ставило перед собой непосредственно захватническую цель: завладеть рядом итальянских провинций. Суворов был неподходящим партнером в этой игре, и австрийцы соответственно с этим определили отношение к нему.

Суворовский план кампании против могущественного противника отличался исключительной глубиной и целеустремленностью и может служить прекрасным образцом его стратегии. Австрийский император ставил перед ним задачу обезопасить австрийские владения в Италии и территорию самой Австрии. Но Суворов смотрел на предстоящую кампанию иначе: как на необходимый первый этап борьбы, как на подготовку решительного удара, который должен перенести военные действия к берегам Сены. Суворов имел в виду организовать в дальнейшем общее наступление на Францию и привел в соответствие с этой главной своей идеей все мероприятия. Наступление в Италии должно было отвлечь силы неприятеля из Швейцарии и из долины Рейна и тем содействовать активности союзников на этих театрах войны. Исходя из этого, Суворов выбрал главное операционное направление на Брешию – Милан: захват Милана означал перерыв сообщений между французскими армиями, действовавшими в Италии и в Швейцарии; Суворов же устанавливал связь с рейнской и швейцарской группировками австрийцев (в Швейцарии имелся русский корпус) и одновременно приближался к Савойе, через которую он намеревался совершить вторжение во Францию.

Наконец все процедуры были проделаны, и после десятидневного пребывания в Вене старый фельдмаршал выехал в действующую армию.



* * * | Александр Васильевич Суворов | * * *