home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


9. «I am not naive, you know…»

Легко понять как восторги «левых» по поводу «перестройки», так и их радость по поводу несостоявшейся революции — для них с самого начала не было альтернативы «детанту», а сохранение у власти партийной «элиты» при видимости демократии вполне соответствовало их желаниям. Только такой вариант и мог прикрыть их соучастие в преступлениях режима, при котором режим не оказывался бы преступным или, в крайнем случае, выглядел бы «исправившимся». В этом смысле Горбачев был для них находкой — если бы он не существовал, его следовало бы выдумать.

В сущности, так оно и было: «реформатора», «либерала», «демократа» Горбачева выдумала западная левая «элита» с подачи советской дезинформации. Вспомним: тот же самый образ «либерала» и «реформатора» начали уже было создавать Андропову, когда он пришел к власти в 1983 году; но Андропову не повезло со здоровьем, и он умер, не получив Нобелевской премии мира. Горбачев просто был моложе и здоровее своего учителя и покровителя — в этом все их отличие. Окажись у Андропова здоровые почки, быть бы ему кумиром прогрессивного человечества, а весь мир, затаив дыхание, следил бы за его «мужественной борьбой с консерваторами» в политбюро. Его, а не Горбачева, провозгласил бы журнал «Тайм» человеком десятилетия, «Коперником, Дарвином и Фрейдом коммунизма в одном лице», и толпы западных баранов восторженно блеяли бы: «Юрий! Юрий!» — вместо: «Горби! Горби!»

В сущности, какая разница — Горбачев или Лигачев, Андропов или Черненко? Дело ведь не в способностях советских вождей, а в наличии мощных сил «мира, прогресса и социализма» на Западе, для которых «выживание идеи социализма» было вопросом выживания их самих. Благодаря им мир и погрузился в «посттоталитарный» абсурд вместо выздоровления от коммунистической чумы. Пока они дружно спасали своего кумира от его собственного народа, никакая настоящая, «неконтролируемая» оппозиция, способная сместить номенклатуру и стабилизировать положение, сформироваться не могла. Не нашлось сил у обезглавленного, задуренного «гласностью» народа противостоять мнению всего мира «Мнение Запада» стало для него абсолютным и единственным критерием правды в то смутное время фантастической лжи. И откуда ему было знать, что и это «мнение» подтасовано идейными братьями их тюремщиков? При отсутствии политического опыта — где ж им было понять, что промедление смерти подобно: спасать надо или страну, или чужую «идею», а затянувшаяся агония режима сделает выздоровление страны почти невозможным. Семь лет, потерянные на партийную перестройку да на «поддержку Горбачева», — ох, как потом аукнутся!

Однако успех «гласности и перестройки» никогда не был бы столь полным, а эффект их — столь катастрофичным для всего мира, если бы всеобщая эйфория не парализовала и консервативные круги Запада. Понять причины этого паралича гораздо труднее, тем более что к целому ряду ведущих консервативных политиков выражение «паралич» вряд ли подходит. Мы все помним, что одним из наиболее ранних и последовательных сторонников Горбачева была, например, Маргарет Тэтчер, объявившая его человеком, с которым она «может делать бизнес», еще до его прихода к власти. Спрашивается, неужели политик такого класса, да еще посвятивший свою жизнь борьбе с социализмом в своей стране, не видел той простой истины, что ее новый друг делает ровно противоположное? Или хотя бы того, что генеральный секретарь ЦК КПСС — не царь, а коммунистический режим — не монархия и, стало быть, каковы бы ни были его личные наклонности, «бизнес» придется делать не с ним, а со всем коммунистическим режимом?

Между тем, это не было оговоркой со стороны г-жи Тэтчер. Ее лояльность лично Горбачеву заставляла ее впоследствии говорить и делать удивительные вещи. Помню, я ушам своим не поверил, услышав в 1988 году ее выступление по Би-Би-Си, транслировавшееся напрямую в СССР. Как раз только-только отменили глушение, и вот советские люди, и без того уже напрочь замороченные «гласностью», услышали из уст «самой популярной женщины в СССР» о том, что «отход от старомодной формы коммунизма (…) это историческая перемена». И в чем же эти исторические перемены видела легендарная «железная леди» А вот недавняя партийная конференция в Москве была, оказывается, «веха в истории свободы слова», потому что «те, кто выступал с трибуны, уже не всегда говорили „по бумажке“, а иногда непосредственно высказывали то, что чувствовали».

Более того, словно не помня о существовании советской «империи зла», она буквально призывала различные народы СССР оставаться «лояльными к Советскому Союзу как нации народностей», удовольствоваться некоторой культурной и религиозной автономией, как это делают различные племена в Нигерии. И это говорилось в то время, как уже шло наступление на суверенитет прибалтийских республик, включения которых в состав СССР ни Британия, ни США никогда не признавали.

Увы, Тэтчер не была исключением. Даже президент США Рональд Рейган, человек, для которого имя Ленина было всю жизнь анафемой, не преминул похвалить Горбачева за «возвращение на ленинские пути». И тоже в радиовыступлении, передававшемся на СССР. А уж его преемник Джордж Буш со своим госсекретарем Джимом Бейкером перещеголяли всех, до последнего дня сопротивляясь неизбежному распаду СССР.

«Да, я думаю, что могу верить Горбачеву, — заявлял Джордж Буш журналу „Тайм“ как раз тогда, когда Горбачев уже начал терять контроль, окончательно запутавшись в собственной лжи. — Взглянув ему в глаза, я оценил его по достоинству… Этот глубоко убежден в том, что делает. У него есть политическое чутье…».

Примечательно, что сама эта фраза совершенно алогична: ведь если ваш оппонент действительно «глубоко убежден в том, что делает», то из этого вовсе не следует, что ему можно доверять. В конце концов, и Гитлер был «глубоко убежден в том, что делает». Но даже и мысли о том, что их цели противоположны, не приходило в голову Джорджу Бушу. Не удивительно, что при такой прозорливости президента США их встреча в верхах на Мальте сильно напоминала вторую Ялту: во всяком случае, после нее госдепартамент США неизменно расценивал растущее давление СССР на Прибалтику как «внутреннее дело СССР». И даже за два месяца до распада Союза, будучи с визитом в Киеве, Буш уговаривал Украину не отделяться.

Насколько администрация Буша не понимала советской игры в Европе, видно хотя бы из ее позиции в вопросе о воссоединении Германии. Так, поспешивший в Берлин сразу после падения стены госсекретарь Бейкер расценил это событие как демонстрацию Горбачевым «необыкновенного реализма. И президенту Горбачеву надо воздать должное, так как он первым из советских руководителей имел смелость и прозорливость позволить отменить политику репрессий в Восточной Европе».

И, видимо, в благодарность за это, главной заботой Бейкера было уважить «законную озабоченность» своего восточного партнера — всячески замедлить процесс воссоединения.

«…в интересах общей стабильности в Европе движение к воссоединению должно носить мирный характер, оно должно быть постепенным, осуществляясь шаг за шагом».

Предложенный им план был полной катастрофой, ибо полностью соответствовал советской схеме создания «общеевропейского дома»: сначала предполагалось укрепить Европейское Сообщество, Хельсинский процесс, продвинуть дальнейшую интеграцию Европы. Все это, разумеется, не торопясь, «шаг за шагом», в расчете на годы.

«И с возникновением этих перемен, по мере того как будет преодолеваться раздробленность Европы, постепенно произойдет и воссоединение Германии и Берлина в условиях мира и свободы».

Более того, даже не проконсультировавшись с Бонном, он кинулся в Восточную Германию на встречу с новыми марионетками Кремля, чтобы «объявить о намерении США попытаться поднять авторитет политического руководства Восточной Германии и предупредить появление политического вакуума, который мог бы вызвать бурное стремление к воссоединению». И это — в январе 1990-го, т. е. незадолго до выборов в ГДР, фактически решивших ключевой вопрос: на советских условиях объединится Германия или на западных. По счастью, восточные немцы были менее «терпеливы» и более разумны: отлично понимая, с чем имеют дело, они взяли да и проголосовали за немедленное воссоединение, невзирая на Бейкера и на давление всего мира.

Говорю — по счастью, ибо иначе жить бы нам всем теперь в единой социалистической Европе под диктатом Москвы, служить «промышленной базой мирового социализма». По крайней мере — до полного краха СССР. Да ведь и все развитие событий могло пойти иначе, если бы этот гамбит удался Горбачеву: и в самом СССР процесс распада мог существенно замедлиться, опираясь на «стабилизацию» в Европе и перекачку из нее средств. Спрашивается: почему же Запад, США со своей вроде бы консервативной, даже антикоммунистической администрацией так жаждали этой «стабилизации», а попросту сказать спасения советского режима?

Допустим, Бейкер был неграмотный, напыщенный, самовлюбленный дурак, мечтавший о каких-то глобальных структурах «от Ванкувера до Владивостока», зодчим которых он станет («доктрина Бейкера»). Помню, на одной конференции я даже предложил ввести единицу измерения политической безмозглости — «один бейкер» (рядовой «человек с улицы» измерялся бы в «миллибейкерах»). Он даже в разгар кровавого советского шоу в Бухаресте на Рождество 1989 года заявил, что отнесется «с пониманием, если СССР введет свои войска в Румынию, чтобы помочь восставшим противникам Чаушеску». А новую, просоветскую политику США после встречи в верхах на Мальте он объяснял тем, что «Советский Союз изменил свою позицию, отойдя от политики подавления и диктата к политике демократии и перемен». Это говорилось в тот момент, когда советская армия громила демократическую оппозицию в Баку, положив там несколько сот человек (к чему Бейкер тоже отнесся «с пониманием»). Но ведь Бейкер был не одни, а простой глупостью это не объяснишь. В том-то и трагедия, что такую же безмозглую позицию занимали тогда практически все западные правительства, в том числе и консервативные.

И правда, даже Рональд Рейган, столь успешно начавши экономическую войну против СССР, практически свернул ее во второй срок своего президентства, особенно с 1987 года. Словно не веря собственному успеху, и Рейган, и Тэтчер принялись играть в несвойственные им игры «поддержки реформаторов» в Кремле, даже не задаваясь вопросом — откуда они там взялись? Сами собой отпали ограничения на утечку технологии, на займы и кредиты. К концу 1987 года OECD отмечала: «в настоящее время ежемесячный долг СССР достиг 700 млн. долларов», а общий долг советского блока вырос с 1984 года на 55 %.

«Как это ни удивительно, по мере возрастания долга условия его выплаты становятся мягче (…) средний процент выплаты долга Советским Союзом упал с 1 до 0,15 пункта выше лимита Либора. Бразилия выплачивает не меньше 0,75 пункта выше лимита Либора».

Президент Буш и его администрация лишь продолжили эту тенденцию «сползания в детант», доведя ее до логического абсурда, когда Горбачева уже «спасали» от народа: от шахтеров, от демонстраций демократической оппозиции, от порабощенных коммунизмом наций, требовавших своей независимости. Как и войну в Персидском заливе, «холодную войну» прекратили чуть раньше, чем требовалось для победы, оставив всех нас в худшем из возможных вариантов: и злодейский режим недобит, и страна разрушена, а у деморализованного народа уже нет сил, чтобы завершить недоделанное. Да в чем-то и еще хуже — по крайней мере, курдам не приходится выслушивать сказок о спасителе человечества Саддаме Хусейне, а этому последнему все-таки не додумались дать Нобелевскую премию мира…

Так что же произошло с нашими бывшими союзниками по борьбе с «детантом», с убежденными, казалось бы, антикоммунистами? Новинка кампании «гласности и перестройки» заключалась в том, что партия, которая 70 лет строила свою власть на основе коммунистической догмы, спасала теперь эту власть, демонстрируя «антикоммунизм». Это и было рассчитано на антикоммунистов, которым Кремль как бы предлагал на заказ любые изменения. Запад же ломал голову: что бы еще такое от них потребовать?

«Пусть сперва выпустят Сахарова, освободят политзаключенных, тогда и поговорим».

Выпустили. Освободили.

«Теперь пусть уйдут из Афганистана».

Ушли.

«Ну, если они издадут Солженицына, тогда действительно…»

Издали.

Просто чувствовалось, как тяжело, с натугой работают мозги западных мыслителей, пытаясь нащупать критерий отличия нормальной страны от тоталитарного режима. Оказалось вдруг, что никто об этом раньше не задумывался, и каждый из них изобретал теперь свой критерий, удовлетворив который Москва получала себе еще одного союзника. Наконец, высказалась и команда президента Рейгана, по тем временам считавшаяся самой «оголтелой»:

«Пусть сломают Берлинскую стену».

Что ж, сломали и стенку.

Трагедия нашего времени в том и состояла, что если одна часть человечества отлично понимала суть коммунистической идеи (но сочувствовала ей), другая, якобы ей враждебная, сути дела не понимала, принимая симптомы болезни за самое болезнь. Людей, понимавших, что сама коммунистическая идеология является источником зла, что не потому режим бесчеловечен, что преследует людей за убеждения, оккупирует соседние страны и угрожает всему миру, а, наоборот, делает все это потому, что он бесчеловечен, — были считанные единицы. Но и они, в силу этого обстоятельства, не принадлежали к истеблишменту. Они считались такими же отщепенцами, «экстремистами», как и мы, а наше совместное влияние в годы «перестройки» приближалось к нулю. Ну что мы могли? Написать еще одну статью, которую, может быть, и напечатают наряду с десятками статей, восхваляющих «перестройку»? Условия здешней жизни уравнивают тебя и с шарлатаном, и с явным советским агентом: у него мнение, и у тебя — мнение Различия между мнением и знанием у них не существует.

Между тем, истеблишмент — и «левый», и «правый» — жил по своим правилам, не позволявшим слишком отклоняться от «консенсуса», от необходимости быть переизбранными (у политиков) или взаимоуважаемыми (у общественных деятелей, академиков, журналистов). Этот давно прогнивший, пошлый мирок живет «золотыми правилами», а не мозгами: позицию по отношению к коммунизму определяли здесь не тем, верна она или нет, а тем, насколько она «умеренная». Орды шарлатанов-советологов, «кремлинологов» сделали себе карьеру на высосанных из пальца рассуждениях о том, кто в Кремле «ястреб», а кто «голубь», кто «реформатор», а кто «консерватор». И не меньшие орды ничуть не меньших шарлатанов жили за счет ублюдочного «процесса контроля над вооружениями», хоть всякий и понимал, что не в оружии дело, да и не знал никто толком, сколько его у Советского Союза. Я уж не говорю об армии профессиональных дипломатов, для которых высшая ценность на земле «стабильность» любой ценой (пусть и ценой свободы), а главная задача в жизни — «улучшение отношений» (пусть хоть с дьяволом).

Да, наконец, будучи сами истеблишментом, «элитой», не могли они не чувствовать некого родства с советской «элитой», с советским истеблишментом. По меньшей мере, он им был понятней, ближе, удобней, чем неконтролируемые толпы народа, тем более — чем мы, «экстремисты».

«Лучше жить с дьяволом, которого ты знаешь, чем с таким, которого не знаешь». Вот и вся их мудрость. Но ведь любой, даже самый честный политик вынужден считаться с этим стадом пошляков и приспособленцев: без него и править нельзя. Так вот и вышло, что, если «левый» истеблишмент отлично ведал, что творит, «правый» не нашел, что возразить. Даже Рональд Рейган, при всей своей инстинктивной ненависти к коммунизму, не нашел, что ответить, когда ему сказали:

«А если Горбачева действительно завтра снимут, как Хрущева, и все вернется к брежневским временам? Весь мир будет проклинать нас за то, что мы его не поддержали».

Увы, при ближайшем рассмотрении настоящих антикоммунистов, сполна понимавших, с чем мы имели дело, на Западе оказалось даже меньше, чем в Советском Союзе. Внутренне, в глубине души, мир уже давно капитулировал, примирился с мыслью о неизбежности «мирного сосуществования» со злом, приспособился к сожительству и даже не верил, что оно может кончиться. В лучшем случае надеялись на «смягчение» режима, на его «либерализацию», т. е. на чудесное появление в Кремле либерального «царя-реформатора». Вот и купились на приманку, когда ее им подсунул мудрый ЦК. Не случайно так упорно не хочет теперь выяснять человечество, что же все-таки произошло. Не хочет ни расследований, ни документов из архивов Кремля, ни признаний-мемуаров бывших палачей: каждый знает, что ничего лестного для себя не обнаружит. И даже теперь, всем фактам вопреки, предпочитают повторять очевидную ложь о смелом реформаторе Горбачеве, избавившем человечество от ужасов коммунизма. Так спокойнее, уютней…

Однако, скажут мне, не все ж такие. Вот, к примеру, «железная леди» неужто и она не лучше? Не может быть, чтобы и она тоже примирилась, капитулировала перед коммунизмом: совсем это не согласуется с ее образом. И правда, не согласуется. Вопрос этот мучил и меня все семь лет перестройки и даже после нее. Попытки с ней спорить, что-то объяснять были, однако, совершенно бессмысленны: она просто отказывалась слушать. А при упоминании имени Горбачева, лишь произносила, гордо вскинув голову, как сказала бы мать о своем дитяти:

— Разве он не изумителен?

И тут же прекращала разговор. Но я не унимался, и при каждой новой встрече опять возвращался к больной теме. Для меня это стало чем-то вроде идеи-фикс. Наконец уже в 1992 году, копаясь в архивах ЦК в Москве, я случайно набрел на документ 1984 года о предоставлении советской помощи бастующим английским шахтерам. Нового в нем было мало — и так все знали, что СССР перевел им в критический момент забастовки миллион долларов. Точнее, сам факт и тогда был известен, но считалось, что помощь оказывают советские профсоюзы своим братьям по классу. Теперь же, просматривая документ, я мог убедиться, что решение, конечно, принимал ЦК, а в числе подписавших его был, разумеется, и Горбачев — тогдашний второй секретарь ЦК, без подписи которого ни одно решение принято быть не могло.

Естественно, возвратясь в Лондон, я поспешил к Тэтчер, предвкушая эффект. Зная, как важна была для нее забастовка шахтеров 1984 года, из-за которой вполне могло пасть ее правительство, я и не сомневался, что наконец попал в точку. Действительно, увидев подпись своего друга, она побледнела:

— Когда это подписано? — потребовала она. Я указал на число.

— Это даже хуже, — сказала она тихо. — Я спрашивала его об этом как раз в то время, и он сказал, что ничего об этом не знает. То был мой долгожданный миг торжества:

— Трудность «делать бизнес» с коммунистами в том и заключается, что у них есть отвратительная привычка врать прямо в глаза, — произнес я медленно и отчетливо, смакуя каждое слово.

Настала долгая пауза. Пожалуй, слишком долгая.

— I am not naive, you know… (Я, вы знаете, не наивна…) Так в готовившейся тогда к печати книге ее мемуаров, в соответствующем месте, появилась загадочная сноска:

«В действительности я с тех пор видела документальное свидетельство того, что он (Горбачев) все прекрасно знал и был среди тех, кто принял решение о деньгах».


8.  Хроника краха | Московский процесс (Часть 2) | 10.  Союзники